Часть 9

Меня резко подняли с земли, выкручивая руки так, словно пытались вырвать их из плеч. Я не сопротивлялся — не было никакого смысла бороться с этим стадом перепуганных мальчишек. Мои пальцы всё ещё дрожали от возбуждения боя, а губы горели от солоноватого привкуса крови Сюаня. — Заприте его! — рявкнул мастер Цао, и тут же несколько пар сильных рук толкнули меня в сторону ближайшей тренировочной комнаты. Её двери захлопнулись за моей спиной с тяжёлым глухим стуком. Снаружи сразу начался шум — возбуждённые голоса, перешёптывания учеников, ругань наставников. Я остался стоять в темноте, глядя на стены этого жалкого помещения. В комнате было тесно и пыльно. Пахло потом, маслом для оружия и старой древесиной. Узкое окошко едва пропускало свет, позволяя разглядеть на стенах изрезанные клинками отметины от бесчисленных тренировок. Я медленно прошёлся вдоль них, коснулся пальцами глубоких борозд. От этого места веяло убожеством и бедностью. В прошлой жизни, помнится, даже тренировочные комнаты казались мне более достойными. Или это просто память играла со мной злую шутку? Я присел на холодный пол, скрестив ноги. Тело ныло после драки, а в крови бушевала непривычная для этого тела сила. Я закрыл глаза, стараясь привести дыхание в порядок. Тёмные, липкие мысли кружились в голове, вызывая странную улыбку. Они меня боятся. Эти жалкие дети, считавшие меня ничтожеством, теперь перешёптываются, озираются через плечо, словно опасаясь, что я вот-вот выйду и снова брошу кого-то из них на землю, вцепившись зубами в горло. Это чувство превосходства было упоительным, сладким, почти осязаемым. Прошло несколько часов, прежде чем двери комнаты распахнулись вновь. Меня подняли на ноги и грубо повели по двору. Ученики расступались, словно боялись заразиться безумием, исходящим от меня. Я ловил на себе взгляды полные страха, смешанного с отвращением, и едва сдерживал улыбку. Они вспомнят этот день навсегда. Зал наказаний встретил меня сумраком и холодом. Предо мной предстала убогая комната с потемневшими от времени стенами, потертыми коврами и старыми свитками, покрытыми пылью. На возвышении сидели трое старейшин. Их одежды были строгими и тёмными, но не скрывали того факта, что передо мной были вовсе не древние мастера, а просто назначенные смотрители, лишённые былой силы клана. Старейшина Чжан, сидевший в центре, смотрел на меня с явным отвращением. — Линь Шао, — голос его звучал холодно и непримиримо, — Ты осознаёшь тяжесть своего поступка? Ты напал на ученика клана, едва не убил его, словно животное. У тебя есть хоть какое-то оправдание? Я встретил его взгляд, не отворачиваясь, чувствуя, как в душе вновь вспыхивает тёмное удовольствие от происходящего. — Оправдание? Я защищал свою честь. Линь Сюань первым оскорбил меня и моё происхождение. Или клан больше не карает за подобные проступки? Второй старейшина, мужчина с узким и острым лицом, нахмурился и тихо произнёс: — Это не оправдывает твою дикость, Шао. Ты мог заявить об этом наставникам. Вместо этого ты опозорил себя и наш клан перед всеми учениками. — Опозорил? — переспросил я, криво улыбнувшись. — А разве не ваш долг следить за тем, чтобы слабые и трусливые не позволяли себе подобных оскорблений? Старейшины переглянулись. Я видел, как дёрнулась скула у Чжана. Они ненавидели меня, но и опасались. Они знали, что мои слова вряд ли навлекут на них гнев главы, но могут вызвать неприятности среди других кланов. Даже если мой дядя и хотел присвоить себе власть и разделить ее между своими детьми - ему следовало это делать тихо. Сейчас последнее, что ему нужно — привлекать внимание других крупных кланов или заставить сторонник моего отца сплотиться вокруг меня. — Довольно! — резко заявил Чжоу . — Оба виновны. Оба будут наказаны. Вы будете заперты в комнатах для медитации на двое суток. Без еды, без воды, без общения. Можете благодарить, что мы так милосердны. В другое время вас могли бы изгнать или даже казнить. Я сдержал ухмылку, лишь слегка склонив голову в знак принятия их решения. Моё молчание казалось им согласием, но внутри меня бушевало удовлетворение. В этот раз всё шло так, как я хотел. Когда меня вновь повели через двор, ученики уже не скрывали своих взглядов. Страх. Ужас. Отвращение. Всё это я видел ясно, и каждое из этих чувств доставляло мне удовольствие. Презрение, с которым они когда-то смотрели на меня, теперь исчезло без следа. Теперь меня уважали — пусть даже этот страх был вынужденным. Комната, куда меня заперли, была ещё меньше и темнее прежней. Соломенная циновка на полу выглядела так, словно ею пользовались уже многие поколения наказанных. Я сел, закрыв глаза, чувствуя, как тело постепенно успокаивается. Мысли были ясными, как никогда. Я сел на подстилку, медленно выдохнул, стараясь выровнять дыхание. Закрыл глаза. Два дня. Всего два дня. Для них это наказание. Для меня — подарок. Я давно нуждался в полном одиночестве, чтобы вспомнить это жалкое тело. Вспоминая прошлое, я вновь ощутил внутри себя давно забытые течения энергии. Сейчас у меня не было прежней мощи и физической силы, но я знал пути к её быстрому возвращению. Я начал медленно регулировать дыхание, восстанавливая прежние техники из памяти. Каждый вдох давался тяжело, энергия сопротивлялась моим попыткам подчинить её себе. Но я продолжал упорно, методично повторяя внутренние мантры, которые помнил наизусть, даже если они больше подходили для тела куда более зрелого и крепкого. Я насильно перестраивал дыхание, пытаясь заново открыть заблокированные меридианы. Медленно, мучительно, но настойчиво. Первые часы прошли в боли и напряжении. Мышцы сводило судорогами, лёгкие горели от нехватки воздуха, но с каждым циклом дыхания становилось легче. Я медленно адаптировал техники будущего под юное и слабое тело. Память о былой мощи постоянно напоминала, кем я был и кем вновь стану. Я чувствовал, как жар постепенно наполняет моё тело, пробуждая давно забытые ощущения. На второй день медитации мои движения стали увереннее, внутренний поток ци, словно река, медленно, но уверенно очищался, наполняя моё слабое тело жизнью и силой. Наконец, после долгих часов тренировки, энергия поддалась мне, покорно потекла через меридианы. Я открыл глаза и улыбнулся. Комнату заливал слабый вечерний свет, сочившийся сквозь узкую щель в двери. Я чувствовал себя лучше, чем когда-либо после возвращения. Сила постепенно возвращалась ко мне. Я вошёл в свою комнату, дверь за мной захлопнулась с глухим стуком. Первое, что я заметил — Ли, который торопливо и суетливо пытался привести моё жилище в порядок. При виде меня он вздрогнул, словно вор, пойманный на месте преступления, и резко повернулся, неуклюже задев рукавом лежавшую на столе стопку бумаг. Один листок плавно слетел на пол, приземлившись прямо к моим ногам. Я машинально поднял его и уже собирался положить обратно, но моё внимание привлёк знакомый почерк. Сердце пропустило удар. Каждая буква, каждый изгиб чернил на пожелтевшей бумаге были мне слишком хорошо знакомы. Это был её почерк. Почерк моей матери. — Что это? — тихо спросил я, стараясь контролировать голос. Ли замер, его плечи сжались, будто он готовился принять удар. — Почему это здесь? Он медленно повернулся ко мне, его глаза бегали по комнате, не решаясь встретить мой взгляд. Внутри меня начал подниматься неприятный холодок, я уже заранее знал, что именно написано в этом письме. Не ожидая ответа, я развернул листок. Чем больше я читал, тем сильнее моё лицо каменело, превращаясь в холодный гранит. Буквы складывались в ядовитые слова, наполненные проклятиями и отвращением. «…лучше бы он умер, еще в утробе. Его рождение — ошибка, проклятие нашего рода. Я надеялась, что болезнь заберёт его, и мы освободимся от того немыслимого зла, что его порочная и гнилая душа навлечет на нас. Его отец был ослеплен собственным невежеством и я благодарна Будде, что он никогда не увидит, что за монстра встретило его семя. Каждый день я молюсь, чтобы небеса забрали его как можно скорее…» Я чувствовал, как каждая буква впивается в моё сознание, прожигая насквозь, вскрывая старые раны, которые уже никогда не затянутся до конца. Боль смешалась с яростью, а ярость — с глубоким, горьким разочарованием. Почему? Почему мать — единственный человек, который должен был меня защитить — желала мне смерти с такой силой? Как она могла верить в собственные пророчества и ни разу не попытаться что-то исправить? Руки задрожали от гнева, и я медленно перевёл взгляд на Ли. Он стоял, опустив голову, боясь даже вздохнуть. — Почему… — мой голос звучал тихо, ровно, но холоднее, чем горные вершины, покрытые снегом, — почему ты скрыл что писал ей? Ли вздрогнул, и наконец решился поднять взгляд. Его глаза были полны страха и какой-то жалкой, виноватой беспомощности. — Господин… Я просто хотел защитить вас. Вы были так больны тогда… Я боялся, что вам станет хуже… Я не знал к кому мог еще обратиться… Его слова звучали неубедительно. Я смотрел на него с презрением и яростью, чувствуя, как внутри меня поднимается буря, готовая смести всё на своём пути. — Ты смеешь писать ей? — повторил я медленно и отчётливо, давая каждому слову врезаться ему в сознание. Я приблизился к нему ещё на шаг, внимательно изучая испуганное, побледневшее лицо. — Запомни раз и навсегда: я не нуждаюсь в помощи этой женщины. Ли сглотнул и, не осмеливаясь поднять глаза, тихо пробормотал: — Прошу простить, господин. Я... я больше никогда не... Я резко оборвал его извинения жестом руки, позволяя тишине на мгновение заполнить комнату. Моё дыхание было тяжёлым, в груди разгорался огонь, который я едва сдерживал. — Слушай внимательно, Ли, — холодно произнёс я, понижая голос почти до шёпота, чтобы каждое слово вошло в него словно кинжал. — Никогда, ни при каких обстоятельствах не смей отправлять ей письма, отвечать ей, или даже упоминать моё имя в её присутствии. Если она пришлёт что-то ещё — уничтожь сразу же, не читая. Я запрещаю тебе упоминать её имя при мне. Я сделал паузу, давая ему осознать всю серьезность моих слов. Ли стоял неподвижно, его тело дрожало мелкой, едва заметной дрожью. — Понял ли ты меня? — спросил я, каждое слово было резким и безжалостным. Он резко закивал, не поднимая взгляда, словно пытаясь провалиться сквозь пол. — Да, господин, я понял. Я никогда больше не упомяну о ней. Никогда. Я смотрел на него ещё несколько секунд, удостоверяясь, что мои слова проникли достаточно глубоко в его сознание, а затем, не говоря больше ни слова, повернулся и резко махнул рукой в сторону двери: — Убирайся. И помни, если ты нарушишь это моё требование хоть раз, наказание будет таким, что смерть покажется тебе благословением. Ли поспешно поклонился и почти бегом покинул мою комнату. Дверь захлопнулась, оставив меня в одиночестве, окруженного тяжёлой, оглушающей тишиной. Я бросил взгляд на скомканное письмо в своей руке и резко, с остервенением швырнул его в огонь жаровни, стоявшей у стены. Бумага мгновенно вспыхнула, сжигая вместе с собой тоску по ней, которые вновь пробудило оно ее упоминание. Я давно избавился от ненависти в ней. Вырвав ее еще бьющеес сердце, предав огню все, что она любила. Я обратил в прах земли, в которых она жила, оставив меня в этом нескончаемом аду. Моя ненависть к ней как и к множеству других была давно унята. Осталось только презрение, горечь и вопросы. Мечтала ли она хоть раз в этой жизни отвратить ту мерзкую и уродливую судьбу, что пророчила мне? Пусть она забывает моё имя. Пусть её память обо мне обратится в прах. С этого момента я больше не буду сыном женщины, которая отдала меня злому року. Теперь я был свободен. Свободен стать тем, кем хотел, без оглядки на прошлое, наполненное ненавистью и болью. И эта свобода была сладкой. Я ещё долго стоял посреди комнаты, окружённый обрывками разорванного письма, разбросанными по полу, словно остатки ненужных воспоминаний. В груди пульсировала тупая, пронзительная боль, смешанная с холодной, безжалостной яростью. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как в лёгких нарастает гнев, и медленно выдохнул, стараясь унять дрожь в руках. Слабость. Снова эта жалкая слабость. Мои пальцы невольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя на коже глубокие следы. Я снова выдохнул, заставляя тело успокоиться Словно подгоняемый невидимой силой, я резко развернулся и вышел наружу. Воздух во дворе был прохладным и влажным после недавнего дождя. Ветер осторожно касался моего лица, пытаясь успокоить разгорячённую кожу. Я направился к лазарету, ведомый странным, жестоким любопытством. Мне хотелось вновь увидеть того, кто стал причиной моего наказания — Линь Сюаня. Дверь лазарета скрипнула, когда я открыл её. Тяжёлый запах лекарств, смешанный с вонью старой крови и гнили, ударил в лицо. В помещении было сумрачно, и лишь слабый свет нескольких масляных ламп освещал койки. Я прошёл мимо пустых коек, направляясь прямо к кровати Сюаня. Тот лежал, уставившись в потолок, шея его была плотно перебинтована. Глаза, расширенные от ужаса, говорили, что насколько рад он был моему присутствию. Я медленно приблизился, наблюдая, как в его взгляде растёт паника. Он попытался что-то сказать, но его горло выдало лишь слабое, беспомощное сипение. — Как ты себя чувствуешь, Сюань? — произнёс я тихо, склоняясь ближе, почти касаясь его лица своим дыханием. Мой голос звучал спокойно, почти дружелюбно, но в глазах отражался только холод и презрение. Он затрясся ещё сильнее, его пальцы судорожно вцепились в одеяло. На лбу выступили капли пота. Он не мог говорить, лишь беспомощно смотрел на меня, словно кролик, попавший в ловушку. — Не напрягайся, — продолжил я тем же мягким, но ледяным голосом. — Я не буду тебя убивать. Я просто хочу, чтобы ты ясно понял одну вещь. Я наклонился ещё ближе, мой голос превратился в едва различимый шёпот, предназначенный только ему: — Если хоть слово обо мне покинет твоё жалкое горло, я вырву тебе язык и заставлю проглотить его прямо перед всеми учениками. Ты понял меня? Его тело напряглось, глаза почти выпрыгнули из орбит, он закивал, словно безумный, пытаясь заверить меня в своей покорности. Я медленно отстранился, позволяя себе слабую, почти незаметную улыбку. Мне нравилось видеть его таким — беспомощным и напуганным до смерти. Он должен был навсегда запомнить, кто здесь сильнее. Я выпрямился и посмотрел на него сверху вниз с нескрываемым презрением. — Отлично. Теперь отдыхай, — холодно бросил я и вышел.