Глава 2. Трещины в отражении

Трещины расползлись по зеркалу, окрашиваясь кровью. Сжалься… Умоляю… Глухая боль в разодранных костяшках пришла с опозданием и заставила поморщиться, стиснув зубы. Малфой не помнил, когда ударил по зеркалу. Еще меньше понимал — на кой черт. Его мутило. В ушах стоял звон битого стекла и хор визгливых голосов. Сознание плыло в густой, вязкой мгле, оставляя один на один с серым, бездушным отражением, раздробленным на сотни уродливых осколков. Прошу тебя… Не надо… Я больше не выдержу… НЕ-Е-ЕТ! Стекло хрустнуло под ботинками, когда Драко, вздрогнув, отшатнулся от зеркала. Он мог поклясться, что видит там лица. Их искажала боль, его собственное — ужас. Малфой резко отвернулся, но звук остался. Мир качнулся; стены будто приблизились, и на миг показалось, что воздух наполнился черным, удушливым пеплом. В ноздри ударил запах горелой плоти и соленого железа. Драко впился ногтями в ладонь, вслушиваясь в собственное дыхание. Взгляд метнулся к прикроватной тумбе, где поджидали успокаивающий бальзам и полупустая бутылка огневиски. Убей меня… УБЕЙ! Усилием воли Малфой разжал пальцы, окостеневшие в кулаке, дотянулся до флакона и заставил себя сосредоточиться на комнате. Вдох. Задержка. Выдох. Тяжелые изумрудные шторы, плотно задернутые, превращали день в склеп. Массивная кровать с резными узорами стояла у дальней стены, аккуратно застеленная и нетронутая, потому что на ней не спали уже несколько дней. На письменном столе разбросаны смятые пергаменты и перо с засохшими чернилами, похожими на запекшуюся кровь. Чертовски глубокий вдох. Задержка. Выдох. Воздух был тяжелым, пропитанным ароматом зелий и чем-то покрепче, что въелось в обивку кресла у затухающего камина. Пусть все закончится… Умоляю… Эффект бальзама заметно ослаб. На этот раз голоса в голове стихли только после третьего глотка, выжидательно притаившись где-то на задворках сознания. Может, организм выработал иммунитет, а может — зелье просто устало бороться с демонами, прочно загнездившимися в беспросветной дыре под ребрами. Как бы то ни было, с главной задачей оно пока справлялось. Малфой опустился на край постели, сжав флакон так крепко, что стекло впилось в кожу. Вязкое тепло разливалось по венам, притупляя мысли и выравнивая сердцебиение. Мир медленно, но верно обретал привычные очертания, позволяя прикрыть веки, откинуться на кровать и раствориться в головокружительном ничто. Всего на несколько минут. Пока тишину не разрезал настойчивый стук, а следом — требовательный голос отца. — Открой немедленно! Я знаю, что ты там! Что бы ему ни понадобилось, ломился он с такой силой, что петли жалобно взвыли. — Не заставляй меня ждать! Закатив глаза, Малфой помедлил, прежде чем подняться с кровати. Взмахом палочки расчистил осколки с пола, восстановил зеркало, стер кровь и только потом приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть отца, но не впускать внутрь. Серые глаза — такие же, как у Драко, — метали молнии. Губы скривились в презрительную линию; пальцы яростно сцепились вокруг трости с серебряным набалдашником. В целом Люциус выглядел так, будто едва сдерживался, чтобы не вышибить дверь к чертям. — Как ты посмел отдать мою палочку Темному Лорду? — процедил он сквозь стиснутые зубы. Драко уткнулся плечом в дверной косяк, губы расплылись в ухмылке. — Я всего лишь предложил, — напомнил он, с откровенным наслаждением следя, как крепче сжимается челюсть отца. — Ты мог отказаться. — Ты… — Люциус сорвался с места, преодолел разделявший их порог и схватил Драко за ворот, затем отчеканил хорошо знакомым тоном — будто объяснял ребенку, почему нельзя играть с темными артефактами: — Эту палочку передавали в нашем роду из поколения в поколение на протяжении веков, с самого основания семьи. Она — наследие Малфоев. Символ нашей власти и чести. — Как и поместье, — съязвил Драко, даже не пытаясь отстраниться. — Которое ты так услужливо подарил любимому хозяину. — Следи за языком! — прошипел Люциус, багровея от ярости. На секунду показалось, что отец его ударит. Но тот лишь с опаской оглянулся через плечо, будто стены родного дома могли донести разговор до Темного Лорда. А потом, распахнув дверь ногой, грубо толкнул Драко внутрь и, ворвавшись следом, окинул комнату взглядом, полным надменной брезгливости. — В последнее время ты утратил всякое благоразумие, — заключил он, без приглашения усаживаясь в кресло в обманчиво расслабленной позе, явно пытаясь вернуть иллюзию контроля. — Ты не понимаешь ни веса принятых решений, ни того, какую угрозу несет твое безрассудство. Лекция о благоразумии от человека, чье поместье превратили в казарму для психопатов. Восхитительно. Драко схватил со стола остатки огневиски и занял место напротив. — Тебе не угодить, — сказал он с преувеличенно печальным вздохом и сделал пару глотков, не сводя глаз с отца. — Ты хотел, чтобы я стал Пожирателем — я стал. Мечтал, чтобы я заслужил доверие Темного Лорда — заслужил. Жаждал, чтобы я пошел по твоим стопам — что ж, я уже давно наступил на твои пятки. А судя по твоему лицу, еще и больно прижал. Люциус пренебрежительно хмыкнул. — Я был рядом с Темным Лордом, когда тебя еще на свете не было. Его благосклонность — тонкий лед. И ты слишком глуп, если не понимаешь, как легко под него провалиться. — А по-моему, ты просто завидуешь, отец. За несколько месяцев я добился того, к чему ты стремился годами. — Дерзкий щенок. — Люциус откинулся в кресле с видом оскорбленного достоинства. — Если ты чего и достиг, то только благодаря мне. Моим связям. Моему имени. Моей репутации, которую ты так старательно втаптываешь в грязь! — Она и без меня давно там гниет. — Думаешь, раз тетя научила тебя паре темных заклятий, ты стал неуязвимым? — На его губах проступила жалостная улыбка: — Ты даже не представляешь, во что ввязался. Убийство чистокровных волшебников просто так не прощают. Особенно если оно совершено на глазах у тех, кто знал его семью и был связан с ним договорами. — Я всего лишь выполнял волю Темного Лорда. — Драко пожал плечами. — Разве не этому ты учил меня с детства? Подчиняться сильным, не задавать лишних вопросов? Отец сидел неподвижно, но во взгляде мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли признание правоты. В любом случае ничего хорошего оно не предвещало. — Дамблдора тебе тоже было приказано убить, — холодно заметил Люциус. — Но у тебя не хватило духу. Драко осушил стакан. Алкоголь обжег горло, память ударила в виски. Высокая башня, пронзающая грозовые облака; морозный ветер со вкусом липкого дождя; голубые глаза старика, искрящиеся добротой и пониманием… Я могу помочь… Вы же не убийца, Драко… Драко фыркнул. — С тех пор многое изменилось. — Вижу, — отец окинул его долгим, оценивающим взглядом, немногословно намекая: восторга от перемен он не испытывает. Какая жалость. — Как долго ты травишь себя этой дрянью? — Уж точно не тебе читать лекции о вреде спиртных напитков. — Разумеется, я не о твоем баловстве огневиски. — Коротким взмахом трости Люциус отлевитировал припрятанный в шкафу бальзам и, перехватив флакон, демонстративно поднес к свету. — Откуда у тебя палочка? — Драко настороженно вскинул бровь. — Отвечать вопросом на вопрос — дурной тон, сын. — Откуда. У тебя. Сраная. Палочка? На губах Люциуса расцвела мстительная ухмылка. — В отличие от тебя, Нарцисса понимает важность семейной солидарности. Пальцы Драко непроизвольно сжались в кулак от отчаянного желания стереть самодовольство с отцовского лица — желательно силой. Всего один удар, и эта надменная маска разлетится вдребезги, как зеркало несколько минут назад. Но сорваться сейчас стало бы равносильно поражению. Ведь как бы мерзко ни было признавать, в словах отца присутствовала правда. Горькая, как деготь, едкая, точно соль на ране. Преданность Нарциссы Малфой мужу оставалась непоколебимой, ровно как и талант Люциуса быть конченым ублюдком. — Ты так и не ответил на мой вопрос. — Люциус покрутил флакон между пальцами, будто оценивая вес. Драко скрестил руки на груди, выпятив подбородок. — Не твое гребаное дело. — Осторожнее с тоном, я все еще твой… — Отец? — Драко хмыкнул. — Жаль, ты не вспомнил об этом прежде, чем продать меня ради места у чужих ног. Лицо отца перекосилось, и на миг в холодных глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность — едва заметная трещина, тут же затянувшаяся привычной коркой льда. Он медленно поднялся с кресла и выпрямился во весь рост, нависнув над Драко внушительной тенью. — Раз возомнил себя достаточно взрослым, чтобы бросать мне вызов, — произнес Люциус с ядовитым спокойствием, — перестань искать, на кого свалить собственные решения. Мы оба сделали выбор. Только я хотя бы не запиваю свой зельями. — Он сделал паузу, давая словам настояться в тишине, затем, швырнув флакон на кровать, направился к двери. — Надеюсь, твоя мать не узнает, что ты подсел на эту дрянь. Ей и без того хватает поводов для беспокойства. Не сдержавшись, Драко запустил в закрывшуюся дверь хрустальным бокалом. Отцу все-таки удалось вывести его из себя. В очередной раз. Неизвестно в который по счету, но точно не в последний. Потому что злость — упрямая тварь, и никаким зельем ее не вытравишь. Она так глубоко въелась под кожу, что без нее стало невозможно дышать. Ею был пропитан каждый вдох и выдох, каждая мысль и движение. И, если уж взглянуть в безобразный лик правды, Малфой боялся представить, что с ним станет, если она вдруг иссякнет. Злость держала его на плаву — вместо воли, веры и всего остального, что когда-то имело значение. Тихая, липкая, неотвратимая, словно память о том, кем он был, прежде чем превратился в то, от чего бежал. Злость — все, что от него осталось. Малфой знал, что не сомкнет глаз. Не сегодня. Хоть за окном и простиралась густая тьма — беззвездная, непроглядная, как чернила, разлитые по бархату. Захватив мантию, он вышел, беззвучно закрыв за собой дверь. Шаги гулко отдавались в ледяных коридорах, слишком громкие на фоне молчаливой ночи. Где-то внизу скрипнула половица, заставив его замереть и прислушаться; следом раздался приглушенный писк — должно быть, голос домового эльфа. Драко ненавидел необходимость прятаться и красться, точно вор. Но Мэнор давно перестал быть домом. Он стал тюрьмой. Роскошной, огромной, укрытой в тишине Уилтшира и заполненной бесценными артефактами и многовековым антиквариатом. Но все же тюрьмой. И не только для неугодных предателей, чахнущих в подземельях. Отдельные крупицы тьмы и шлейф дементоров покрывали львиную долю того, что отец именовал жизнью в последние месяцы. Древние камни, казалось, впитали в себя крики тех, кто умер в стенах некогда величественного строения. Смрад смерти плотно засел в коврах и следовал по пятам — затаиваясь в складках мантии, на руках, в волосах; проникал в ноздри. Или, может, дело вовсе не в доме. Вероятно, гниль въелась не в стены, а в обитателей — тихо, незаметно, пока не стала неотъемлемой частью нутра, прямо как яд, въевшийся в кости. Что злило сильнее всего — чертов защитный барьер вокруг поместья, из-за которого выбраться незамеченным получалось только в единичные дни, и то лишь под покровом ночи. Вот как сейчас. Убедившись, что за ним нет слежки, Драко скользнул в сад, зашагал вдоль заросшей изгороди, где единственными свидетелями его вылазки стала парочка длиннохвостых павлинов. Под подошвами хрустели гравий и старые ветки. Звуки, знакомые с детства, когда он беззаботно играл в этом же саду рядом с мраморной беседкой, заросшей плющом и кустами диких роз. Но теперь даже луна, скользящая по верхушкам деревьев, казалась настороженной, будто боялась заглянуть за стены Малфой-Мэнора и узнать, что творится внутри. Малфой свернул к дальней дорожке, туда, где истончался магический купол, ощущая, как свободно дрожит воздух; достал палочку, шепнул заклинание — пространство сжалось, грудь сдавило от резкого толчка, а спустя мгновение ноги коснулись мягкого ковра. Выпрямившись, Драко вдохнул поглубже, пропуская в легкие аромат увядающих цветов и пустоты, затем двинулся к комнате в конце узкого коридора, едва различая очертания стен в полумраке. Он зашел внутрь, не зажигая света. И если до этого момента его преследовали сомнения, сейчас они испарились. Пусть он не имел права здесь находиться; пусть в этом не было смысла. Какая, к черту, разница? Шторы были задернуты, лунный свет пробивался тонкими полосами, выхватывая из темноты край комода, угол рамы на стене, силуэт кресла у окна. Пыль танцевала в бледных лучах, оседая на мебель тонким слоем забвения и стирая следы того, что здесь когда-то кто-то жил. Покрывало было смято после последнего визита. С того раза прошло несколько дней. Или неделя. Драко сбился со счета. Пружины тихо проскрипели под его весом, когда он опустился на кровать, уткнувшись лицом в подушку, хранившую легкий, едва уловимый запах карамели. Веки становились тяжелыми, мысли — вязкими и расплывчатыми. Где-то издалека, с другого берега, до сознания долетал мягкий голос. И где-то между явью и забвением, под тихий шепот пустого дома, Драко наконец провалился в сон.

***

Следующие недели в Норе протекали в ожидании перемен и тайных приготовлениях. Днем Гермиона возилась со сборами: проверяла списки, колдовала над зельями, наклеивая названия к каждому, и заполняла сумочку с заклятием Незримого расширения. А по ночам лежала без сна, глядя в потолок, перебирая в уме одно и то же. Книги, одежда, палатка, ингредиенты — и так по кругу. По крайней мере, до ночи планировка захватывала разум, действуя лучше любого снотворного и вытесняя страхи. Но стоило остановиться, закрыть глаза, и тьма тут же подбиралась ближе, напоминая: ждать она умеет куда лучше, чем Грейнджер — забывать. И дело было не только в кошмарах. С каждым днем ей становилось сложнее контролировать волшебную палочку — вернее, магию, рвущуюся наружу беспорядочным, опасным потоком. Гермиона ощущала ее под кожей, в пальцах, в касании к рукояти — живую, горячую, непокорную. Казалось, палочка больше не слушалась, будто между ними нарушилась тонкая связь. И хоть Гермиона подозревала о причинах, изменить ничего не могла. Вскоре это заметила Тонкс. Она не стала задавать вопросов, просто пришла однажды вечером, когда остальные обитатели дома легли спать, и предложила: — Пошли, попробуем разобраться, пока ты не спалила дом. Они тренировались в саду под покровом ночи, подальше от глаз и слуха остальных. Но хоть Гермиона была благодарна за уроки, они редко увенчивались успехом. Заклинания выходили неровными — то вспыхивали слишком ярко, то тлели в пальцах, рассыпаясь искрами, не добравшись до цели. Даже простенький Люмос давался не с первой попытки, будто палочка насмехалась, проверяя границы терпения. — Магия отражает то, что у тебя внутри, — как-то сказала Тонкс. — Тогда неудивительно, почему мы с ней так плохо ладим, — хмыкнула Гермиона. — Поверь, я знаю, о чем ты, — усмехнулась Тонкс, покрутив палочку пальцами. — Я прошла через похожее в прошлом году. Буквально сжигала все, к чему прикасалась. Любое заклинание оборачивалось вспышкой, чары шли наперекосяк. Я злилась, что не могу держать ситуацию под контролем, а магия злилась в ответ. И так по замкнутому кругу. — И как ты его разорвала? — Перестала бороться. Позволила себе быть злой, испуганной, уставшей. Палочка не терпит, когда ей врут, Гермиона. Тонкс была права. Однако признать собственную слабость значило открыть ей путь наружу, а Гермиона не могла себе этого позволить. Уж точно не сейчас, когда на кону стояло так много. Ее и без того нещадно грызла совесть. Родители Рона о чем-то догадывались — особенно Молли, чей взгляд становился обеспокоенным всякий раз, когда Гарри, Рон и Гермиона собирались втроем на чердаке или в саду, в тени бука, — но были слишком заняты хлопотами предстоящей свадьбы, чтобы расспрашивать. Или просто боялись услышать правду. Мистер Уизли возился с защитными чарами вокруг дома, часто заручаясь поддержкой Гарри и Рона. Миссис Уизли то и дело появлялась с образцами тканей или списками гостей, которые перечитывала вслух, точно пытаясь убедить себя, что все нормально. Нормального же было катастрофически мало. Гермиона ловила себя на том, что считает дни — не до свадьбы, а до конца шаткого спокойствия, до часа, когда привычный мир безвозвратно рухнет. И пусть Молли и Артур заслуживали знать, куда уходят их сын с друзьями, незнание было безопаснее. Однако понимание не освобождало Гермиону от липкого чувства вины. Особенно когда Джинни заставала ее за сборами. Каждый раз, стоило двери скрипнуть, Грейнджер замирала, ожидая вопросов. Но Уизли только прислонялась к дверному косяку и молча наблюдала, как вещи исчезают в крошечной сумочке. Конечно, она знала. В конце концов, именно поэтому Гарри с ней расстался. За прошедшие недели Гермиона ни разу не коснулась этой темы и старалась не обращать внимания на то, как Гарри и Джинни избегают друг друга. На то, как замолкают, оказавшись в одной комнате, смущенно отворачиваются, когда их пальцы случайно соприкасаются за обеденным столом. Что было непросто, учитывая, что все они находились под одной крышей, и атмосфера недосказанности пропитывала воздух Норы. Иногда Гермиона наблюдала за ними украдкой — за тем, как Гарри сжимает кулаки, когда Джинни проходит мимо; как та задерживает дыхание, если их взгляды все же встречаются. Подруга держалась с привычным достоинством, даже шутила за ужином. Разве только в глазах временами проскальзывало то пустое, выжженное выражение, которое Гермиона узнавала безошибочно — так выглядело ее собственное отражение в пустой комнате, пока никто не видел. Однако сегодня Джинни не сдержалась. — Когда собираетесь уйти? — В ее голосе не было ни злости, ни страха — только знание, что ответ не устроит при любом раскладе. — После свадьбы, — ответила Гермиона, откладывая сумочку. — Надолго? — Не знаю. — Понятно, — Джинни резко отвернулась к окну, где на стекле дрожали блики закатного света. Комнату окутала тишина, тяжелая и густая, как туман над болотом. Где-то внизу раздался смех миссис Уизли, звон посуды — обычные, мирные звуки дома, который совсем скоро покинут. — А ты? — спросила Гермиона, пытаясь разрядить обстановку. — Что решила насчет Хогвартса? — Не уверена, — вздохнула Джинни, не отрываясь от окна. — Мама против, учитывая, что теперь ничто не сдерживает Пожирателей от повторного вторжения. К тому же, если я уеду, она окончательно сойдет с ума. Билл женится, Чарли в Румынии, близнецы рвутся в Орден, Перси… — Она поморщилась. — Даже говорить о нем не хочу… Ей нужно знать, что хоть кто-то из нас в относительной безопасности. — Чего нельзя сказать о Хогвартсе, — кивнула Гермиона. — Но ведь кто-то же должен туда вернуться? Присматривать за теми, кто младше. Напоминать, что мы все еще сопротивляемся и не собираемся сдаваться. — Это опасно. — Не опаснее того, что затеяли вы. — Уизли помолчала, а когда вновь заговорила, в тоне мелькнуло что-то жесткое, решительное: — Просто пообещай, что присмотришь за моим братом и Гарри, — голос дрогнул, но она сглотнула и повторила тверже: — И за собой тоже. — Я постараюсь… — Нет, — резко оборвала ее Джинни и обернулась. — Этого недостаточно. Люди всегда говорят «постараюсь», когда не уверены, что вернутся. Когда не могут пообещать по-настоящему. Гермиона опустила взгляд, чувствуя, как слова застревают в горле. Джинни отпускала всех сразу — подругу, брата, того, кого любила больше жизни. И имела право требовать хоть какой-то уверенности, хоть какой-то опоры в надвигающемся хаосе. Но дать обещание значило соврать, а подобная ложь была предательством иного рода. Гермиона же не понаслышке знала, как больно ранят нарушенные клятвы. — Я сделаю все, что в моих силах, — медленно проговорила она, взвешивая каждое слово. — Буду следить, чтобы Гарри не бросался очертя голову в опасность. Чтобы Рон не забывал есть, когда нервничает. — Она сделала паузу, проглотив ком в горле. — Буду напоминать им, ради чего мы идем и ради кого возвращаемся. И не позволю себе забыть, что дома нас ждут. Джинни молча смотрела на нее, явно борясь с желанием потребовать большего, вырвать клятву, которая хоть немного уняла бы тревогу. Но вместо этого она лишь кивнула и, приобняв себя руками, отвернулась к окну. Плечи едва заметно дрогнули, и в тишине послышался приглушенный всхлип. Гермиона подошла ближе и осторожно обняла ее. Та сперва застыла, но через миг прижалась крепче и прошептала: — Знаешь, что самое худшее? Я даже не могу злиться. Потому что понимаю, почему вы идете, и почему Гарри отказывается брать меня с собой. — Она сглотнула. — Но даже если так правильно, легче от этого не становится. Ни капельки… — Мне жаль, — тихо выдохнула Гермиона, чувствуя, как внутри все сжимается от подступающих слез. — Не надо. — Джинни отстранилась и провела ладонью по мокрым щекам. — Просто вернитесь. Все трое. Живыми. — Она попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Иначе я сама вас убью. Гермиона слабо усмехнулась сквозь слезы: — Постараемся не дать тебе повода. Джинни кивнула, упрямо цепляясь за хрупкие осколки самообладания, затем развернулась и вышла из комнаты, оставив Гермиону наедине с полупустой сумочкой и тишиной, пропитанной прощанием. Следом в дверях появилась Молли. На ее лице застыло тревожное удивление — она, несомненно, видела, как Джинни выбежала в слезах, и не могла не заметить покрасневшие глаза Грейнджер. Но ни словом не выдала понимания. Лишь плотно сжала губы, будто удерживая вопросы, и наконец произнесла: — Гермиона, дорогая, тебя ждут внизу. — Она помедлила, прежде чем добавить: — К нам наведался министр. — Скримджер? Но почему? Что ему надо?.. — Не знаю. — Молли покачала головой, нервно теребя край фартука. — Он ничего не объяснил. Только сказал, что хочет поговорить с тобой, Гарри и Роном. Нахмурившись, Гермиона поспешно стерла следы слез тыльной стороной ладони и последовала за миссис Уизли вниз по узкой, скрипучей лестнице. С каждым шагом растущее беспокойство плотнее сжимало грудь — неожиданный визит министра магии редко предвещал что-то хорошее. И все же поверх тревоги пробивалось острое любопытство. В гостиной их уже ждали. Рон и Гарри настороженно сидели на краю дивана. Артур стоял у стены, напряженно скрестив руки. У камина — сам Руфус Скримджер: высокий, широкоплечий, с осанкой старого хищника, вынужденного играть роль дипломата. Его седая грива поблескивала в мягком свете ламп, лицо — изрезанное морщинами, усталое — выдавало человека, несущего тяжесть власти в темное время. — А вот и мисс Грейнджер, — поприветствовал ее Скримджер, приподняв уголок тонких губ в подобии улыбки. — Министр. — Она сдержанно кивнула. Скримджер окинул ее оценивающим взором, затем перевел внимание на Молли и Артура. — Я был бы признателен, если бы вы позволили мне поговорить с мисс Грейнджер, мистером Поттером и вашим сыном наедине, — произнес он низким, хрипловатым голосом. — Это крайне… деликатный вопрос. Молли инстинктивно шагнула вперед, защитным жестом положив руку на спинку дивана позади Рона. — Если это касается моего сына и его друзей, то я имею право… — Молли, — тихо остановил ее Артур. Он обменялся долгим взглядом с министром, затем кивнул, осторожно взяв жену за локоть. — Думаю, нам стоит выйти. Молли явно хотелось поспорить, и все-таки она позволила мужу увести себя из комнаты. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, но Скримджер выждал несколько секунд, словно убеждаясь, что их не подслушивают, и только после тяжело опустился в кресло напротив дивана. Трость с набалдашником в виде львиной головы он поставил рядом, не выпуская из руки. — Полагаю, вы догадываетесь, зачем я здесь, — начал он. — Нет, сэр, — ответил Гарри. — Понятия не имеем. Министр недоверчиво прищурился, но все-таки объяснил: — Я прибыл сюда в связи с завещанием Альбуса Дамблдора. Гарри, Гермиона и Рон переглянулись. — Стало быть, вы на самом деле не знали, что Дамблдор упомянул вас в своем завещании? — Меня? — переспросил ошарашенный Рон. — То есть… и меня тоже? — Не скромничай, Рон, — вмешалась Гермиона, взглядом приказав ему: «Умолкни!». — Дамблдор тебя очень любил. — Всем троим, — подтвердил министр с намеком на раздражение. — При всем уважении, почему вы сообщаете нам об этом только сейчас? — нахмурился Гарри. — Профессор Дамблдор умер больше четырех месяцев назад, а завещания, насколько мне известно, оглашаются сразу после смерти. — В обычных обстоятельствах — да, — произнес Скримджер, кажется, испытывая нечто похожее на неловкость. — Но завещание Альбуса Дамблдора потребовало… тщательного изучения со стороны Министерства. — Вы не имели на это права! — вспыхнул Гарри. — Прав у меня предостаточно, — холодно возразил Скримджер. — Закон об оправданной конфискации наделяет министра полномочиями изымать завещанное имущество, если оно представляет угрозу. — Этот закон принят, чтобы предотвратить передачу темных артефактов по наследству, — заспорила Гермиона. — А для ареста собственности нужны веские доказательства относительно незаконности ее составляющих. Вы хотите убедить нас, будто Дамблдор собирался оставить нам нечто зловредное? — Собираетесь делать карьеру в Отделе магического правопорядка, мисс Грейнджер? — осведомился Скримджер. — Нет, сэр, — ответила Гермиона с ледяной вежливостью. — Просто считаю, что если уж Министерство намерено нарушать права граждан, оно должно хотя бы удосужиться придумать более убедительное оправдание. Рон выдавил одобрительный смешок, Скримджер недовольно сощурился, но спорить, очевидно, счел ниже своего высокопоставленного достоинства. Вместо этого достал из внутреннего кармана мантии свиток пергамента, развернул его и, откашлявшись, зачитал официальным тоном: — «Последняя воля и завещание Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора»… Да, вот здесь… «Рональду Билиусу Уизли я передаю во владение и распоряжение свой Делюминатор. Пусть он служит напоминанием о том, что даже в самые темные времена можно отыскать путь к свету». Скримджер извлек из кармана мантии небольшой серебристый предмет, похожий на зажигалку, и протянул его изумленному Рону. — Это весьма ценная вещь, — заметил министр, не сводя с Уизли испытующего взгляда. — Возможно, уникальная, и, судя по всему, изготовлена самим Дамблдором, у которого насчитывалось больше сотни учеников. Все же оставил он ее именно вам. Мне бы хотелось знать о причинах и о том, как именно вы собираетесь использовать делюминатор, мистер Уизли? — Ну… свет тушить, наверное, — неуверенно пробормотал Рон, вертя предмет в руках. — Зачем еще? — Полагаю, Дамблдор рассчитывал, что вам известен ответ, — сухо заметил министр. Так как ответом послужило лишь невинное пожатие плеч, он вновь обратился к пергаменту: — «Мисс Гермионе Джин Грейнджер я оставляю свой личный экземпляр «Сказок Барда Бидля» в надежде, что она найдет его столь же поучительным и занимательным, сколь я сам». Скримджер достал тонкую, потрепанную книжку в выцветшем переплете и передал ее Гермионе. Та приняла ее с недоумением — детские сказки? Зачем Дамблдор оставил ей детские сказки? Несомненно, то же интересовало и министра, о чем ясно свидетельствовал его пронзительный взгляд. Опережая вопросы, Гермиона повела плечом, безмолвно намекая, что понимает в происходящем так же мало, как Министерство после четырехмесячной экспертизы. — «Гарри Джеймсу Поттеру, — нехотя продолжил Скримджер, — я завещаю снитч, пойманный им в его первом матче по квиддичу, — как напоминание о том, что истинные награды достаются лишь тем, кто проявляет настойчивость, отвагу и мастерство». Он вытащил крошечный золотой шарик, который тут же затрепетал серебристыми крылышками. Гарри молча взял его, и если Скримджер надеялся, что, соприкоснувшись с первым ловцом, снитч выдаст какую-то тайну, его ждало горькое разочарование. — Что ж, — вздохнул министр. — Кроме того, Дамблдор завещал вам меч Годрика Гриффиндора. — Меч? — Но этот дар Министерство не может передать вам, мистер Поттер. Меч Годрика Гриффиндора — не личная собственность покойного профессора, а реликвия национального значения, принадлежащая всему волшебному сообществу. Альбус не имел законных оснований распоряжаться столь ценным артефактом, и, признаюсь, мне до сих пор не вполне ясно, что именно побудило его… — Завещать мне меч? — раздраженно выпалил Гарри. — Возможно, он полагал, что тот будет хорошо смотреться у меня на стене? — Или же Дамблдор верил, что лишь оружие Годрика Гриффиндора способно поразить наследника Слизерина? — спросил министр. — Не хотел ли он отдать меч вам, Поттер, потому что считал, как считают многие, что именно вам предназначено уничтожить Того-Кого-Нельзя-Называть? — Интересная теория, — фыркнул Рон. — Неужели на такую гениальную догадку ушло четыре месяца расследования? — А никто не пробовал пырнуть этим мечом Волан-де-Морта? — поинтересовался Гарри. — Я здесь не для шуток, Поттер! — рявкнул Скримджер. — Вот и замечательно, — невозмутимо парировал Гарри, — ведь я говорю совершенно серьезно. Министерству стоило бы выделить сотрудников для выполнения этой задачи вместо того, чтобы тратить ресурсы на разборку делюминаторов, попытки раскрыть снитч и чтение детских сказок. — Вы заходите слишком далеко! — вспыхнул Скримджер, резко вскакивая. Гарри и Рон последовали его примеру. — Не без оснований, — спокойно произнесла Гермиона, вставая рядом с друзьями. — Волан-де-Морт гнался за Гарри через три графства, убил Грозного Глаза Грюма. И что? Министерство даже не потрудилось выпустить официальное заявление. Так с чего нам сотрудничать с учреждением, которое не в состоянии выполнить даже свои прямые функции? — С того, что оно может предложить вам помощь и защиту. — Сомневаюсь. — Гермиона скрестила руки на груди. — Из-за вашего бездействия Пожиратели Смерти настолько осмелели, что начали нападать на семьи магглорожденных, в том числе — мою. Так что не надо мне рассказывать про защиту. — Мисс Грейнджер, я понимаю ваши эмоции, но… — Нет, не понимаете, — покачала она головой. — Иначе не стали бы препятствовать последней воле профессора Дамблдора. На лице Скримджера проступила тень раздражения, будто он решал, стоит ли снисходить до спора с упрямой молодой ведьмой и ее разгневанными дружками. В конце концов, он вздохнул и, порывшись во внутреннем кармане мантии, достал небольшой сверток. — Чуть не забыл, — сухо сказал он. — В завещании упомянуто еще одно имя. Но, учитывая обстоятельства, думаю, будет лучше, если это останется у вас. Министр протянул Гермионе предмет. Сердце сразу же кольнуло недоброе предчувствие. — Кому он предназначался? — спросила она. — Драко Люциусу Малфою.