10

Видеть У — да и кого бы то ни было ещё — после пережитого в штабе Кире совершенно не хочется. Так что после возвращения домой она связывается с Помощником академии и берёт трёхдневный отвод от занятий по состоянию здоровья. Отвод дают без вопросов: кортизола в крови, несмотря на выпитое успокоительное, хватит на двоих и ещё останется. Жаль, что в двадцать первом веке нельзя было так отпрашиваться, мимолётно думает Кира, школьники порой до такой трясучки доводили… Она отмывается до скрипа, долго сидя в горячей воде, и следующие сутки проводит в режиме кошки: спит, по чуть-чуть ест, снова спит или валяется в гнезде из одеял и подушек, без единой мысли наблюдая за игрой теней на потолке и стенах — окна смотрят на юго-восток, а за ними растёт разлапистый старый тополь, ещё не полностью сбросивший листву… Вот только облегчения это не даёт. В какой-то момент, лёжа в странном полусонном оцепенении и глядя на розоватый от закатных лучей потолок, Кира внезапно понимает, что устала — невыносимо, смертельно. Война, работа, бой сквозь время, тренировки, Алиса, Игорь… И всё время нужно быть собранной и сильной, поддерживать, понимать, принимать решения, брать ответственность, выкладываться, доказывать, рвать жилы… Кира медленно, тяжело переворачивается на бок, потом на живот, утыкается лицом в одеяльные складки и кричит-воет в заведомо бесплодной попытке выплеснуть поднимающееся из глубины, разрывающее изнутри штормовой волной нечто ужасное, бесформенное… Рыдает долго, самозабвенно, до икоты и боли в груди, задыхается и хрипит, а ощутив чьи-то руки, обнимающие её, гладящие по голове, по спине, лишь вжимается всем телом в неизвестного утешителя. Сворачивается клубком в кольце его рук, хрипло скулит куда-то ему в подмышку, слушает, не вслушиваясь, утешительный шёпот… В какой-то момент, когда истерика Киры почти утихает, этот некто пропадает, и женщина сжимается в комок, уже готовая снова заплакать, но он возвращается, прижимает её к себе, а к её губам — край стакана, и Кира послушно пьёт холодную воду мелкими глотками, облегчённо обмякает, позволяя баюкать себя на руках, зябко прижимаясь к твёрдой груди, вдыхая горьковатую, смутно знакомую смесь запахов: чужого тела, и озона, и яблок, и перечного мармелада — жуткая дрянь, острее чили, но Весельчак вечно его жуёт, вперемежку с яблоками… От последней мысли, пробившейся в сознание, Киру будто окатывает ледяной водой. Рванувшись, она откатывается в сторону от утешителя — тот не удерживает — и, с трудом проморгавшись опухшими от слёз глазами, в ужасе уставляется на Весельчака, рассевшегося на её кровати: растрёпанного, в помятом и мокром от её слёз форменном кителе. — У!.. — сипит она. — Какого… как ты… Голос подводит, и Кира закашливается, судорожно натягивая на себя край одеяла: кажется, на ней была футболка, но есть ли сейчас — Кира не скажет и под пытками. — Ты взяла отвод по здоровью, — говорит У, даже не подумав хотя бы для приличия отвернуться или отвести глаза. Хотя о чём она, «У» и «приличия» вообще не должны звучать в одном предложении! — И почти сутки не выходила из квартиры. Я решил убедиться, что всё нормально — и не зря. Кира зажмуривается, от унижения кружится голова. Да уж, шикарное он застал зрелище!.. Впрочем, какая ей разница, какой он её видел и что теперь думает? Разница, почему-то, есть, но Кира мысленно отвешивает себе пинка: не о том думает! — Как ты вошёл?! — спрашивает она зло. — Уж тебя-то я точно не вносила в память замка! Весельчак закатывает глаза, пренебрежительно смеётся: — Пф-ф! Эти ваши замки — одно название, а уж двери вовсе картонные… — Ты сломал мне дверь?! — И ничего не сломал, так, чутка вскрыл… О, рычишь — значит приходишь в себя! Кира не только рычит: она бросается на У, метя кулаком в лицо, но тот без труда уворачивается, хватает её за плечи, мягко опрокидываясь назад, и они единым клубком скатываются на пол. Весельчак оказывается сверху, прижимает Киру к полу всем весом, фиксируя её руки. Он кажется непривычно огромным, тяжёлым… горячим, как печка, а ещё жарко и часто дышит ей в лицо яблоками и перцем, и это почему-то совершенно не бесит, и ей наконец-то не холодно… Это всё из-за нервного истощения, просто физически нет сил на сопротивление, убеждает себя Кира, в странном оцепенении глядя Весельчаку в глаза, кажущиеся в сумраке комнаты почти чёрными. машинально облизывает пересохшие губы, Весельчак издаёт странный звук — между рыком и стоном — и целует, умело и страстно… Кира бьёт его коленом, куда придётся, и каким-то нечеловеческим усилием скидывает с себя. — Я сейчас полицию вызову, — тяжело дыша, сообщает она. Её трясёт, подгибаются ноги, но почему-то совсем не страшно, зато шипастым клубком перекатывается в груди злость, а ещё до жути обидно — она так хотела, чтобы кто-то пришёл и обнял, утешил… почему этим кем-то оказался он?! — Военную! Чтобы тебе всё припомнили… и пиратство, и фальшивое имя, и взлом, и… и вообще, я думала, ты поменялся, и молчала, покрывала тебя, а ты!.. У так и сидит на полу на всём протяжении её обрывочной тирады, трёт пострадавшее бедро и кривовато ухмыляется. — У тебя лицо опухло. Как подушка, — говорит он, когда она умолкает, так и не закончив фразы. — Умыться бы. Давай до ванной провожу? — Себя проводи — до выхода! — почти визжит Кира, с трудом удержавшись от того, чтобы схватиться за лицо. — Чтоб через минуту духу твоего тут не было! Видимо, нервный срыв лишил её остатков соображения, потому что состояние лица внезапно кажется чем-то чудовищно важным, а выталкивать У из квартиры руками нет никаких сил, и Кира малодушно прячется в ванной. С облегчением убеждается, что футболка и бельё на ней всё же есть, долго плещет в лицо холодной водой, выравнивает дыхание, так и норовящее сбиться от прикосновений к губам — и от воспоминания, как У… к чёрту У! Когда Кира наконец покидает своё укрытие, в комнате Весельчака нет. Зато он есть на кухне — нагло шарит по шкафчикам, немелодично посвистывает в тон закипающему чайнику. Китель его валяется на широком подоконнике, а короткие рукава форменной же серой футболки ничуть не мешают рассмотреть единственный оставшийся шрам, тонкий и ровный, опоясывающий левую руку У чуть ниже локтя. От этого зрелища Кире почему-то становится не по себе. — Да где у тебя чай лежит, малышка? — захлопнув очередную дверцу, как ни в чём не бывало вопрошает Весельчак, оборачивается и добавляет: — Вот, другое дело! Но я бы ещё регенерант приложил. — Закончился, — мрачно отрезает Кира. — Чай или?.. — Оба! — Ну, чай с собой не таскаю, а лечилкой, так и быть, могу поделиться. — У хлопает себя по карманам, чертыхается, дотягивается до кителя и принимается рыться в нём. Кира устало прислоняется плечом к косяку. Вот и как с ним разговаривать? Как его прогнать, если сил нет, а он по-хорошему не понимает и даже прямое хамство пропускает мимо ушей?.. Тянущую в груди тоску от мысли, что У надо прогнать, Кира старательно игнорирует. — Зачем мне твоя лечилка? — холодно говорит она. — Ты же не человек. — Но ведь и не шегорианин какой, так что вполне покатит. Он бросает Кире регенерант, и она машинально ловит хрусткий пакетик. У, вернувшийся к обшариванию шкафов, находит коробку грудного сбора в порционных саше, с сомнением принюхивается, но бросает парочку в кружки с кипятком. Кира, смирившись, садится у стола, активирует лечилку и прижимает к одному глазу, потом к другому — опухоль и раздражение уходят почти моментально. А ведь верно, вяло думает она, заолтарианцы с людьми — ну, и ещё с кандианами — физиологически очень близки… Настолько, что учёные всерьёз подозревают чей-то сознательный умысел и общих предков, врачи используют на трёх расах единые методы, а остряки-пошляки шутят, что детей-полукровок, конечно, завести пока ни у кого не получилось, но сам процесс заведения весьма приятен… У Киры загораются щёки и уши, во рту снова пересыхает: куда-то не туда у неё мысли свернули, совсем не туда! — Держи, — говорит Весельчак, поставив перед ней кружку с бледной травяной водичкой. — Заварил бы кофе, но тебе сейчас только сердечного приступа не хватает. Кира откладывает регенерант, берётся за кружку, грея пальцы, осторожно отпивает. — В какую игру ты на этот раз играешь?.. — уточняет она мрачно. — Кстати, учти — в космофлоте тебя давно раскусили и велят не делать глупостей… Ну и перестать играть в Глота — не смешно уже. — Ах, чёрт, а я-то думал — всех провёл! Можешь передать, что глупостей не планирую: меня пока и тут неплохо кормят, — хихикает ничуть не встревоженный известием У, всплёскивая руками. Садиться он не спешит, прислоняется бедром к краю стола в опасной близости от Киры. — И ни в какие игры я с тобой не играю, кстати. — Тогда какого хрена ты тут сестру милосердия изображаешь? — Да просто я люблю тебя, кошку бешеную, — с ухмылкой отвечает Весельчак. — Так люблю, что даже встал на путь исправления! Тем более, руку мою ты приняла, осталось сердце всучить… Обида и злость возвращаются в десятикратном размере, придавая сил. Взвившись на ноги, Кира толкает У в грудь, рычит: — Тебе не кажется, что пора заканчивать с этим, юморист? Этой шутке уже сотня стукнула, сколько можно! — Вот они — издержки репутации! У картинно закатывает глаза, и Кира, не сдержавшись, в бессловесной ярости вцепляется в ворот его футболки, встряхивает так, что у Весельчака клацают зубы, а уже в следующий момент он, резко перестав гримасничать, притискивает Киру к себе и жарко, зло выдыхает: — Только с чего ты взяла, что это шутка? С первой встречи любил, люблю и любить буду, даже если ты мне ещё одну руку отрубишь. Сто лет, двести — сколько протяну. И не отступлюсь, пока моей не сделаю! Хоть героем космофлота стану, если потребуется, хоть волонтёром в приюте, сбежишь — в любую дыру за тобой… У резко замолкает, когда Кира впечатывает его в стену — так, что та вздрагивает, а с полок сыплются какие-то мелкие вещицы… Они яростно целуются, борясь за главенство, перехватывая друг у друга инициативу, потом, оступившись и рухнув на пол, продолжают там — жадно, долго, пока не кончается воздух — и ещё немного. — Ты слишком много болтаешь!.. — прижавшись лбом ко лбу, шипит Кира, сидящая на, хм… животе Весельчака. Смотрит в его наглые шальные глаза, предостерегает: — И только попробуй ляпнуть, что ты меня наконец завоевал: вылетишь за дверь без штанов! У провокационно двигает бёдрами — Киру окатывает жаркой волной возбуждения, аж ноги сводит — и смеётся: — Не завоевал. Взял измором! Кира рычит, болезненно хватает его за волосы, кусает за губу мало не до крови… Ни за какую дверь он конечно не вылетает. Ещё не хватало.