Птица в пустоши

This world is a wasteland whеre nothing can grow

I used to have strеnght, but I ran out of hope

I know it's my fault that I'm here all alone

This world is a wasteland

Royal and the Serpent

      В книгах Крацена прочла, что давным-давно небо над Крокрысом было разным: сизым в пасмурный день, лазурным, когда светило солнце, а по ночам — угольно-чёрным. Но сколько она себя помнила, оно всегда было тёмно-серым. На Крокрысе всегда было одинаково сумрачно.       Ещё Крацена посмотрела достаточно фильмов, чтобы знать, что в жизни любого разумного существа есть определённые штампы. Например, в тёплый весенний день положено чувствовать вдохновение и лёгкость, а в дождливый день люди чаще горестно вздыхают, размазывая слёзы по щекам. Гром нужен, чтобы подчеркнуть важность момента, а полнолуние — чтобы добавить таинственности.       Исходя из подобных установок, в вечной темени Крокрыса возможно было только одно — убивать. Для большего здешние пустоши не годились.       Хорошо, когда в распоряжении есть действительно стоящее оружие, бластер или граната, но так везёт далеко не всегда. Пока враг не подозревает о твоём существовании, стоит попытаться сразить его на расстоянии. Как вариант — отравить его припасы или выманить на заминированные поля. Если дойдёт до сражения, то можно сомкнуть клешни на горле противника или использовать жало. В человеческом обличье удобно использовать подручные средства — ударить чем-то увесистым, вроде камня.       Когда бой окончен, следует достать нож или превратить во что-то острое конечность, шустро разделать жертву, вытащить съедобные части и отползти к ближайшему укрытию. Поесть, передохнуть, подлечиться, если в этом есть необходимость. И снова идти на пустоши в поисках добычи.       Сейчас Крацена находилась на стадии «разделать покойника». Её она считала самой неприятной, особенно, когда покойник оказывался дикарём. Причина была не в жалости, её она не испытывала и к собратьям мыслящим.  Чтобы быстро отделить мясо от панциря требовалась определённая сноровка. Счёт шёл на минуты, ведь тело недолго оставалось съедобным — спустя полчаса с момента смерти его наполнял яд, а запивать пищу горьким противоядием не хотелось.       С точки зрения небесных людей это было безумно аморально, но сейчас Крацена подбадривала себя мыслями о том, что вот-вот муторная работа будет окончена, и у неё будет пожаренный на радиаторе сытный ужин.       Только вот что потом? Снова на охоту, снова бороться за жизнь в полумраке. Объединиться с кем-то и попытаться поймать более крупную добычу? Плавали, знаем — они передерутся в тот самый миг, когда появится шанс на успех. Крокрысцы…       Крацена замерла, пытаясь подобрать правильное, деликатное слово в своих мыслях. Даже сейчас ей претило ругать своих соотечественников разом. Когда-то давно она поклялась сделать их могущественней, чем когда-либо ещё, но сейчас ей всё же хотелось высказаться. Всё-таки крокрысцы не очень-то…       — Отличаются умом и сообразительностью! — подсказал ей внутренний голос.       Крацена хмыкнула, а спустя мгновение вздрогнула, резко повернулась и, не глядя, выстрелила из бластера на звук. Слишком долго она была одна, настолько, что почти отучилась отличать чужие голоса от своих мыслей. Хорошо ещё, что не одичала вконец.       Слишком долго была одна — и деградировала, так что даже попасть во врага не удалось. Тот был стремителен, и уходил то вверх, то вбок каждый раз, когда ей почти удавалось прицелиться.       Врагом оказалась крупная птица с двумя клювами, и Крацена была уверена, что такой на Крокрысе не водилось никогда. Кто-то из разумных собратьев? Вряд ли, тогда Крацена была бы убита уже десять раз — птица передвигалась исключительно бесшумно.       Спустя минуту бесплотных попыток попасть по птице, Крацена решила сдаться. Гостеприимно махнув рукой в сторону трупа, она отошла в сторону на несколько шагов.       — Жри, — бросила Крацена и тут же осеклась: что-то она совсем одичала в одиночестве. — То есть, кушай. Приятного аппетита.       План был прост: птица трапезничает, Крацена стреляет, Крацена ужинает не надоевшим скорпионом, а нежным, сочным мясом неизвестного создания — оно было обязано быть вкусным.       Крацена не учла разве что то, что нездешняя птица не желала отведать угощение. Исключительно все животные Крокрыса были хищниками, иначе в сумрачных пустошах было не выжить. А эта… чем бы она ни питалась, это было лучше, чем сырое скорпионье мясо. Ей куда интересней была Крацена, вроде бы даже не в гастрономическом плане. Птица не сводила с неё взгляда, так что она не придумала ничего лучше, кроме как уставиться в ответ. Так они смотрели друг на друга, не моргая — жёлтые глаза против синих.       — И что ты такое? — спросила Крацена, сдаваясь и отводя взгляд.       — Птица говорун отличается умом и сообразительностью! — представилась птица.       Крацена подавила раздражение, потому что в этой фразе она явно уловила недосказанное окончание: «А вот ты нет». Птица бесила. Светлая, с золотой короной из перьев — дитя прекрасного мира. На скалы крокрысские смотрит с лёгкой брезгливостью, как король на крестьянские трущобы. И чего её только сюда занесло?       — Ну и чего ты здесь забыл? — поинтересовалась Крацена, прикидывая, есть ли у неё сейчас шанс пристрелить говоруна. Он ведь сидит неподвижно, успеет ли взлететь? Стоит ли рисковать?       — Носители формулы абсолютного топлива в плену на Третьей планете системы Медуза! — провозгласил говорун подозрительно знакомым голосом. Только прежде в этом голосе было куда больше жизни, а сейчас в нём было столько усталости, что она ощущалась почти физически.       Крацена выпала в осадок. Она ожидала чего угодно — молчания, чириканья, невразумительных фраз, угроз, анекдотов… Но её просто взяли и попросили помочь. И кто? Противная тварь, слишком утончённая, чтобы находиться на Крокрысе! Противная тварь, у которой интеллекта хватало только на то, чтобы заучено повторять чужие фразы!       Бластер в руке слегка подрагивал. Крацена умела стрелять по движущимся мишеням, вдаль, при плохой видимости, но вот так, в того, кто стоит в паре метров, она не целилась уже очень давно. А птица продолжала на неё пялиться, и даже не думала улетать.       — Никто никого не пристрелит, — уверенно заявил говорун по-прежнему слабым, но звучным голосом.       И она сломалась. Поступила исключительно не по-крокрысски: опустила руку.       — Вали-ка отсюда, сообразительный, — прошипела она. — У тебя мозгов нет, так что сам, видно не сообразишь, но никто здесь тебе не поможет. Ни я, ни кто-либо ещё.       Она слишком долго боролась за Крокрыс. И слишком долго жила — вдвое дольше, чем средний житель планеты. Успела вырасти, основать собственный клан, быть свергнутой, но не до конца — явление странное, можно сказать, невозможное. Клан разделился на две части: на тех, кто всё ещё считал её главой, и тех, для кого после поражения она была, считай, мертва. Долго это продолжаться не могло: сородичи были готовы перегрызть друг друга. Так что она ушла (разум Крацены упорно отрицал, что ее, избитую и бессознательную, унес в безопасное место Миф) — и забрала с собою своих сторонников. Они так или иначе были в меньшинстве — где-то треть от прежнего количества. В изгнании это пригодилось: прокормить несколько десятков и найти для них укрытие проще, чем если бы их была сотня. Это были почти хорошие времена: у них было слишком много работы, и сил на то, чтобы ссориться, попросту не хватало. Они действовали, как единое целое — по-другому было не выжить.       Идиллия продолжалась недолго. Настали тяжёлые времена, война с другими крокрысцами, которые тоже считали себя самыми умными и развитыми, а значит, заслуживающими всех скудных ресурсов планеты.       Крацена мечтала бы отдать жизнь за свой народ. Тоже своего рода штамп, из книг, фильмов, но ближе всего к печальным балладам. Про неё, такую не сочинили бы, но, быть может, основали бы музей. Он просуществовал бы недолго, до следующей войны, но это было бы хоть что-то.       Как назло, она не умерла. Она — одна — выжила.       Не из клана, их выжило предостаточно, но из тех, кто был ей дорог. Лундгрен, Пэн, Миф по прозвищу «Морозная свежесть», даже маленькая Макфа. Они ведь держались вместе — и погибли тоже разом, от случайного снаряда.       Никто не смел оспорить волю Крацены, пока они воевали: все понимали, что без лидера не протянут. После войны мысли о революции исчезли тем более: её стали бояться. Не как опасного противника, а как стихию, как кислотный дождь, как пыльную бурю и как пожар. У противника есть слабости: старые раны или привязанности — к соплеменникам, к родным местам или хотя бы ко вкусной еде. У воды нет уязвимостей, у воздуха нет привязанностей, у пламени нет желаний. У Крацены, кроме клана, тоже ничего не осталось.       Страх затуманил разум соплеменников. Они не видели то, что должны были видеть: Крацену необходимо было свергнуть. Она не желала идти дальше, и с ней они застыли, как мошки в янтаре. Ждать, пока янтарь затвердеет, и они окончательно уйдут в стагнацию, было нельзя. Крацена не была вечной. Погибни она внезапно — и всё рухнет.       Пришлось брать всё в свои руки и устраивать свержение самостоятельно.       Самым сложным оказалось выбрать преемника. Дальше всё шло так, будто она устраивала революции против самой себя уже десятки раз. Создавать ситуации, чтобы в её всемогуществе могли усомниться. Уходить в вылазки, подобно этой, чтобы у заговорщиков было достаточно времени. Выращивать свою погибель. Ждать конца.       — А ты почему не летишь? А ты почему не летишь? — голос Говоруна выдернул Крацену из воспоминаний резко, почти болезненно. — Почему не летишь?       Соплеменники рассказывали ей, что после того, как её почти свергли, Тот-кто-улетел предлагал всем желающим присоединиться к нему, улететь к звёздам. Тогда ей это показалось глупостью, сейчас она тоже не видела в этом смысла. Умирать — так на родной земле.       — Зачем? — она почти забыла, что говорит с неразумной птицей.       — Будь свободна!       Свободна...? А разве она когда-либо не была?       Узница обязательств перед народом, своих убеждений о том, как должен быть устроен мир и штампов из фильмов. Ограниченная пустошами, бункером и серым небом. А была ли она когда-нибудь свободна?       — Даже если бы я захотела куда-то отсюда улететь, я не могу, — будто оправдываясь, пробормотала Крацена. — Всё, что могло достигнуть звёзд, мы давно уже разобрали на запчасти.       — Скорее, лети прочь! — Говорун будто не слышал её.       Прочь. Прочь. Разве он говорил о звёздах? Может, Тот-Кто-Ушёл и был прав: они ещё не доросли. Но с чего она взяла, что это означало, что они обречены, что она не может взять и исчезнуть? Погибнуть только в глазах клана, но не на самом деле. Старая глава не вернулась с охоты, пусть же её место займёт достойнейший, благо, что такой есть. Воспоём же его доблесть, забудем о тёмных временах. Жаль, Музея ей не видать.       Да, улететь пока не получится. Она и не желала этого никогда. Но она попробует убежать.       Крацена сама не могла сформулировать, что с ней происходило. Она была готова умереть, она хотела умереть, так что же произошло? Может, потому, что она услышала это чужое «Будь свободна» от того, кто мог знать о том, что такое — свобода?       — Всё пташка, лети. Лети! — ласково проворковал говорун. Он больше не бесил.       Слова давались ей с трудом. Такое говорить ей было в новинку.       — Передай своему хозяину… Спасибо. Надеюсь, с ним всё хорошо.       Говорун важно кивнул, словно понимая её, а затем, взмахнув крыльями, оттолкнулся от земли и устремился ввысь. Крацена зачарованно смотрела, как он становился всё меньше и меньше, а затем скрылся за облаками.       А затем с неба ей в руку опустилось белое перо.