Четыре горячих слова

– Мне вот интересно, – произнесла Соня вслух, не забывая смотреть и под ноги, и наверх. Не хватало ещё убиться в забытом всеми храме на планете, не входящей в Звёздную Федерацию. Не найдёт же никто. У оборачивается резко, чтобы выслушать любимую, голубые, сверкающие в полутьме глаза скользят по лицу напротив, скрытому завесой тьмы. Соня, конечно, утрирует, глядя в глаза мужчины завороженно. Найдут. Догонят и ещё раз найдут. Все офицеры включены в систему отслеживания по программе защиты. Бывало, что офицеров похищали пираты. Так же, как похитили У недавно. Ей тяжело спустить с него глаз. Хотя скорее страшно, нежели тяжело. Ничего криминального не приключилось, бывало и хуже, он живой, восстановлен до вменяемого состояния её тяжёлой и привычной к подобным процедурам рукой. Но один хрен страшно. Страшно лишиться его, вновь остаться одной. Эгоистично? Наверняка так и есть, но стоило Соне что-то обрести, она вцеплялась в это мёртвой хваткой и была готова убивать. У, вот засранец, зеркалит её любимый жест – склонённую набок голову, притягивает женщину к себе за резинку штанов и с очевидным вопросом на лице замирает в ожидании продолжения. В глазах отчётливо видно понимание её страха. Он мягко ведёт носом по щеке, невесомо щекочет острую скулу кончиком носа. Напоминает о своём присутствии. – Вот если нас тут погребёт, – вдумчиво протянула Соня, оглядываясь по сторонам. Услышав возмущённый, придушенный вздох со стороны пирата, женщина хмыкнула, решив сначала пресечь бубнёж, и зажала ему рот ладонью, чтобы подавить возможные возмущения на корню. – Я сказала если, а не когда, прошу заметить. У вроде уточнение устроило. Он мазнул губами по внутренней стороне ноющей после тату ладони. И выглядел при этом цетирианец так довольно, что Соня была готова ему простить и его собственную пропажу, и саднящую татуировку, связывающую их на остаток жизни, и даже ещё какую-нибудь гадость, которую вслух в приличном обществе произносить было зазорно. Ещё бы было где-то это приличное общество. Её друзьями были исключительно убийцы. Как там пелось? «Все мои друзья – воры и проститутки»? И по сути, убийцами не были только её трое детенышей. И то с натяжкой. Коля, считай, Глота и убил – просто не физически, а хитрожопостью. Парень далеко пойдёт, просто надо направить в нужном направлении. Благо ресурсов у Сони предостаточно. – Так что там если? – приглушённо фыркнул У, лизнул женскую прохладную ладонь и тут же высунул язык, скорчив забавную физиономию. Очевидно, кое-кто не был готов к противному вкусу заживляющей перчатки из регенеративного материала. Соня хмыкнула и продолжила мысль, параллельно копаясь в интерфейсе рюкзака в поисках воды: – Так вот, если нас тут погребёт под этими руинами, кто сойдёт с ума раньше? Игорь с Алисой или пацаны с Игорем? На раскрытой ладони она протянула капсулу с водой пирату, с усмешкой наблюдая, как он пыжится ухватить её одними зубами, чтобы не коснуться перчатки. Она перехватила капсулу механическими пальцами и сунула её в рот Весельчаку. Тот игриво фыркнул, проглотил капсулу, мазнул языком по холодному металлу пальцев и потянул её вниз по крутой лестнице, рассуждая в параллель: – Мне кажется, Игорь двинется раньше. У Алисы характер-то твой, очевидно, ещё и Витька на тебя похож до ужаса. Я иногда думаю, что это твой внебрачный ребёнок, о котором ты не уведомила меня. А Коля вообще за любой движ, мне кажется. Чем ниже они спускались, тем тяжелее было дышать. Дойдя до одного из этажей, который по сути был полуразрушенной платформой, они остановились. У покосился вниз. Соня стояла рядом, чтобы тот не кувыркнулся ненароком вниз. Ей одной его смерти хватило с головой. Вторую она рискует не перенести. Внизу, кроме непроглядной тьмы, их все равно ничего хорошего не ждало.  – Не так уж Витька на меня похож, не утрируй. Он куда смелее, чем была я в его возрасте. И Алиса туда же, вся в Игоря, – громко возразила Соня и тут же недовольно втянула голову в плечи. Эхо разлетелось во все стороны, сотрясая стены и противно искажая её и без того не самый приятный хриплый голос. Иерихонская труба, как однажды описал её голос хихикающий Пашка. У покосился на женщину со скепсисом, как бы говоря: «Ну-ну, кто ещё из нас утрирует», но вслух ничего не сказал, лишь почесал нос, бурча про пыль веков, плюхнулся на лестницу и принялся что-то выуживать из рюкзака. Женщина грузно упала на лестницу, решив, что ниже им падать уже некуда и их путешествие к центру Цети на этом окончено. У докопался в итоге до искомого объекта, которым оказалась потрёпанного вида бутыль. Сколько ей лет, офицерша решила не уточнять. Некоторых вещей лучше не знать. Теперь мужчина с сосредоточенным видом пыхтел в попытках открыть сосуд мечом. Булычёва прикрыла глаза, решив не мешать своим ненужным бубнёжом, но не удержалась от подкола: – Только давай честно, ты просто хотел бухнуть на лестнице, как в старые добрые? Выбор локации, конечно, десять из десяти, как Коля скажет. У недовольно запыхтел и, очевидно, замучившись воевать с пожилой бутылкой, просто снёс горлышко мечом. – А сабраж хорош, – хрипло хихикнула женщина с сигаретой в зубах и добавила ехидно. – Спасибо, хоть вино не игристое. – Ага, ещё играть на нём пришлось бы, – хохотнул У и повернулся к Соне, видимо собираясь что-то сказать. Булычёва покосилась на него, прикрыв здоровый глаз. Один чёрт ничего не было видно, хоть выкалывай несчастный серый глаз. Она лежала на ступенях храма, прислонившись к бедру У. Наверняка уже собрала всю пыль веков на волосы, зря мылась.  У тихонько напевал про свет и покой в конце, разливая ритуальное вино по бокалам. И где только достал их? Может, подрезал в институтской столовой? Хрипловатый голос благодаря акустике заполнял собой громадное пространство храма, древнее самой жизни. Глаза внезапно наполнили слёзы скорби, в ушах стояли фантомные крики, которых Соня не могла слышать. Вечно всё бегом да кувырком у неё. Через жопу, одним словом. – Люблю, когда ты поёшь, – призналась вдруг женщина, облизывая пересохшие губы и поймав в темноте взгляд сияющих глаз сквозь пелену слез. Даром что натура у Весельчака собачья, зато глаза в непроглядной – на её частично здоровый взгляд – тьме поблёскивают как у кошек. – Да разве ж это пение, – отмахнулся У с небрежной улыбкой, сжав колено женщины холодной рукой и, чуть подумав, уточнил. – Может, я куртку подложу? Соня фыркнула и дёрнула У за ворот куртки на себя, чтобы он лёг. Благо пойло ритуальное не расплескалось в крепкой хватке. Она сползла по лестнице вниз и, скрючившись с горем пополам, уткнулась ему в бок лбом. Живой, здоровый, рядом. Хоть как мантру повторяй, один чёрт не верится. Мозг в целом скотина, акцентирующаяся только на плохом, а тут ещё и почва добротная. – Малышка… – протянул У со вздохом, отставляя злополучные бокалы куда-то в сторону. Соня была в ахере, ещё немного – и начнёт шутить над патологическим откладыванием свадебных цетирианских ритуалов. Весельчак даже не стал пытаться её усадить, просунул руку под неё, и улёгся рядом, прижимая к себе остервенело. Наверняка теперь весь рукав в пыли. И все они в пыли. Даром что по сотне с хвостиком лет каждому, а обжимаются на пыльной лестнице как подростки. У прижался лбом ко лбу, согревая ее горячим дыханием. – Злишься? – мягко уточнил мужчина, нежно потираясь острым кончиком носа о переносицу с горбинкой. Соня глубоко вдыхает пыль, пот и еле уловимый запах алкоголя, оседающие на языке. Злится – это мягко сказано. По-хорошему, стоило самостоятельно найти оставшийся пиратский сброд и оставить за собой ещё бóльшую гору трупов, чтобы выместить злобу на уродов, посмевших увести у неё из-под носа его. Друга, партнёра, любовь всей жизни и чуточку дольше. – Переубивала бы всех, да пока не дадут отмашку – хуй мне, без соли, – огрызнулась Соня на бюрократию в командовании. Верно, Витя подметил – годы идут, а проблемы один хрен все те же. – Если бы не слежка ГРУ на тебе, я бы тебя хер знает сколько искала по всей Вселенной. Глот знает, куда тебя могли угнать. Булычёву вновь начинает потряхивать от гнева, поэтому она шумно дышит в грудь почти мужу. Хорошо, что он больше не носит ту дурацкую, но эффектную пластину с зубами. Иначе было бы крайне неудобно вот так вжиматься лбом в родное, знакомое до последнего шрамика тело. Крики всё ещё раздаются в её голове, она дышит, смаргивает слёзы, вслушивается в удвоенное сердцебиение. – Не угнали бы меня, пристрелили бы, да и дело с концом, – фыркает и ржёт мужчина, заслуженно получая щипок за бок. Соня сдерживается от желания укусить заразу побольнее – только ему скорее понравится, чем отрезвит. До неё лишь спустя минуту оглушительной тишины и дыхания в ухо доходит, что У так смещает фокус её внимания. Дурацкий юмор, зато действенный. Офицерша лишь стискивает руки на пояснице, вжимается до боли в мужскую грудь, жмурит глаза до противного шума в ушах. Лишь бы ничего не слышать. Лишь бы они перестали кричать. Слёзы льются рекой, только бы не утонуть. Алисы в стране чудес из них двоих так себе. Скорее Чёрный Валет и Безумный Шляпник. – Малышка… – ещё тише тянет У, мягко осыпая поцелуями макушку, – кто ж себя так изводит, будто впервые огребаю. Сил ответить нет, хватает только на бесшумные рыдания со стиснутыми зубами. И чего рыдать спрашивается? Все же хорошо, только вот надломленной психике это не объяснишь, сколько ни бейся. Голоса в голове кричат, надрывая несуществующие связки, слышатся звуки взрывов. От её руки. Её смех. Потом полубезумный хохот того пирата. Неделя в карцере. Разодранные в кровь предплечья и плечи. Смесь укоризны и глухого разочарования во взгляде Клима. Шок и ужас в глазах Пашки. Пустые глаза У. Голубая кровь на застывшем в маске смерти лице. Разодранные жилет и синие пятна крови. Лужа крови на полу под головой Андрея Евграфовича. Разрыв аневризмы, разбитая о плитку голова. Резко опустевший дом. Отчёт о смерти Киры. Опечаленный пустой взгляд Игоря. Паника в глазах Алисы, стоит кому-то из близких уйти по делам. Это ей не забыть ни под какими травами, никаким алкоголем не вытравить из себя. У, видимо, понимает, что жена его рыдает не только о нём и его пропаже, она рыдает сразу обо всём. Ему ничего не остаётся, кроме как прижать женщину к себе поближе на пыльной лестнице храма, старше некоторых планет, где они вроде как собираются окончательно связать себя ритуалом. Запищал коннектор. Глаза У округлились: – Тут ловит? Мы на десятом уровне, не должно вроде. – Это ГРУшный канал, меня достанут, даже если я в какой-нибудь жопе буду, – с усмешкой буркнула Соня и приняла вызов от Пашки, машинально вытирая слёзы и усаживаясь на холодной каменной лестнице. Лишь бы не заметил её опухшую рожу, будет бухтеть и волноваться. – Мир вашему дому, – очень уж задорно поздоровался Войтовский, щурясь и вглядываясь во тьму, – а чего это командование так расщедрилось, Сонч? – И вам наше с кисточкой, – фыркнула женщина язвительно. Настроение у него хорошее, видите ли, радостный какой. Ей вот весело не было. – А всё просто, Пашенька, у вас неделя смириться с новым командиром отряда. Брови Паши забавно взлетели, карие глаза неверяще уставились на женщину, в кадр даже влез Док, давящий улыбку и ничуть не удивлённый. – Прогнули тебя, Булычёва, стареешь, – хохотнул хирург, растянув ухмылку. Паша стукнул его по плечу, несильно, конечно, бывшему военному хирургу не привыкать, но всё же нечто забавное и искренне Пашино в этом было.  Вечный нейтралитет. Как Швеция или Швейцария. Эти два государства она, к ужасу Войтовского, всегда путала. Паша негодовал, как можно не знать географии родной планеты. Соня неизменно хохотала, что у них целая вселенная как на ладони, их гоняют по ней изо дня в день, а он ей про два микроскопических государства на трижды клятой Терре. – Мне так-то сто тридцать с хреном лет, дорогой мой безумный доктор, мне положено, – в тон ему бросила откровенную фамильярность Соня, высунув язык. Видимо, паясничать – это теперь у них семейное. – Ну, отпуск это хорошо, может, в бар махнём отметить? – ненавязчиво предложил Вольт, старательно смещая фокус внимания женщины и с интересом разглядывая ее уставшую физиономию, еле видную во тьме. – Было бы что отмечать, – с иронией отметила офицерша, потирая опухший глаз, но всё же кивнула, выражая согласие на поход в бар. – Соберёшь всех сам или мне подёргать ротозеев наших? – Соберём мы всех, куда они денутся, командир, – встрял Док, хихикнув язвительно. Его Сонина беготня от должности командира всегда искренне веселила. Он неизменно корил её за то, что она излишне себя жрёт для прослужившей пятнадцать лет офицерши, от одного взгляда которой колени трясутся у кучи народа. – Так бы и дала в бубен тебе, да где потом такого же поехавшего искать, когда припрёт, – махнула женщина рукой, косясь на напряжённого У, чтобы переместить фокус внимания на себя. А то того и гляди полезет брехаться с Вяземским. Как там Коля про него сказал? Overprotective? Да, есть такой грешок за ним, не винить же его за это.  В этом было что-то очаровательное. Она сжала его острое колено, обтянутое кожаными брюками, чтобы он не лез, мягко поглаживала круговыми движениями, лишь бы успокоить. Неясно только кого из них двоих она успокаивала на самом деле. – Давать пирату своему будешь, – съязвил мужчина, по-детски высунув язык. Пашка вздохнул. – Ну, взрослые люди же, ё-моё, – закатил глаза шатен, тряся отросшими кудрями. – Ты как будто первый год нас знаешь, Пашок, я не могу, – Соня вроде усмехается, но бровь её нервно дёргается, поэтому У не проведешь. Он с нетерпением ждёт, когда Пашка, верный – базара нет– но сейчас неумолимо лишний со своим Доком и всей этой требухой, наконец положит трубку. Ревности к нему он более не испытывает. Наверное. Он вспомнил его, смешного мальчишку на курс младше, кудрявого, молчаливо-интеллигентного, с горящими глазами, шумного, когда дело касается справедливости. На шумную и активную в те пару лет до его побега из военной академии Соню Паша смотрел благоговейно, эти его взгляды сейчас улетучились, насколько он мог судить, ни следа не осталось от них, есть только уверенное ожидание решений. Каких угодно, надо отдать ему должное. Он не ждёт идеала от Сони, готов идти следом, даже если та предпримет какую-нибудь глупость. Док же здесь скорее для равновесия, он жалеть не будет, скорее выпишет дружеских отборных пиздюлей тяжёлой рукой. А У помнит, как этот поехавший пытался ему вколоть обезболивающее – рука реально тяжелённая, даром что хирург. Благо, Сонечка вовремя заявилась в кабинет и сама сделала ему укол, спасительница его. Она нервно шмыгает носом, прикрыв здоровый глаз, борется с желанием залепить его пластырем. Глаз щиплет, в ушах звенит, голова гудит, ещё и живот урчит в приступе голода. Человек-оркестр, чтоб её. Внимательный Паша пристально вглядывается во тьму, пытается её увидеть, задаёт вопрос со вздохом, потирая переносицу: – Ты где застряла? Темно как у пингвина под хвостом. – Какой ты, Пашенька, культурный. Так бы и сказал, что темно как в жопе у Кафианца, – усмехается Соня, давя улыбку. У косится на неё со смесью шока и хихиканья, это даже в вырвиглазной темноте очевидно. Булычёвой кажется, что это всё от нервов, которые уже даже не вылечишь. Именно поэтому она несёт херню. Хотя, может, она просто-напросто больная на всю голову. Последнее – самый вероятный вариант. Соня не знает, чем занять руки, поэтому закуривает. Паша пристально разглядывает её, в голове раздаётся тихое: «Ты в порядке?» А она и не знает, что ответить Пашке на мысленный вопрос. Сосредоточиться, чтобы ответить также мысленно, не выходит, поэтому она успокаивает его вслух: – Всё хорошо, Пашок, кинь клич в общий чат, пожалуйста. Войтовский кивает, желает ей хорошего вечера и отключается. У открывает рот, не зная, как поинтересоваться насчёт бессловесного взаимодействия, поэтому Соня объясняет: – У всех офицеров ГРУ чип в башке, чтобы мы могли общаться между собой на миссиях молча. Это требует определённых ментальных усилий, безусловно, зато скрытность не страдает. Пират присвистывает удивлённо, разглядывает её голову, видимо пытаясь найти следы вживления чипа, но ничего не находит, поэтому протягивает ей бокал. Соня принимает тару с густым вином цвета крови и бултыхает жидкость в стакане заворожённо. Пока ей били тату, она успела расспросить мастера про местные ритуалы бракосочетания. Кроме вина нужна ещё кровь брачующихся, поэтому она выпускает когти и думает, что резануть. У аккуратно перехватывает её механическую ладонь за запястье, чтобы не порезаться, и тихо заявляет: – Можем обойтись без крови, так уже давно не делают, в общем-то. Соня не согласна с ним: если древний ритуал включает кровь, значит, пусть будет кровь. Она, не думая лишний раз, надрезает нижнюю губу по центру, кровь мгновенно проступает тяжёлыми каплями. У заворожённо следит за стекающей по подбородку кровью и лезет к ней в лицо, чтобы слизнуть капли. Сам он свободной рукой лезет за спину, под подкладку куртки, и достаёт оттуда её нож-иглу. Соня дуреет от неожиданности. Она думала, что нож канул в небытие, когда У ушлепал с ним между ключиц, но вот, родименький её ножичек, начищенный и острый. Весельчак в одно движение тоже рассекает губу, голубая кровь проступает крупными каплями, силится скатиться по подбородку. Соня, не отрывая глаз от У, делает крупный глоток из бокала, притягивает его за ворот куртки к себе и передаёт жидкость изо рта в рот. Кровь смешивается на губах, у вина тяжёлый одурманивающий вкус, бьющий в голову, оно пряное и немного острое. На языке вкус алкоголя и железа, дыхание смешивается, ей жарко, голова кругом от вкусов, запаха металла и самого У. Тяжёлый, пряный аромат мужчины оседает на корне языка, Соня жадно глотает вино. На подбородке у У фиолетовые мазки их крови, выглядит это так, будто он черники с куста поел, как в детстве. Раньше во дворе дома Андрея Евграфовича Булычёва росли плодовые деревья и кусты с ягодами, сейчас же только несколько кустов сирени. Из Сони домовод всегда был хреновый, вот всё и завяло после смерти дедушки. Даже интересно, что бы он сказал ей, узнай, сколько всего произошло между ней и У, перед тем как она наконец вытащила голову из задницы и вышла за него. Наверное, покачал бы головой и сжал в объятиях любимую внучку, а может, и по шее бы дал за трусость. Зайчишка-трусишка. Глаза Весельчака задорно блестят, взгляд шалый и поплывший от счастья. Красивый зараза. Пялится так смешно на неё, будто не видел ничего прекраснее в своей жизни. Кровь всё ещё стекает по губам, Соня слизывает капли, приканчивает вино в один крупный глоток. Алкоголь и кровь – неплохое сочетание, конечно, хоть и экстравагантное как мужчина. – Пойдём, может, муж мой дорогой? – спрашивает Соня игриво, вытирая кровь с бороды механической ладонью. У перехватывает ладонь, слизывает кровь, неотрывно глядя в глаза. Больной, красивый идиот. Её и только её, больше ничей. Она жадная, подобными людьми делиться не любит, как и он, впрочем. У забирает у неё бокал в разводах, убирает его спокойно и подаёт руку жене, чтобы та встала. Её покачивает от алкоголя на голодный желудок, от духоты и обволакивающего запаха крови и металла, поэтому он ловко поднимает её на руки, как невесту, и несёт наверх, прочь от забытого цетирианцами и древними богами храма в недрах Ceti. Всё хорошо.

***

У открывает дверь в квартиру на пятом уровне Ceti, пропускает её вперёд. Благородный пират, блин. Соня проходит в узенький коридор и развязывает берцы, попутно оглядываясь. На первый взгляд – обычная однушка, минимум мебели, вполне приятный, хотя и довольно старомодный ремонт. Однако это Цети. Тут мода всегда была довольно причудливой на Сонин взгляд, так что квартира выглядела более чем обычной и какой-то человеческой, что ли. Взгляд её зацепился за фотографию на стене, где невысокая женщина рядом с цетирианцем держит на руках кулёк. Очевидно, это ребёнок. Глаза у женщины пронзительно голубые, скорее даже ультрамариновые, русые волосы собраны в косу. У мужчины строгое выражение лица, и темные как смоль волосы собраны в тугой хвост, но в жёлтых блестящих глазах – чистая, незамутнённая любовь к женщине и маленькому комочку на ее руках. – Это твои родители? – спрашивает Соня у Весельчака, который всё ещё мнётся в коридоре. Он тянется, чтобы снять ботинки, но ему по всей видимости больно, поэтому Соня в пару широких шагов возвращается в коридор и садится на колени, чтобы помочь ему избавиться от ботинок. И даже не отпускает ни единой шуточки про пенсию и заклинившую спину. Молча садится и принимается возиться с застёжкой на понтовых, как и всё в образе её супруга, ботинках. У сопит недовольно, бухтит, что сам бы справился, но Булычёва лишь фыркает с ноткой язвительности и высвобождает его из кожаных ботинок, ставит их рядком со своими. У вздыхает с облегчением, разминает затекшие ступни и молча смотрит на неё, неловко потирая шею. – Это квартира родителей. Я толком не успел привести её в порядок, но думаю, поспать тут сойдёт, – жмёт Весельчак плечами, смотрит ей в глаза затравленно и устало, где-то там на дне плещется восхищение и сытое удовлетворение. Последнее даже отчего-то приносит Соне облегчение. Хочется помочь ему, но для начала помыться бы и поспать, а разобраться с травмами детства и тараканами в головах они всегда успеют. Соня не знает, как до него донести, что всё нормально, слова кажутся неуместными до абсолюта, поэтому она молча прижимается лбом к его лбу и смотрит в глаза неотрывно, стараясь донести свою позицию без слов. Два дурака с багажом травм и загонов воссоединились и опять пытаются совместить кусочки пазла своих внутренностей. Смех да и только. У поглаживает шрам от пули на правом виске женщины, Соня потирается о его нос своим, вызывая у мужчины смешок. Зато хоть отвлёкся, и на том спасибо. Ей абсолютно не страшно быть смешной рядом с ним. Над ней смеялись достаточно на протяжении жизни. В школе, в Академии, потом в ГРУ. Она справилась с этим, выбила себе кулаками авторитет, зубами прогрызла путь к уважению. Ей хватает взгляда, чтобы страшные дядьки-офицеры замолкали и их пробирали мурашки до костей. – Моя королева, – тихо выдыхает У, восхищённо пялясь на неё. Соня передёргивает плечами и усмехается устало: – Скажешь тоже. Плита тут есть, надеюсь? Я без кофе крайне неприятная скотина. – Есть плита, только кофе вряд ли найдётся, – говорит Весельчак спокойно, потом добавляет уверенно глядя в глаза. – Я тебя любой люблю. Поломанной, уставшей, злой, саркастичной. Мы связаны. – Ага, теперь уже окончательно, – заторможено соглашается женщина, разглядывая покрасневшую ладонь под заживляющей перчаткой. Ярко-голубые чернила складываются в какой-то неизвестный ей орнамент, чем-то напоминающий арабскую вязь. Они змейками обвивают пальцы и внешнюю сторону ладони, уходят на внутреннюю сторону запястья, переходя в два скрещенных меча У. Красиво выглядит, ещё и символично. Ей пока с трудом даётся понимание, что значит для него эта татуировка, всё произошедшее. По его глазам отчасти можно понять всю глубину и важность случившегося, но всё равно до Сони туго доходит масштаб случившегося в парадигме У. Хотя она никогда не была сильна в надевании чужих ботинок. Поэтому лучше будет просто понаблюдать за его поведением, может, что-то и прояснится. У перехватывает её татуированную ладонь своей, крутит неуклюже, непривычный к саднящему ощущению после сеанса и плохо слушающимся пальцам, чтобы рассмотреть со всех сторон её узоры. Лицо у него при этом такое довольное, что немножечко смешно и хочется поддеть его как-нибудь, но она держит себя в руках, не желая портить довольно милый момент. Нехер все портить. – Кофе у меня с собой, кофейник тоже, – тихо произносит женщина и фыркает, – говорю же, я крайне неприятная скотина без дозы кофе. У хмыкает, осыпает невесомыми поцелуями лицо, приземляет один на шрам на виске, гладит по рёбрам под толстовкой. Его нежности хватит на пару галактик, а он всю отдаёт ей – странной офицерше с бедами в голове и сложным характером. Кладет ей в ноги всего себя и свои два сердца, бессильных перед ней. Соня, откровенно замученная, наугад тянет ручку двери по правую руку от себя, в надежде обнаружить душ.  За дверцей действительно находится простенькая ванная комната в голубых тонах, аскетичная и в чём-то даже милая. Охота свариться как лягушка в кипятке, но из-за татуировки нельзя, поэтому она решается на обычный душ, чтобы смыть с себя пыль и ощущение почти прошедшего дня. На искусственной сетчатке отображается время. На Земле уже поздний вечер, переходящий в ночь, наверняка Игорь загнал всех спать, судя по отсутствию сообщений. Поэтому она со спокойной душой выуживает чистое бельё из рюкзака, чмокает У в пыльную щеку и спрашивает: – Ты первый в душ? Мужчина невнятно мотает головой, волосы смешно растрёпаны и вызывают тянущее ощущение под солнечным сплетением. Наверное, это нежность, она не уверена до конца, поэтому остаётся лишь предполагать истинную природу собственных эмоций и нервно скидывать с себя одежду. У фыркает и, пока женщина стягивает с себя толстовку, он снимает с неё брюки. Мозолистые ладони мягко скользят по абстрактным чёрным татуировкам на бёдрах, помогают вылезти из резинок штанов. Когда она стягивает с себя майку – У стоит на коленях перед ней, будто она божество какое. – Ну ты чего? – спрашивает она, жуя щёки от накатывающей волнами неловкости. Это интимнее, чем секс, чем накручивание волос на кулак в акте овладения чужим телом. Взгляд У мягче, чем поцелуи по коже, нежнее, чем цветки сирени. – Что бы я без тебя делал? – фраза разрезает интимную тишину между ними, Соню передёргивает от вопроса. Возможно, он бы жил как прежде, может, вообще бы не воскрес после тех трёх мечей, отнявших его жизнь, а может, вернулся бы к своему пиратскому промыслу. Булычёва понятия не имеет, да и не склонна к многомерному анализу. Ей чхать на то, что могло быть, главное – лишь то, что есть сейчас. Она, обливаясь потом, потому что на Цети жарче, чем в жерле вулкана, душнее, чем среди марсианских пустынь, тоже встаёт на колени, чтобы нивелировать собственную неловкость и неудобство перед такими жестами. Они наверняка выглядят комично со стороны. Он – завёрнутый в одежду с ног до головы, она – в одних трусах и носках. Она вся в татуировках и шрамах, он покрыт лишь шрамами и свежей татуировкой, наверняка первой и единственной, учитывая страх перед иглами и накатывающую на него волнами панику во время сеанса. Соня перехватывает его ладонь, сама не знает зачем, и разглядывает узор. На внутренней стороне запястья у него набиты скрещенные ножи, которыми она пользовалась раньше. Три тонких лезвия припухли, и кожа вокруг татуировки красивого голубого оттенка. Она мягко целует его запястье и собирается встать, но У утягивает её в объятия, скользит губами по обнажённой шее, мягко откидывая растрёпанные волосы на спину. Звук стучащих сердец умиротворяет, утягивая в пучину спокойствия. Он отпускает её, встаёт сам и протягивает ей руку, чтобы помочь подняться. – Пойдём в душ, – говорит У тихо, нежно улыбаясь. Соня качает головой, но ныряет в ванную комнату, не выпуская его руку из своей. В душевую она залезает, стягивая небрежно бельё, и включает воду, вставая под струи. Вода приятно журчит, стекая по затекшим, вечно напряжённым мышцам. У медленно раздевается, скидывая вещи на пол, и залезает к ней в кабину. Места категорически не хватает на двоих взрослых людей, но сил ворчать нет, поэтому она просто прислоняется спиной к широкой груди, выуживая из рюкзака мыльно-рыльные принадлежности. Вода стекает по лицу, смывая прошедший день начисто, Соня прикрывает глаза и жмурится от удовольствия. От тела У исходит жар, он забирает у неё из рук мыло и принимается намыливать ей спину. Механические пальцы нежно проходятся по шрамам, обводят татуировки, мягко пробегаются по загривку, вызывая мурашки. Мыло выскальзывает из ладони Весельчака, Соня начинает хихикать. Главное – не шутить про упавшее мыло, слишком уж дедовская шутка. У подхватывает её хихиканье, и они как два малолетних дурака смеются над мылом. Приплыли тапки к берегу, в мире столько клевых и смешных шуток, а они ржут из-за мыла. Соня опирается на У, холодная ладонь сталкивается с горячей, она ногой поднимает мыло и быстро намыливается, передавая кусок мыла мужчине. Пора спать, а то им в таком состоянии палец покажут и начнётся конский ржач. У перехватывает мыло, опять роняет его и психопатично хохочет, запрокинув голову. Соне, что удивительно, этот смех нравится до дрожи. Раньше её пробирало до костей от этого звука и осознания, во что превратился её дорогой друг. Сейчас это лишь его изюминка в её восприятии, в чём-то милая и забавная. – Ну, хорош уже, мыло упало, а ты ржёшь как конь, – оборачивается женщина со смешком. У сгибается пополам, поскальзывается, и они неуклюже валятся на пол тесной душевой кабины, опять заходясь в хохоте. Вода льётся на них сверху, затрудняет обзор, они переплелись как два спрута на полу и давятся смешками. У вжимается лбом в женское плечо, переплетает руки на её пояснице и трясётся. Волосы липнут к телам, У выглядит трогательно, взгляд этот его ещё, преданный до ужаса, Соню нервирует. Перед глазами всплывает его образ, прикованного к стулу и избитого, согнувшегося в три погибели, и его бешеные глаза в капитанской душевой. Соня трясёт головой, лишь бы избавиться от наваждения, жмётся ближе к широкой груди, закрывает глаза. У, вот экстрасенс хренов, тут же сгребает её в душащие объятия, громко успокаивающе сопит в ухо. – Я рядом, ты меня спасла, Соф, всё в порядке. Ну, потрепало меня немного, как будто в первый раз, – мягко обволакивает ушную раковину звук его голоса. Соня вздрагивает. Он и правда после их стычек выглядел сильно хуже, чем после избиения этими уродами. Частенько они разбредались ползком вдоль стен, скрываясь в разных направлениях. У понимает, что последняя фраза была неудачной, поэтому бухтит в ухо, вызывая трель серёжек из цетирия: – Опять самоуничижения пошли, забудь ты уже об этом, будто я тебе не вредил. Соня усмехается ему в ухо, У вздрагивает от щекотного ощущения, сжимая рёбра женщины до хруста, мягко оглаживает поясницу и сжимает ягодицы, утягивая в мокрый тягучий поцелуй. Из ванной они вываливаются голые, неловко сталкиваясь и хихикая. Соня натягивает бельё в прыжке под смешки и укусы в районе загривка. У сграбастал её на руки, пока она отвлеклась на фотографию, и мягко прошлёпал до кровати. Матрас до ужаса мягкий, кровать длинная, но не рассчитана на двух крепко сложенных человек, поэтому они ворочаются, чтобы устроиться поудобнее, пока У, задолбавшийся терпеть возню, не укладывает женщину на себя сверху без права на возражения. Сил никаких нет, поэтому он мягко фыркает ей в ухо, желая спокойной ночи, и отрубается как по команде, вымотанный произошедшим. Ресницы едва подрагивают, лицо мужчины расслабленное, он выглядит моложе лет на десять, и только залегшие голубоватые тени под глазами напоминают о случившемся на пиратском ведре. Её внутри опять начинает колотить от злости и тревоги поэтому не придумав ничего лучше, она укладывает голову мужчине на мерно вздымающуюся грудь и вслушивается в ровный сердечный ритм. Соня опутывает его конечностями как осьминог, притирается носом к груди и старательно гонит от себя мрачные мысли. У рядом, лежит под ней и размеренно дышит, он горячий как печка, поэтому она скидывает с себя часть одеяла и медленно проваливается в сон.