Третья и Третий

Парфения мой крик спас. Каким-то странным образом он услышал его (мои слова суженый слышал с любого расстояния) и повернулся в мою сторону. Этого было достаточно, чтобы нож попал не в сердце, а в плечо.

Е. Водолазкин, «Оправдание острова»

      — Вот закончится эта экспедиция, и решено, братцы, я делаю ей предложение.       — Давно пора! Скажи, Норн? Они ж с четвертого курса друг с друга глаз не сводят.       Третий отвлекся от созерцания бесконечной стены дождя. Вот уже минуло несколько суток, как им было велено прервать исследования в связи с аномальным количеством осадков. Все равно под сплошным потоком воды ничего полезного не найти. Вносить собранные данные в специальные журналы они закончили ещё позавчера, и теперь занимали себя так, как считали целесообразным. Например, влюбленный Сева предпочел завести разговор о предмете своего воздыхания — Элле, бойкой, но милой землянке с горящими глазами и неутолимой жаждой совершить прорыв в науке.       — А? Что, Кимушка? Извини, отвлекся, вода так завораживает.       — Да! С четвертого! — вдохновенно подтвердил Сева, его равнодушие Третьего нисколько не смутило, — и теперь настало время действовать решительно. Помяните мое слово, друзья, через полгода вы будете гулять на нашей свадьбе.       — Если не потонем, — мрачно хмыкнул Ким, — что по прогнозам, Третий? Этот дождь планирует заканчиваться?       Норн заглянул в бортовой компьютер и ответил:       — Ещё трое суток, согласно данным спутника.       Деятельный и энергичный Ким страдальчески застонал и сполз по креслу.       — Сил моих больше нет! Сидишь тут как прикованный. Вот тебе и капитан, называется. А обещали… Приключения, опасности, жизнь на волоске… Карамба!       — Тебе Крокрыса прошлой осенью мало было, что ли? — осадил Второго Сева, — скажи спасибо, что тебе дают отдохнуть. Очами сердца вижу, что скоро этой возможности мы лишимся.       Ким вздохнул и снова уткнулся в сканворд, всем видом выражая глубочайшую хандру. В светлом будущем давно позабыли поговорку про скучающую женщину, являющую собой источник всех бед, однако, к сожалению, данная идиома не потеряла актуальности. По крайней мере, по отношению к Киму Янсону, Второму капитану, восходящей звезде Космофлота.       — Но-о-о-орн, — задумчиво протянул он, — а у вас как с этим обстоят дела?       — С чем и у кого, Кимушка? — не понял Третий.       — Ну, у вас, фиксианцев, с любовями всякими. Вы же другие, у вас эта… Апатия.       — Эмпатия, — улыбнулся Норн, поджав коленки и обхватив их руками, — это очень сложный процесс, он протекает иначе, нежели у вас.       — Ну-ка, — Сева придвинул кресло к подоконнику, на котором, как на насесте, устроился фиксианец, — мне тоже интересно. В учебнике про это писали мало и так научно, что я даже пытаться не стал читать.       — Спасибо за интерес к моей расе, Севочка, я тронут, — Третий сказал это так, что Первый понял, что тот нисколько не обижен, просто учится шутить по-земному.       — Эмпатия играет важную роль, очень важную. Она похожа на своего рода ментальный иммунитет. Она ограждает разум от ненадёжных партнеров. Вместе с тем, когда в поле взаимодействия одной особи появляется другая особь, с которой у них потенциально могут завязаться брачные отношения, эмпатия выстраивает с ней связь на бессознательном уровне. Первое время ни сам фиксианец, ни его возлюбленная этого не чувствуют в полной мере, только некоторые предпосылки. Чтобы связь окрепла, нужно находиться рядом, тогда они выйдет на сознательный и эмоциональный уровень…       — Какой ужас, — перебил Ким, — получается, за вас все решает подсознание? Иммунитет? А если та, к кому эмпатия бессознательно привяжется, окажется каким-нибудь уродом? А если она тебе не понравится?       — Кимушка, не бойся, — улыбнулся Третий, — свободу воли никто никогда не отменял. При взаимном желании сторон эту связь можно разорвать. Это тяжело, но возможно. Просто понимаешь… Эмпатия редко выбирает кого-то не того. Обычно тот, к кому ты начал привязываться, тебе и в осознанном состоянии кажется идеалом живого существа.       — Как и у всех влюбленных, — сказал Сева, — всё-таки все мы одинаковые где-то в глубине. Вот для меня Эллочка…       — Ну тебя с твоей философией и Эллочкой, Сева, — снова перебил Второй. Ему тут же пришлось уворачиваться от оплеухи, — ты мне вот что скажи, друг мой Третий: у тебя это уже случалось? Ну, привязывался ты к кому-то по-вашему?       Норн криво усмехнулся, чуть порозовев, опустил глаза и задумчиво провел пальцем по стыкам железных листов на подоконнике.       — Нет, Кимушка. Не было. Иначе бы я почувствовал хоть что-нибудь, чего никогда не чувствовал раньше.

***

      «Мы плотной движемся стеной. И все они от нас бегут»       Крацена заставила себя сделать вдох. Сердце бешено колотилось, будто она пробежала через всю пустошь до серного озера и назад, хотя она лежала без движения который час. Сначала — спала, потом похоже… умирала. То, что она не могла объяснить причину вероятно смерти, злило особенно. Вдох вышел слабым, лёгкие получили преступно мало воздуха, и горло издало какой-то жалкий звук, то ли хрип, то ли скулёж.       «Мы к цели движемся одной. Те, кто не с нами, пусть умрут»       Метаморфизм был и самой сильной, и самой слабой стороной крокрыссцев. С одной стороны — безграничные возможности, а с другой — порой он настолько упрощал жизнь, что они отвыкали от сложностей, если так можно было сказать в мире, где за существование приходилось бороться каждый день. Научиться отключать боль было легко — сложнее при малейшей царапине не пользоваться этим умением. Потому что когда плохо было по-настоящему сильно, сосредоточиться и прекратить мучения не выходило. А тело, отвыкшее от любых неприятных ощущений, корчилось в агонии.       «Смотри скорей вокруг, их слишком много вдруг»       Это стихотворение придумали в старом клане Крацены. Она не помнила, кем был автор, кажется, его давным-давно сожрали, вроде бы свои же — оправдались тем, что он был в скорпионьем обличии. Он писал много, но все рукописи пришлось съесть, когда наступил голод. Пока Крацена задумчиво жевала листок, текст как-то въелся в память. И сейчас она бесконечно крутила его в голове, чтобы не сойти с ума.       «Порвём порочный круг»       Крокрысцы были беспощадными, свирепыми, смертоносными. Все эти качества обеспечивали комфортную грызню в изоляции от развитых цивилизаций. Те знали: крокрысцы достаточно опасны, чтобы даже не пытаться воевать с ними. По крайней мере, так клан Крацены обосновывал то, что Крокрыс никто не пытался колонизировать.       Признавать, что мертвая планета просто-напросто никому не нужна, они не хотели, нет, не так, не могли. Крацена старалась об этом не думать, а сейчас, в полубреду, самые гадкие мысли вылезали из подсознания.       «Он ходит, дышит, думает не так — убей!»       Скрючилась, выгнулась дугой, перестала дышать. Ничего не помогало. Боль не становилась ни сильнее, ни слабее, хотя сложно было объяснить, что именно и как болит. Ей просто было плохо. Сложнее всего было продолжать лежать и не орать. Как новый клан отреагирует на её муки, она не знала и не желала узнавать. В лучшем случае — не тронет, в худшем — посчитают, что она подхватила какую-то заразную хворь, а лучшая дезинфекция, как известно, производится огнём. Дожидаться, пока она умрёт, они, наверное, не станут.       «И ты уверен в том, что это враг — убей!»       Мозг рвало не до конца переваренными мыслями. Они все были какими-то странными, хаотичными и неуместными. К чему она продолжала читать про себя это стихотворение? С чего вдруг думала о мёртвой планете? Почему всё это мешалось с мелодичным голосом того-что-с-баллоном? Она ведь помнила ту гармонию, хоть слова воспроизвести была не в силах.       «Не думай ни о чём, ты будешь прав — убей!»       Слова крокрысского автора на манер песни небесного человека легли поразительно гладко. Монотонные спокойные звуки успокаивали, пусть сквозь сжатые зубы их издавать не получалось — приходилось проигрывать мысленно. Руки дрожали, но, пусть и с трудом, ей удалось их поднять, все шесть.       «Во имя счастья, правды и добра!»       Шесть? Крацена моргнула. Две руки, две ноги — образ стандартного гуманоида, лишние конечности ей были ни к чему. Похоже, что от боли рассудок помутился окончательно. Иначе нельзя было объяснить странное, зреющее в глубине души убеждение. На крохотную долю секунды — меньше мгновения — у неё действительно было шесть рук. «Всё хорошо, все в порядке», — зачем-то лгала она. Она лежала на холодном камне, а руки бессознательно цеплялись за металлическую решётку. «Я ничего не сказал. Спасибо друзья, что пришли», — эту околесицу Крацена и вовсе не знала, как понимать. А затем её сердце остановилось.       Такого, конечно, быть не могло. Неоткуда в бункере было взяться такому камню, его и на пустошах было найти сложно. Решётка рядом была, но высоко, так что Крацена бы до неё не дотянулась, даже если бы захотела. И, наконец, сердце стучало слишком быстро, неритмично, болезненно отдаваясь в груди, но всё же оно билось.       Так плохо ей было от силы пару раз в жизни — когда она надышалась ядовитыми испарениями в подземке и в глубоком детстве, когда у неё не было ничего — ни силы, ни ума, ни имени.

***

      Вместо этого у неё было около двух десятков братьев и сестёр. Впрочем, первую неделю жизни пережили только пятнадцать, а остальных она и не запомнила. Плодовитость — единственное свойство, которое как-то спасало крокрысцев от вымирания. Смерть никогда не была чем-то сакральным, трагичным, величественным — она просто была, так же, как серое небо или бурая трава.       Тратить имена на детей, которые ещё не научились превращаться, было непозволительной роскошью. И всё же периодически их требовалось отличать, поэтому их нумеровали. Третья была одной из самых перспективных: у неё не было врождённых дефектов или заболеваний, она не страдала вспышками неконтролируемой ярости, с которыми тоже жили недолго, и, в конце концов, она не была достаточно примечательной, чтобы вызвать внимание, а следом и раздражение кого-то из старших. Те на неё даже не смотрели — их взгляд нужно было  заслужить. Пережить один-два месяца, чтобы считаться по-настоящему достойным того, чтобы на тебя тратили время.       Их было восемь после второй недели. Первую неделю им не требовалась еда, а вот потом пришлось учиться добывать пищу. Крацена была старшей: Первая умерла вскоре после вылупления, Второй сожрал что-то ядовитое спустя десять дней. «Добывать пищу» звучало интересно только на словах: они были в бункере, ни о какой охоте и речи не шло — да и силёнок бы им не хватило. И вот тут начиналось самое мерзкое. Что это было мерзко, Крацена осознала потом, а тогда ей это казалось чем-то само собой разумеющимся. Каждое вылупление потомства  было чем-то вроде развлечения. Жизнь в бункере с редкими вылазками на поверхность была довольно-таки унылой, так что наблюдение за маленькими скорпиончиками хоть как-то разбавляло рутину. Крокрысцы зверели взаперти, и игра позволяла хоть немного сбросить напряжение.       Пара десятков игроков — кто переживёт первый месяц жизни? Делайте ставки, кто поставил на выжившего — тому дополнительный паёк гуманитарки! Вмешаться и тем более убить, вам, конечно, никто никого не даст, но в этом и всё веселье — влиять на игру так, чтобы никто не заметил. Ну, или сделал вид, что не заметил.       У взрослых был рычаг давления — еда. Их стравливали друг с другом с завидной регулярностью. До смертей, конечно же, никогда не доходило, только вот проигравшего потом вряд ли бы кто-то кормил. Единственным способом завоевать расположение взрослых и еду было, невзирая на раны, идти сражаться дальше — и так либо до победы, либо до того момента, когда встать уже не получится.       Всё было не так плохо, как звучало. Крокрысцы были азартными, но не были идиотами. Никому не хотелось вымирания клана, так что следили, чтобы молодняк не получал серьёзных травм, очень внимательно. Да и кормили сносно — в том числе тех, кто не особенно охотно шёл сражаться. А главное, кроме них самих опасности как таковой и не было: напрямую причинить вред детям строго запрещалось. В общем, всё было хорошо. Пока они не подхватили хворь.       Хворь была той болезнью, которой на Крокрысе суждено было переболеть всем. Кому-то везло столкнуться с ней во младенчестве, а кто-то чудом избегал её и затем погибал в расцвете сил. Погибал — потому что чем моложе был больной, тем больше шансов у него было пережить хворь.       Третьей посчастливилось заболеть хворью в детстве, однако не повезло с тем, что старшие путем нехитрых экспериментов с ужасом выяснили, что это какой-то новый штамм, которым, может, и получится заболеть повторно. Рисковать не стали, точнее, струсили — и заперли в подвале до выяснения деталей всех больных: нескольких взрослых и оставшийся молодняк.       Пищу им никто не носил. Взрослым повезло — они погибли быстро. Самые неосторожные рискнули поужинать ими — и погибли: никто не удосужился им объяснить, что мясо крокрысца вскоре после смерти становится ядовитым. Вскоре отключили свет и воду: тратить ценные ресурсы на возможных будущих мертвецов было расточительством. И они остались во мраке, задыхаясь от трупного смрада, сжигаемые жаром собственных тел. Многие бредили, но мозг не был способен подарить видения — в их жизни было ещё слишком мало, чтобы о чём-то фантазировать.        Первый месяц жизни и остальные вообще-то принято чётко разделять. Не только из-за того, что тебя не считают живым поначалу, но и потому, что большинство не помнит ничего раньше двух-трёх месяцев с рождения. Третья помнила всё: солоноватый вкус крови, текущей из глаз, зловоние мертвецов, от которых не было сил отползти, холод каменных плит под телом и тьму, совершенную тьму. Даже акустические волоски на лапках не могли уловить ни малейшего звука, оглушённые болезнью. До этого она не знала, каково это — слышать тишину. Она тогда впервые почувствовала, что такое — умирать.       А потом всё закончилось. Штамм изучили и объявили неопасным для тех, кто уже переносил хворь, пусть он и был значительно тяжелее. У Третьей выжили два брата, Седьмой и Шестнадцатый. Их накормили, дали лекарств, с которыми хворь переносилась легче. Сначала это показалось неведомым милосердием, потом Третья поняла, что стала взрослой, пока валялась в подвале. Седьмого лечение не спасло, а с Шестнадцатым, Каднем, она почти не общалась. Он был замкнутым одиночкой, и спустя десяток лет не вернулся со своей первой же одиночной вылазки.       Затем было многое — церемония имянаречения, когда она, глядя на банку с фасолью, впервые выбрала свой облик, обучение метаморфизму, табличка «Всё будет хорошо», которая буквально стала знаком свыше — свалилась на Крацену с высоченного шкафа на складе. На молодняк она смотреть не ходила: было не столько противно, сколько отчего-то страшно, и сердце начиналось безумно колотиться всякий раз, когда мысли возвращались к тому подвалу.       Заботиться о потомстве в клане начали не благодаря Крацене — просто ресурсов стало больше, достаточно, чтобы не только сохранять численность населения, но и увеличивать её.       Менада регулярно поставляла на Крокрыс пиво: наивные менадцы не знали, что лучшей закуской считались жаренные скорпионьи лапки. Благодаря этому Крацена и сунулась, спустя долгое время, к отсекам, где содержали детей. Тогда же выцепила братца-Пена — увидела скорпиончика, явно больного хворью, да и скормила ему все лекарства, которые у неё были. Формально она даже не нарушила правила, просто лекарства ценились достаточно сильно, чтобы никто ради забавы не раздавал их мелким просто так. Он потом ходил за нею повсюду хвостиком — и неимоверно бесил, потому что каждый раз при его виде, Крацена задавалась одним и тем же вопросом. Зачем она ему помогла? Не потому ли, что когда-то никто не помог ей? Не потому ли, что никто не заслужил помирать в полном одиночестве?       Хворь осталась далеко в прошлом — Крацена сделала всё, чтобы пореже вспоминать те дни. В одной книге ей повезло найти объяснение тому, что с ней тогда происходило. Состояние, когда органы чувств практически не воспринимали информацию, называли сенсорной депривацией и раньше использовали для пыток. В бункере спасало монотонное гудение вентиляции, на пустошах всегда выл ветер — с тех самых пор она больше никогда не находилась в тишине. И в глухое, слепое одиночество Крацена возвращалась только в кошмарах.

***

      Голова раскалывалась, а во рту было сухо, словно она не пила уже несколько суток. Так было всегда, когда она проваливалась в это воспоминание. Это было плохим знаком — невзирая на все усилия, она ухитрилась вырубиться от боли. Вряд ли можно было ожидать, что в отключке она не стонала, не вопила и вообще не издала ни звука.       — Крацена? Что с тобой? — в голосе Кадня слышалось беспокойство. Ещё бы — это ведь он поручился за неё, когда её принимали в клан, и теперь его репутация напрямую зависела от её действий.       С братцем отношения складывались ровно, даже слишком — они никогда не спрашивали друг у друга, почему оставили старый клан. Они вообще не задавали никаких вопросов. Крацена была благодарна ему за то, что он представил её новым соплеменникам. Кадень, в свою очередь, был рад, что она к ним присоединилась — привести в клан взрослую, боеспособную сестру означало завоевать уважение многих.        Сразу представился какой-то тупой сериал по телевизору. Тот работал минут по пятнадцать в день, если привязать провод, обклеенным синей изолентой, к ручке двери и наклонить экран под углом тридцать градусов к горизонту, и звука там, конечно, не было, но к счастью всех желавших просветиться крокрысцев, к большинству записей были заботливо сделаны субтитры — то ли до катастрофы, то ли после, но когда телевизор работал ещё стабильно.       От малейшей царапинки главная героиня, закатив глаза, томно падала на руки своему возлюбленному, а тот нёс её под драматичную музыку куда-то далеко (Крацена не знала, что такое драматическая музыка, но в субтитрах так пояснялось). А затем, глядя на толпу собравшихся второстепенных персонажей провозглашал:       — Если хоть волос упадёт с её головы — вам не жить!       Только вот у Крацены не было такого защитника, была только стая сомнительных товарищей, некоторые из которых иногда поглядывали на неё как-то плотоядно. В голове всё смешалось, и в полубреду, прежде, чем отключиться, Крацена сумела промямлить что-то вроде: "Если хоть волос упадёт с моей головы — тебе не жить!", понять, что фраза звучит безумно, а ещё в скорпионьем обличии у неё волос нет.       А затем она почувствовала, как у неё — или, может быть, не совсем у неё — вновь забилось сердце.

***

      — Крыс.       Бывший палач даже головы не повернул. Так и остался лежать, пусто уставившись в стену, но Третий понял — слушает. Слушает, потому что страх остаться в одиночестве сильнее желания показаться холодным и жестоким негодяем.       — Крыс, — снова позвал Норн.       Из клетки пробурчали невразумительное: «Хрршк-пп». Кажется, его послали далеко и без хлеба. Но Третий капитан был не только могучим, но и очень упрямым фиксианцем.       — Мне нужно у тебя кое-что спросить.       Ответа не последовало. Крыс валялся в клетке молчаливой серой кучкой. Норн вспомнил замечательную земную поговорку: «молчание — знак согласия» и все-таки спросил:       — Помнишь тот случай, когда нас чуть не сожрали на твоей родной планете?       Кучка отозвалась злобно-вялым: «Решил предаться ностальгии?».       — Нет. Не в этом дело. Скажи, ты с тех пор бывал на Крокрысе?       Кучка от недоумения снова превратилась в Крыса и даже повернулась к Третьему.       — А на кой мне туда?       — Ну… Родина все-таки остается родиной… — начал было капитан, но на него посмотрели так выразительно, что он поспешил перейти к сути, — значит, не бывал, да?       — И не буду. Разочарованные фанатики хуже врагов.       Враг кивнул и весь как-то ссутулился, сгорбился. Даже острые уши поникли. Вкупе с синяками под глазами, ободранной скулой и болтающейся над ним капельницей это выглядело так жалко, что Крысу стало как-то очень неудобно, поэтому он не удержался и спросил:       — Ты с какого это перепугу про Крокрыс-то спрашиваешь? Страшную месть планируешь? Ты имей ввиду…       Третий помотал головой и задел этим движением трубочку, которая вела от капельницы к сгибу локтя. Пакетик с раствором закачался. Крысу почему-то захотелось запустить его в стену. И капитана заодно тоже.       — Нет. Зачем? Просто… — Норн отвернулся и произнес в сторону, — та женщина. Которую я ударил баллоном. Ее убили, верно?       Крыс нахмурился, силясь вспомнить, о ком вообще он говорит:       — Ты о… А, та дура? Да кто ее знает. Может, сожрали. Жизнь у нас так устроена. Может, нет, все-таки она у них командиром была.       — Она скорпионом была, когда мы ушли. Скорпионов карго-культисты едят, — бесцветным голосом прошелестел Третий и обхватил себя за плечи, сжав их до боли.       — Ну, едят. Одной дурой меньше будет, — равнодушно отозвался пират, — сама напросилась. Нечего было лезть к тем, кто сильнее.       — Я виноват, что ее убили.       Крыс усмехнулся:       — Экий совестливый. Опомнился. А по тем, в пустоши, боевыми патронами палил только так. Они, конечно, скотины, но Крацена твоя не сильно лучше. Разве что мордашка посимпатичнее.       — Я помню, — Третий сморщил лоб и сжал руками виски, — я помню, что тогда я никого не убил. Это ты пришел и убил их. Да и... Если бы я тогда, в пустошах убил... То... Было бы не стыдно. Я... Мы защищались. Выбора не было.       Крыс всерьез задумался, не покричать ли наверх. А то едят, пьют свои чаи с конфетами, пока герой галактики в трюме лихорадится и с ума сходит. И его сводит заодно. Будто четырех лет не хватило.       — А тогда выбор был. Я должен был ее забрать. Но я… — Третий резко, почти со злостью вырвал из руки иголку. Несколько красных капель упали на чистые больничные штаны, — поступил как последний…       — Фиксианец, — с готовностью подсказал Крыс, — для которого все жизни важны, но некоторые важнее. Не дури, Третий. Она бы вас прирезала ночью, захватила корабль и разбилась бы при попытке приземления на ее любимый Крокрыс. Такие не лечатся.       Крыс снял кожаную куртку и скрутил ее в подобие изголовья. Он приблизился к решетке, поймал болтающуюся иголку, с которой капала какая-то жизненно важная жидкость, и вогнал ее себе в вену. Третьему капитану дряни бы не дали, а ему сейчас любой медикамент на пользу, хоть дремучий земной морфин. По телу разлились приятная слабость, захотелось снова заснуть. Боль в груди от укола жалом потихоньку стала рассасываться. Видимо, в капельнице был неплохой анестетик. Третий этому вопиющему акту антисанитарии не воспрепятствовал. Кажется, он собирался с силами, чтобы уйти.       — Чего ты вообще о ней вдруг вспомнил, а, совестливый фиксианец? — зевнул Крыс, устраиваясь поудобнее, чтобы подождать возможности сбежать с наибольшим комфортом.       — Я видел ее, пока был мертв. Ее жрали заживо.       Сон как рукой сняло. Пират подавился воздухом.       — Чего? — Крыс даже приподнялся, — когда это ты успел?       — Пока меня вытаскивали, а ты в отключке валялся. Селезнев откачал, — спокойно, даже как-то отстраненно ответил Третий, словно его спросили о чем-то совершенно неважном, и отвернул ворот больничной пижамы, демонстрируя раздражающе белые бинты, плотно перетягивающие грудь.       Крысу почему-то стало жарко. Ему вдруг захотелось покинуть душный трюм, чтобы не видеть этих бинтов, выломать шлюз и улететь очень далеко. Желательно, в другую галактику, где он никогда не встретит Третьего. Не ломанется же он за второй партией галактия…       Осознание, что за эту смерть, пусть и не состоявшуюся, его будут судить гораздо строже, промелькнуло в мозгу очень быстро и показалось Крысу каким-то совсем второстепенным по сравнению желанием бежать, не оглядываясь и жаром, прилившим к лицу.       Крыс понял, что нужно что-то сказать. Наверное, что-то, что говорят в их дивном мире, когда становишься причиной смерти того, кого вроде как убивать не особо хотел. Только получить информацию. Не более. Какая-то инородная, некрокрысская часть мозга подмывала его сказать «Прости». Или хотя бы «Как ты себя чувствуешь?».       Крыс издал булькающий звук, похожий на смешок, и выдал:       — Ну ты умудрился, конечно. Его спасают, а он помирать. На анекдот похоже, честное слово.       Уголки бледных губ Третьего дернулись, но глаза так и остались темными.       — Действительно, как неосмотрительно с моей стороны.       Он схватился за искореженные прутья клетки и с трудом поднялся, пошатываясь. Медленно, по стенке направился к выходу. Капельница с обезболивающем осталась Крысу. Тот отвернулся, чтобы точно не вылезти и не позвать никого из чайно-конфетных довести этого беднягу до больничного отсека.       Но когда Норн уже собирался нажать на кнопку, закрывающую переборочную дверь, пират не выдержал:       — Третий, погоди.       Капитан медленно оглянулся. На его щеках алели нездоровые пятна горячки. Крыс неожиданно для себя удивился тому, какой он худой. В темноте трюма это почему-то было заметнее, чем в темноте подвала.       — Если когда-нибудь случится снова приземлиться в родном гадюшнике, я ее поищу. Слово благородного пирата.       Третий улыбнулся — на этот раз и глазами: в них мелькнули звездочки. Крыс посчитал, что такого извинения с него вполне достаточно.