Декада 1. Глава 10. Ночной кошмар

      15 июля 11 года (по общему календарю) после образования Конохи.       15 июля 24 года (по общему календарю) с начала Эпохи Пяти Великих Элементарных Стран.       Время: 10:47.       Место: Горная гряда То-Яри-Ити. Путь Гео. Центральное Соединение.              В компактной палатке, без излишеств, которая по-видимому была поставлена на скорую руку, стояла кровать. На ней тревожным сном спал молодой человек, а рядом с ним находился некрупный деревянный стол, на котором лежал кожаный доспех красного и зелёно-лесного цвета. Спящим, как не сложно догадаться, был Сенджу Камата.       Все его тело было липкое, мокрое от пота, а лицо хмурое, даже раздраженное. Лежа на спине, он пальцами сжимал покрывало кровати, теня его каждый раз за собой когда поворачивался то в одну, то в другую сторону. Наконец, в очередной раз яростно отвернув голову – жмурясь пуще прежнего, – а за ним и тело, Камата поднял веки.       Свет огня ударил ему в глаза. Не до конца еще понимая что происходит, и где он находится, Сенджу попытался сконцентрировать взгляд и собрать мысли воедино.       Со взором все получилось, и он смог отчетливо рассмотреть перед собой подсвечник на простенькой деревянной тумбочке. А вот с мыслями все было куда сложнее... Голова гудела, его мутило, тело изнывало от усталости и до одури хотелось наполнить свой живот хоть чем-нибудь. Но только об одной этой мысли, его, почему-то, начинало подташнивать.       Водрузив руку себе на лицо, Камата промолвил:       – Так это был лишь сон... – томным голосом проговорил он, испытывая некоторое облегчение и даже... разочарование?       Потихоньку память начинала прокрадываться в его сознание, напоминая о минувших событиях. Как раз в это время послышалось какое-то шарканье, и внутрь палатки вошел ополченец, по-видимому сторожила покоя Камата.       – Вы проснулись, уважаемый господин Сенджу, – поклонился коренастый мужчина с кривой челюстью, которой не хватало парочки передних зубов, от чего тот немного шепелявил.       – Ты знаешь меня? – немного удивился парень, ведь его форма лишена клановой символики.       – Все верно, господин адъютант, – очередной поклон, но в этот раз скромнее. – Но больше проговорить вам ничего не могу. Знаю сам не много, смилуйтесь за это.       – Не большая проблема, – без интереса ответил Камата. – Ты ведь из провинции Сую?       Мужчина в удивлении раскрыл глаза.       – Как вы поняли, господин? Ведь наша земля самая малая в стране, поэтому о нас часто вообще не знают. Да и для простоты мы обычно говорим, что мы из Гоноту.       Сенджу улыбнулся и ответил:       – Мне как-то довилось побывать у вас, и я точно знаю, что больше никто в Стране Огня не произносит «смилуйтесь за это», – теперь и ополченец улыбнулся, тихо хихикнув.       – Это правда. Наш говор всегда был хозяйским, – мягко, с нежностью, сказал он, вкладывая в эти слова куда более глубокий смыл.       – А еще я знаю, что вы не говорите «господин», употребляя вместо этого «господущка»? – подняв бровь, вопросительно глянул шиноби на солдата.       – Ваша правда, господин, – кланяется. – Сейчас же за это наказывают; молвят говорить как все, как следует... – после этих слов он начал почесывать макушку своей головы, пытаясь что-то вспомнить. – Как же это звать? Ну этот, документ... требования о правильном языке который...       – О чистоте речи народов Огня, – подсказал Камата своему собеседнику ответ.       Упомянутый документ скопированный и немного измененный вариант «Об унификации слова» из Лоценторейской Гидры. Когда государства стали собирать вокруг себя все большие территории с разным населением, имеющим разные культурные и социальные традиции, возник вопрос:«Как всем этим управлять?». И архипелаг дал ответ на этот вопрос. Ответ, который стали заимствовать остальные элементные государства. И указ Дайме «О чистоте речи народов Огня» один их них.       – Точно! Именно это.       – Ясно, – Камата вновь слегка улыбнулся, а потом обратил внимание на луч падающего света в палатку через входной проход.       – Скажи, а как долго я находился без сознания?       – Четыре дня, – лаконично и твердо дал ответ мужчина.       Теперь уже Сенджу широко раскрыл глаза.       – Уэнсу! – все что сказал он, перед тем как начал выбираться из кровати.       – Погодите, вам нельзя! – запротестовал ополченец, но его слова были проигнорированы.       Адъютант генерала Судзиро быстро спрыгнул на ноги, но не будучи еще в нормальном состоянии, завалился на пол.       – Не торопитесь! Сейчас придет полевой врач и... – пытался увещевать мужчина, но его жестоко остановили.       – Хватит! – злобный взгляд на асигару. – У меня нет на это времени. Лучше помоги мне добраться до генерала, – приказал он.       – Слушаюсь, господин, – удивленный такой переменной, отозвался ополченец, помогая подняться адъютанту.       Оперевшись на бойца, Камата покинул палатку, и они вместе направились в сторону шатра генерала Амаго Рёто.       Здешний лагерь значительно отличался от того, что он видел в Северном Соединении. Не было трясущихся асигару, высокомерных шиноби, чрезмерно строгих и непонятных правил. Коноховцы, разумеется, были выше обычных ополченцев самим фактом того, что они шиноби. Но не было той давящей атмосферы, которая прослеживалась в ставке генерала Шивакавы.       Но не было также и радостных лиц здесь – на войне редко возникают поводы для улыбки. Все были в основном хмурыми, подавленными и молящимися на скорое окончание всего этого.       В этом Соединение все были одинаково уставшие, одинаково измотанные, одинаково подавленные. Тут не было деления на «привилегированных и всех остальных», не было лучших и худших, полезных и бесполезных и здесь не было нужных и не нужных... Все сражались во имя одной цели, и поэтому все жили будучи равными. Данное положение вещей кольнуло сердце Сенджу. Он вновь испытал чувство единения, отчизнолюбия, видя как все в центральном Соединение работают бок о бок, как одна семья...       На последнем слове Камата испытал раздражение и гнев по отношению к своей родине – Конохе.       Добирались они до шатра генерала Амаго дольше, чем потребовалось того же времени в Северном Соединении. Все дело было в том, что – как сказал его спутник – командующий армии предпочитает быть «на острие», чтобы иметь возможность для быстрого реагирования.       И это было похоже на правду. Шатер расположился в менее чем двух километрах от восточно прохода. Небольшое расстояние для вражеских шиноби, если начнется штурм. Дерзкое и рискованное решение. Что совсем не соотносится с тем человеком, который его принял.       – Спасибо за помощь, дальше я сам, – искренне выразил признательность Камата.       – Как прикажете, уважаемый адъютант, – холодно ответил сопровождавший его ополченец, сделав поклон и удаляясь прочь.       Сенджу, не произнеся ничего более и не смотря на спину уходящего мужчины, вошел в шатер.       Внутри было тускло. Колдовской полумрак властвовал в этом месте, создавая иллюзия некоего таинства, что царит здесь. По сторонам располагались комоды, на коих находились стеклянные витрины, полки и простенькие светильники. Свет от последних был единственным, что освещал пристанище генерала. Это горящее пламя создавало изобилие теней, словно живущих в этом месте, как в своем королевстве. Порождены темные образы были неподдающимися исчислению деревянными статуэтками. Они были везде! На полках, в витринах, в комодах, что были открыты. И все они были разными! Камата не заметил ни одной повторяющийся фигурки. Там были и люди, и животные, и растения, и то, что даже в больную голову не придет. Казалось, что местные обитатели незримо для человеческого глаза наблюдают за пришельцем, с каким-то своим умыслом.       Затем Сенджу заметил в дальнем конце шатра, за столом где сидел генерал, головы животных, закрепленных на полотнище. Ими были лишь дикие опасные создания природы, которых можно встретить в лесах. Висели головы: волка, кабана, медведя, зубра, двух тигров и каких-то чудовищ из этих гор.       Чучела голов, словно живые, со звериной яростью смотрели на всяк зашедшего в это логово. С оскалом на мордах, они будто готовы были в любую секунду набросится на Камата. Настолько они казались живыми.       Генерал Рёто же сидел на деревянном стуле, повернутый в сторону и беззаботно ножом вырезая очередную статуэтку.       – Почему ты здесь? – первым заговорил командующий Центрального Соединения. – Ты все еще слаб, чтобы двигаться куда-то, – флегматично прокомментировал он.       – Я достаточно отдохнул за эти четыре дня, – твердо заявил парень. – Я уже могу крепко стоять на ногах, – демонстративно топнул ногой. – Поэтому завтра я смогу отправиться в южное Соединение, а пока... – тут его остановили.       – Нет, ты не отправишься завтра к генералу Нобу, – уныло сказал Амаго, а потом добавил: – И дело тут не в том, что я сомневаюсь в твоих силах, просто планы изменились, – не отрываясь от вырезания фигурки, продолжал он говорить. – Отправишься в Головное Соединение, к Судзиро, через несколько дней, как восстановишь свои силы. Сейчас все равно опасно двигаться одному по лесу и дорогам.       Камата сжал руки в кулак и испытал злость. Злость на самого себя.       Рёто же тем временем продолжал говорить:       – Вон, – указывает ножем на тумбочку, находящуюся между ними. На ней лежали два тубуса. – В одной твоя грамота, в другой бумаги для Сито. Он уже знает, что случилось с тобой – я отправил ему птицу пару дней назад. Твой новый приказ – его воля, – спокойно-равнодушно сказал он, как и все остальное до этого.       Адъютант с опущенной головой сказал:       – Я вас понял, генерал, – и направился к тубусам.       Рёто, переведя слегка взгляд на Сенджу, спросил:       – Ты чем-то недоволен? – без капли злобы, или хотя бы какого-то изменения в голосе, задал он вопрос.       – Собой, – жестко отозвался Камата, скривив лицо.       – Что? – непонимающе поднял вверх бровь Амаго, прекратив обстругивать деревяшку. Но потом он сообразил: – А, ну да, ты же еще не знаешь, – немного улыбнулся он, возвращаясь к прежнему занятию. – Да, вы шиноби любите создавать себе головную боль на чистом поле.       – О чем вы, генерал? – осведомился Сенджу, уже держа в руках один из тубусов.       На что тот ответил:       – Сито возвращает тебя не потому, что раздражен твоим «провалом». Вовсе нет. Дело в другом. Как я уже сказал – обстоятельства изменились. На караваны снабжения, ближайшие наши деревни, патрульные группы, дзё, были совершены нападения. Сибун-дзё же была полностью уничтожена, – теперь у Камата поднялись брови.       – Диверсанты Воды? – предположил очевидное Сенджу.       На это Рёто кивнул и добавил:       – Уж точно не камнееды. Им сейчас не до этого. Как я слышал, ваш малыш Сарутоби смог хорошо их там загонять; теперь Страна Травы практически полностью под нами, и мы можем выйти на территории Камня.       Камата не понял о ком идет речь, но показывать свою неосведомленность не стал.        о самом молодом генерале в их стране, Сарутоби Хирузене. Тот раньше был лишь адъютантом, но после смерти генерала Токугавы Модая, на время заменил его. Однако за успехи на поле боя, стал постоянным неофициальным командующим.       – Хоть какие-то хорошие новости, – сказал адъютант генерала Судзиро.       – Это верно.       – А как планируется разобраться с диверсантами? – полюбопытствовал Сенджу.       – Против них Сито уже собрал карательную группу. Сегодня она выступает как раз.       – Мы уже знаем где они находятся? – почувствовал неладное адъютант.       – Ага, – промолвил генерал, сдувая опилки со своей работы.       – Не слишком ли это быстро? – осторожно начал Камата.       На это Рёто задал встречный вопрос:       – Беспокоишься, как бы элитные диверсанты, сумевшие перемахнуть через неприступную защиту, да так, что мы о них совершенно ничего не узнали; те самые диверсанты, не оставляющие после себя никаких следов, и лишь в последней раз невероятным чудом упустившие полдюжины людей, – не расставили на нас сети? Ты об этом спрашиваешь? – повернув голову, с ехидством проговорил он.       – Да, я именно об этом.       – Звучит как какая-то глупость, не находишь? – голос его был наполнен истомой. – По крайней мере так считают в столице, – приступил к резьбе генерал.       – Они требуют принять меры, – с пониманием произнес Сенджу.       – Верно, – равнодушно продолжал Амаго. – Но дело тут не только в защите земель знати, это новый шанс избавиться от «Подпольного генерала», если он провалится.       – Беспокоитесь за генерала Судзиро?       Рёто после сказанного остановился, а затем посмотрел на Камата и произнес:       – Разве я похож на человека, который испытывает беспокойство?       – Нет, генерал, – спокойно ответил адъютант, про себя думая, что по его собеседнику вообще никогда нельзя сказать, о чем тот думает.       Отворачивая голову, Амаго добавил:       – Если бы я беспокоился о каждом пустяке, то никогда бы не смог охотится, трясясь от любого фазана.       Желая сменить тему, Камата обратил свой взгляд на стол, за котором сидел генерал. Если быть точнее, то он посмотрел на третий тубус в этом шатре, который выделялся от прочих своей отделкой.       – Это ведь не обычный тубус, да генерал? – указал он, иронично, своим хранилищем.       – Как и все шиноби, ты наблюдательный, – прокомментировал способности своего собеседника Амаго. – Но тебя ведь больше интересует не форма, а содержание, так?       Кивок в ответ.       – То, на что ты сейчас смотришь, – это главный трофей в моей коллекции. Внутри находятся три страницы из Фальгонта.       – Того самого?! – искренне был удивлен Камата. Он знал об этой книге больше обычного человека, благодаря своему второму отцу – Ириото Балгоджу, учившемуся и преподававшему в академии Сафит, на архипелаге.       – Да, того самого, – опять слегка улыбнулся Рёто. – Заполучил я их во время Тильской кампании, когда мы брали столицу тилийцев – Белый город.       – Во время Тильского террора, – понял о каком событие идет речь мужчина.       – Именно так, молодой Сенджу. Запомни на всю жизни, – он нахмурился, повернулся, выпремился, взгляд его ожесточился; «Тильский потрошитель» серьезным тоном произнес: – перед войной все мы равны, она не различает ни пола. Ни возраста. Ни богатства. Ни бедности. Ни титула. Ни происхождения. Если ты можешь сражаться, то готовься и умереть сражаясь. Каждому она делает одно и тоже предложение – пожертвовать чем-то ради кого-то, или пожертвовать кем-то ради чего-то. Свой выбор тогда я сделал и не жалею о нем.       Камата хорошо понял эти слова, ведь ему война уже делала предложение, и не раз. Он тоже нахмурился.       – Я запомню ваше наставление, генерал, – глубоко поклонился Сенджу.       – Это хорошо, – возвращается к своему ремеслу. – Он тебе еще не раз пригодиться, – голос Рёто вновь стал мрачным, – ведь война только начинается.       – О чем вы, генерал? – готов был внимать адъютант.       – Просто озвучил свою мысль, которую мне подсказывает опыт, – беспристрастно промолвил Амаго.       Пришла минутная тишина, в который был слышан лишь звук строгания. Но затем Камата заявил:       – Пусть так, народ Огня все выдержит, и наша армия словно щит и меч сдюжит любого врага, – был непоколебим и решителен мужчина.       Генерал Центрального Соединения промычал.       – Выдержит, «народ Огня», «армия»? – взгляд на адъютанта. – Не обычные речи для шиноби Конохи. Вы всегда по особому выделяете свою Деревню и свою роль, оттеняя достижения обычных военных. Редко бывает иначе. И я не помню ни одного момента, чтобы один из коноховцев совсем не упоминал в таких случаях Лист и шиноби. Это что-то необычное, – возвращает назад взгляд.       – Видимо настали времена, когда нам всем требуются необычные взгляды, – на этих словах оба собеседника улыбнулись.       – Может ты и прав, – отозвался Рёто, на чьем лице по-прежнему было легкая улыбка.       – Страницы Дневника.... я могу помочь с их переводом. Меня обучал языку Наставителя бывший академик языкознания из академии Сафит.       – Интересно, – протянул Тильский охотник. – Что ж, тогда не будем терять время, ведь скоро ты уже покинешь мой лагерь. Но перед этим, – поворачивается и ставит на стол деревянную фигурку, – я хочу дать тебе это.       Камата направился к столу. Когда он оказался возле него, парень протянул руку, подняв вверх статуэтку с ладонь. Затем посмотрел на генерала.       – Мой подарок тебе, молодой Сенджу, как адъютанту моего лучшего друга, – все, что сказал Рёто на немой вопрос.       Сенджу же стал разглядывать искусно вырезанную из дерева фигурку человека в позе лотоса. Это была работа настоящего мастера с талантом, поэтому Камата мог разглядеть каждую косточку на изможденном теле фигуры. Идеально ровная спина, тощий живот и ладони прикрывшие веки, меж палец которых проглядывался взгляд пары глаз – так выглядел подарок от генерала.              ***       15 июля 11 года (по общему календарю) после образования Конохи.       15 июля 24 года (по общему календарю) с начала Эпохи Пяти Великих Элементарных Стран.       Время: 22:44.       Место: Страна Огня. Лес Канкоку. Готтгенфюер оперативно-тактической группы «Красный»              Был уже поздний вечер, и весь лагерь пребывал в спасительном от дневных забот сне. Костры потухли. Звук стих. Лишь редкие шаги патрульных, да командиров, занятых вопросами планирования, тревожили мирную обстановку готтгенфюера.       Место дислокации «Красного» было защищено со всех сторон частоколом, каменными преградами и рвом, заграждающими собой ночлег окопавшихся здесь людей.       В северо-восточной части лагеря можно было разглядеть с два десятка аляповатых каменных сооружения, созданных с помощью ниндзюцу. Они имели форму квадрата, площадью чуть больше двадцати двух квадратных метров. С одной из сторон выступала небольшая выпуклость, в полтора-два метра, под которой находилась выгребная яма. Еще с одной имелись каменные «прутья», преграждающие путь на свободу людям внутри. «Дверью» в эту коробку служил валун, который сейчас закрывал вход.       Если заглянуть в один из этих ящиков, то можно было увидеть следующую картину:       Внутри спали женщины и дети, жмущиеся друг к другу. Лежали они на каменном полу, через который проступал ночной мороз. И чтобы не замерзнуть, эти люди подкладывали под себя: старую изношенную ткать, порванную одежду и тряпки, мешки от еды, а также – некоторые счастливчики – шкуры животных.       Но жались они к своим соседям не только потому, что мерзли. Нет. Дело еще в ограниченности пространства вокруг. Места там было настолько мало, что некоторым женщинам приходилось спать, сидя уперевшись спинами друг к другу. А кто-то и вовсе создал живую кучу из человеческих тел.       Само помещение не блистало чистотой. На кривой и перекошенной каменной платформе, – исполнявшей роль пола, – можно было видеть земляные камки, да листья с прутьями, принесенными сюда ветром. Но вместе с упомянутым, в это узилище занесло и их обитателей – червей, муравьев, богомолов и других букашек. И сейчас младшие соседи людей активно обследовали свой новый ареал обитания, расползаясь по всей коробке.       Девушки и дети также не были образцами чистоплотности – правда в этом была не только их вина. Те же листики с прутьями залетали в волосы людям, оседая там, будто найдя новый дом. В целом про них можно сказать, что они были больше похоже на детей природы, диких, грязных, нецивилизованных, которые оказались вне общества, становясь либо животными, либо божествами.       И вот, среди этих неказистых коробок, была одна, где спала девочка, выделяющаяся собой от остальных. В отличие от других детей – да и взрослых тоже, – она пребывала в одиночестве. Отгороженная ото всех, словно изгнанная, девочка спала почти что у самых прутьев, – этим нелюдимым ребенком была Аями.       Она являлась одной из тех, кто этой ночью не смыкал глаз. Впрочем, ей в последние дни в принципе не удавалось уснуть, как и многим. Да и она сама этого не сильно хотела. Постоянные кошмары мучили ее; кровавые образы преследовали, терзая сознание и сердце ребенка.       Сейчас Аями не плакала, больше уже не могла. Слезы иссохли. Сил не осталось. Все, что теперь ей было нужно, так это чтобы поскорее настал всему конец, хоть какой-то, – об этом просила девочка. Но кошмар все не прекращался и не прекращался, с каждым днем становясь лишь ужаснее и ужаснее.       Съежившаяся, прикрыв руками лицо, Аями услышала переваливающиеся шаги. Ей была знакома эта походка. Она знала кто идет.       Как только неизвестный подошел к каменным прутьям, он шепотом произнес:       – Аями, ты спишь? – говорившим был старик Олуги, пришедший с каким-то мешочком в руке.       – Нет, дедушка, – также шепотом отозвалась девочка, по-прежнему пряча лицо за ладонями, от чего ее голос получился немного глухим.       Происходящее несколько смутило маленького человека, поэтому он спросил:       – Приключилось у тя что?       – Нет, дедушка, – лежа попыталась она повертеть головой для наглядности, но получилось у нее не очень. – Все хорошо, – стала подниматься на руки, все также не показывая своего лица торгашу.       Подозрения Олуги от этого только множились, но он не хотел с нахрапом наседать.       Подросток привстал и, дабы не упасть навзничь, осторожно пополз спиной в сторону бородача.       – Ну раз ты так гутаришь – ладысь, – улыбнулся он широко, как умеет, правда никто не смог оценить это его выражение.       Аями прислонилась аккурат к прутьям, держа голову вниз.       Старик решил, так сказать, «встать на один уровень с ребенком» и, не торопясь, опустился на землю.       – Как делишьки у тебя протекают? – сказал Минтро так, как научен, но не так, как следовало бы. Прочем он и сам это понимал.       – Хорошо, – сдержанно промолвила Аями.       А Олуги ощутил даже через заграждение, как девочка тряслась, а ее сердце колотилось. Спекулянт не стал упрекать ребенка во лжи. Вместо этого он произнес:       – Я эт, тут, – стал поглаживать свою бороду, – кое че тебе принес. Мало в этот раз. Ртов слишком много. Снедь кончается быстро. Слых я от одного мужика, дескать даже бойцам хотят уменьшить хрючево. Во как интересно получается. Ну эт, ты бери, – просовывает мешочек между прутьями.       – С-спасибо, – по какой-то причине запнулась Аями.       – Ай ладно, делов то, – обернувшись назад, улыбнулся торгаш, глядя на спину девочки.       – А... – вновь запнулась Аями, – а как там Рион?       Старик улыбнулся шире.       – Не боись, – вновь уперся на заграждение. – Я тут сказывался с парочкой дядьками и попросил их приглядывать за Рион. Так шо ни че у нее не убудет.       – Хорошо, – в очередной раз лапидарно промолвила Аями.       И когда Олуги хотел было уже что-то сказать, она добавила:       – Тогда лучше отдайте ей это, – возвращает назад мешочек с яствами.       – Ты эт чего? – изобразил удивление торгаш. – Ей так я тоже принесу сёдня. Так что ты это, не глупи, – двигает дары обратно.       Не успев до конца просунуть, старик встретился с сопротивлением.       – Нет, она еще маленькая... и одна, ей нужнее, – удивила она, выпихивая мешочек назад.       Маленький мужичок, не понимая в чем тут дело, не сразу осознал, что вступил в противостояние за то, кому достанется снедь. Когда он поймал себя на этой мысли, то быстро вся схватка закончилась, и вверх взяла Аями. Мешочек оказался снаружи.       Олуги, уже севший прямо и вновь смотря на спину девочки, думал про себя, в чем же тут дело? Пока он задавался этим вопросам, что старик, что девочка, не проронили ни слова, глядя кто куда. Минтро на подростка, а Аями на пол.       Все же не поняв, с чем связанно такое поведение девочки, Олуги принял решение спросить на прямую:       – Что случилось, Аями?       – Ничего, – пробубнила она.       – Ты мне брешишь, – констатировал бородач.       – М-м, – отрицательно промычала девочка.       – Если не хочешь говорить, то я ухожу, – уже начал подниматься коротышка.       – Нет, не надо, – тихо запротестовала Аями, когда торгаш уже был на ногах.       – Тада глаголь правду, – потребовал Олуги.       Подросток, сначала помявшись, но затем слыша звук удаляющихся шагов, все же решилась на откровенность:       – Я... прости. Простите, что солгала вам.       Минтро, уже отойдя на несколько шагов – меньше, чем слышалось, – развернулся назад.       – Ай ерунда, – отмахивался он рукой. – Если правду сказишь, то все забуду, – улыбнулся спекулянт.       – Угу, – промычала она. Тихо и прерывисто вздохнув, Аями приступила к своему признанию: – Просто... все так, ну... Понимаете... – пыталась она собрать мысли.       – Не торопись, соберись, спокойно вздохни и говори что есть, – обнадёжил Минтро.       Девочка опять набрала воздух в легки и выдухнула его, только теперь она это сделало со спокойным сердцем.       – Вот так, – похвалил ее Олуги, – запомни: деньга падает в кошель тому, кто держит руку твердо, – напутствовал он улыбаясь, что придало еще больше сил Аями.       Девочка решилась. Она повернулась лицом к старику, и тот обомлел.       Своими очами, он увидел бедную девочку с истомленным взглядом. Некогда красивое юное личико сейчас было помято, грязно, с ссадинами на щеках и лбу, а также разбитыми губами с затвердевшей кровью и засохшими следами от слез на щеках. Под глазами находились синяки, а у одного из них был даже фингал!       – Эт кто так? – удивленно спросил Олуги, подняв брови, от чего на его лбу выступили складки.       – Остальным не понравилось... что вы мне даете еду, – выдавливая из себя улыбку, заговорила она. – Они говорят, что я предательница, что это я помогла вам с разорением деревни, – с каждым словом ее голос начинал дрожать все больше, – что это я виновна в том, что вы убили других. Что если бы меня не было, то ничего бы не произошло, – лицо Аями начало сжиматься. – Они говорят, что я отняла у них семью, будто я сама никого не потеряла, – девочка не выдержала; слезы потекли по ее щекам. – Будто я никого не потеряла! Папа, сестра, семья... у меня ведь тоже теперь этого нет, – зарыдала она, уже совсем не сдерживаясь.       – Тихо-тихо, – сказал старик Олуги, просовывая руки через каменные прутья и обнимая маленькую девочку. От этого она пуще прежнего зарыдала, намертво вцепившись своими ручками в одежду мужчины. Торговец стал поглаживать Аями по голове, проговаривая: – Тише-тише, все будет хорошо, все будет хорошо, – но девочка не могла остановить себя, не могла больше держать себя в руках. Поэтому старик Олуги не останавливался, продолжая говорить: – Тише-тише, все хорошо, у тебя будет все хорошо, обещаю тебе, – говорил он это с истомной улыбкой.       Так они и просидели больше десятка минут. Аями все продолжала плакать, пока Олуги ее утишал. Когда же девочка успокоилась, он сказал:       – Я погутарю о том, чтобы тебя вскорости перевели в другой ящик. Ес получится, то может смогу дотрещаться до того, где Рион. А может и больше... Знаешь, у меня тут есть шишкарь – правая пятка главоря лагеря, между прочим – я с ним посказываюсь. Так че подожди малясь.       – Угу, – промычала Аями, уткнувшись лицом в грудь старика, а потом добавила: – Спасибо.       – Не за что дорогая, не за что, – потом они оба замолчали, просидев так с минуту. – Мне пора, – сказал Минтро, отстраняясь от подростка, что огорчило последнего, – мотать надо, дело – делать. Завтра зайду как обычно.       – Хорошо, – нехотя согласилась девочка, а потом улыбаясь добавила: – удачи вам, дедушка.       Уже стоя, торговец ответил:       – И тебе, Аями, – после же начал уходить, и, сделав несколько шагов, он про себя тихо добавил: – И тебе.       Как только Олуги покинул подростка, улыбка Аями тут же испарилась, и на ее место на лицо пришла хандра и уныние. Девочка осталась одна. Печальные мысли стали возвращаться. Пока те еще только виднелись на горизонте сознания, Аями решила лечь спать и попытаться забыться обо всем. Заметив, что мешок с яствами так и остался на земле, она взяла его с собой.       И вот, находясь уже на своем спальном месте, повернутая спиной к палаткам лагеря, девочка услышала чьи-то неспешные шаги. Она понадеялась, что это добрый дедушка вернулся, что гнетущие образы в очередной раз отступят от нее. Поэтому Аями быстро поднялась, усевшись на пол и посмотрев назад. И лишь после этого она поняла, что шагов было больше, чем одна пара.       Девочка побледнела. Она будто увидела порождение ужаса хтонических глубин. Все ее нутру сжалось, сердце билось так, словно само готово было прямо сейчас удрать отсюда, если бы могло. Аями раскрыла рот. Ее лицо вытянулось. Началась тяжелая отдышка. И с каждым новым шагом идущих, воздух становился для нее все увесистей. Глаза девочки остекленели, отражая в себе образ наступающих лиц. Погода, по странному стечению обстоятельств, стала быстро мрачнеть. Взошедшую луну скоро стала окутывать окружающая тьма ночи. Лишь свет керосиновой лампы в руках одного из приближающихся, позволял Аями их видеть. Но она этому отнюдь не была рада.       Когда трое мужчин подошло, один из них, обладатель белого глаза, что словно смотрел в саму душу, командным тоном рявкнул:       – Встань, – это прозвучало так, будто само небо разверзлось, знаменуя о конце времен.       Девочка туже подчинилась, не смея перечить этому человеку, который стоял поодаль от того злого ками, уничтожившего их деревню. Поднявшись, она стала чего-то ожидать.       – Выпрямись, – по-прежнему твердо, словно он говорит с военным, проговорил Висото.       Аями исполнила и это.       – Как тебя зовут? – требовательно вопрошал мажордом.       – А-аями, – преодолевая невообразимый страх, вытащила она откуда-то из себя эти слова.       – Ты умеешь читать, Аями? – спросил де Лалье, на чьем лице сохранялась каменная маска.       – Д-да, г-господин, – словно истукан отозвалась девочка, боясь даше пошевелится. Ей казалось, что она сейчас та самая мошка, угодившая в сеть к пауку, и которой лучше не двигаться.       – А писать?       – И это.       – А как у тебя со счетом?       – М-моя мама часто продавала еду в городе... Она научила меня считать, – сказала чистую правду она.       – Три на пять, – решил проверить способности девочки мажордом.       – П-пятнадцать, – нервно ответила та.       – Восемь на шесть, – не дав и секунды на промедление, задал новую задачку Висото.       – С-сорок восемь, – со страхом на устах пролепетала Аями.       – Неплохо. Тринадцать на семь, – промолвил Висото, в ожидании смотря на дитя.       Тут Аями не смогла дать сходу ответ. Повисло молчание. И чем дольше оно длилось, тем больше ей казалось, что этот человек вот-вот разорвет ее за медлительность. Сей факт давил на еще сильнее, заставляя путаться. Но, благо, девочка смогла быстро обнаружить разгадку, хотя для нее все длилось очень долго.       – Д-д-девяносто один... – дала она такой ответ, сама не понимаю, что она делает – спрашивает или же утверждает.       – Молодец, – похвалил де Лалье, но затем уже строго произнес: – У тебя есть выбор, – опустил он веки, приподняв голову. – Остаться здесь, заклейменной предательницей, в ненависти и неприязни. Либо, – открывает глаза, уперев свой взгляд в дрожащего подростка, – стать предательницей не только на словах, но и на деле, – припечатал он, шокировав Аями, а где-то среди спящих послышались шебуршения. – Ты либо снами, либо, – качает головой в сторону деревенских, – с ними. Выбирай. У тебя шесть секунд.       Девочка выпучила глаза не понимая что происходит и как ей быть. А тем временем де Лалье уже начал отсчет:       – Шесть.       Десятки мыслей взбудоражились в голове у девочки, сталкиваясь друг с другом, борясь за превосходство.       – Пять.       В разуме Аями началась настоящая гражданская война. Как быть? Как поступить? Что выбрать?!       – Четыре, – отряхивает рукой свою броню.       Время! Как черт возьми мало времени!       – Три, – теперь проверяет на чистоту свои перчатки.       Голова Аями набухла – в ней словно прошел ураган.       – Два, – мужчины из «свиты» Висото переглянулись.       В голове у девочки уже не было никаких мыслей, она была абсолютна пуста! И решение не было принято!       – Один, – мрачнее коршуна, проговорил последнюю цифру де Лалье.       – Согласна! Да я Согласна! – на выдох прокричала Аями, будя всех – если кто-то еще спал.       Мажордом закрыл глаза и качнул головой в знак одобрения, а затем приказал одному из подчиненных:       – Выпускай, – скомандовал он.       – Повинуюсь, мажордом, – отозвался шиноби из клана Кальмио, сложив ручные печати и скрыв под землей валун.       – Выходи, – потребовал Висото.       – Х-хорошо, – на ватных ногах, пребывая в неком трансе, до конца не осозновая, что произошло, стала выходить девочка.       Когда она оказалась снаружи, Висото положил руку ей на плечо – от этого Аями чуть ли не подпрыгнула, но мужчина силой удержал ее на месте, – наклонился и сказал:       – Но запомни. Ты можешь предавать кого угодно и сколько угодно, но только не клан Кальмио. Предашь клан, или моя Хозяина, – и я саморучно сверну тебе шею, – после этих слов фактотум выпрямился, глянул на подростка еще один раз, и начал уходить.       Шиноби вновь запечатал выход. А Аями... Аями пробирал дикий тремор. Жизнь будто покинула ее тело, оставив лишь мясную оболочку. Девочка пустым взглядом, и с дрожащими зубами, смотрела вниз.       Этот ступор был нарушен Висото:       – Не стой на месте; следуй за мной, – отдал новую команду он.       Аями тут же пришла в себя, развернулась и поспешила за удаляющейся компанией.       Вскоре, вся эта четверка скрылась во тьме ночи, и лишь свет от керосиновой лапы где-то в далеке напоминал об их существовании. Но который с каждым мгновением становился все тусклее и тусклее.