Глава 3. Последний летний день

— Люмос максима! — Гарри взмахнул палочкой. Тусклый свет залил чердак, выхватывая из темноты очертания старой мебели, коробок и изъеденных молью ковров. Затем разошелся по углам, оседая на стенах и балках, от которых исходил запах сырой древесины, плесени и забытых вещей — нетронутых десятилетиями. Пылинки танцевали в магическом сиянии, создавая причудливые узоры в застывшем воздухе. Наконец свет Люмоса остановился на древнем сундуке, где лежало наследство Дамблдора. Серебряный делюминатор с изящной гравировкой, хранящий отголоски света из тысячи погашенных фонарей. Потрепанный том «Сказок Барда Бидля», раскрытый на середине, выставлял напоказ потемневшие от времени страницы с выцветшими иллюстрациями и рукописными пометками на полях. Рядом — золотой снитч, открытый сразу после ухода министра, с новой загадкой внутри, начертанной витиеватым почерком Дамблдора: «Я раскрываюсь под конец». И зеркало. В тяжелой черной оправе с древними рунами по краю. «Я не отражаю свет, лишь тьму», — сообщали они. Их острые, угловатые линии, вероятно, были вырезаны много веков назад. Металл местами потускнел, покрывшись патиной, рама напоминала терновник — будто мастер нарочно придал ей вид колючего венца. Само стекло — идеально гладкое, без единой трещины — отражало свечение Люмоса странным, почти живым образом. Точно зеркало смотрело в ответ. — И что нам со всем этим делать? — поинтересовался Рон, постукивая пальцами по бедру — привычка, проявлявшаяся всякий раз, когда он нервничал. Гарри едва заметно поморщился, но промолчал. — Дамблдор не был наивен, — тихо произнесла Гермиона. — Наверняка он догадывался, что Министерство не упустит случая покопаться в его завещании. Поэтому и спрятал смысл глубже — для тех, кому оно действительно предназначалось. — Очень предусмотрительно, — пробурчал Рон. — Только, может, стоило добавить немного конкретики? Ну там, записку в снитч: «Ребята, вот план. Следуйте инструкциям и постарайтесь не помереть раньше Того-Чье-имя-нельзя-называть». Гермиона нахмурилась, но спорить не стала — она и сама не отказалась бы от объяснений. — И вообще, какого хрена он оставил что-то Малфою? — разгоряченно выпалил Рон. Грейнджер вздрогнула, словно кто-то содрал повязку с кровоточащей раны, и каждая буква впилась туда осколком. Потом поймала на себе задумчивый взгляд Гарри. В нем читалось больше, чем простое беспокойство. Нечто похожее на вопрос, а может, на подозрение. Нечто, о чем Гарри, к счастью, не стал говорить при Роне. — И с чего, интересно, Скримджер решил передать нам наследство этого ублюдка? — между тем не унимался тот, расхаживая по чердаку и тревожа пыль. — Неужели всерьез надеялся, что мы лично доставим зеркало Малфою? — Он скривился в отвращении. — Даже представить нелепо… «Привет, Драко, вот тебе сувенир из завещания директора, которого ты помог скинуть с башни. Постарайся не проклясть им никого по дороге, ладно?». — Он фыркнул, покачал головой и снова принялся мерить шагами пространство между сундуком и стеной. — У него что, не нашлось более достойных людей, которым можно было бы что-то оставить? С какой стати Дамблдор… Гарри резко опустил палочку. Свет заклинания дрогнул, отбросив на стены рваные тени и заставив Рона замолкнуть. — Ну что, закончил? — раздраженно поинтересовался Гарри. — Очевидно же, что Скримджер не хотел, чтобы зеркало попало к Малфою. — Тогда?.. — Не знаю! — воскликнул Гарри, предугадывая вопрос. Он ожесточенно стиснул рукоять, как если бы пытался удержать не заклинание, а собственную ярость. Лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию; шрам на лбу выглядел темнее обычного, почти черным в полумраке. Люмос задрожал, отражаясь на поверхности зеркала, будто стекло, насмехаясь, ловило каждое слово. — Дамблдор не приглашал меня свидетельствовать при составлении завещания и не снабдил дополнительными инструкциями. Я понимаю в происходящем ровно столько же, сколько и вы. Так что смирись: все что у нас есть, — набор намеков, туман из загадок и идиотское зеркало! — А на меня-то чего взъелся? — нахмурился Рон, скрещивая руки на груди. — Я просто пытался помочь! — Чем же, интересно послушать? Бесконечным монологом и бесполезными комментариями? — Да пошел ты, Гарри! — вспыхнул Рон, его щеки залились краской. — Ты в последнее время как с цепи сорвался! Срываешься, орешь на всех подряд, огрызаешься на каждую фразу… Мы в одной лодке, если ты вдруг забыл! — Вот и греби! — Я и гребу! — Прекратите немедленно! — вмешалась Гермиона, одарив их сердитым взглядом. — Вы хоть слышите себя? Дамблдор не стал бы раздавать артефакты ради забавы. Он знал, что делает. И уж точно не рассчитывал, что мы будем растрачивать силы на взаимные упреки и бесполезную ругань, когда каждая минута на счету. Так что соберитесь. Оба. Гарри громко выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть раздражение вместе с воздухом, и уставился в темный угол чердака. Рон раздраженно взъерошил волосы и, насупившись, принялся изучать трещины в штукатурке. Гермиона устало провела рукой по лбу. — Предлагаю начать с того, что мы знаем, — сказала она. — Дамблдор четко обозначил, кому завещал каждую из этих вещей. Следовательно, ответ должен искать тот, кому она досталась. Снитч твой, Гарри. Если вспомнить, как он раньше реагировал, возможно, в нем спрятано что-то, что нельзя увидеть без определенного заклинания. — И что ты предлагаешь? — У меня в сумке есть «Практическое руководство по чарам выявления и раскрытия», — ответила Гермиона. — Там есть раздел об артефактах с наложенными охранными чарами. Нужно найти подходящую формулу и применить ее к снитчу. — Полагаешь, Министерство об этом не позаботилось? — спросил Рон. — Я думала об этом, — кивнула Гермиона. — Скорее всего, телесная память снитча послужила в качестве дополнительного уровня защиты. Не уверена, как именно можно совместить столь разные и сложные чары, но… — она пожала плечами, — если кто и мог провернуть подобное, так это Дамблдор. Я попробую разобраться со сказками и разузнать больше о зеркале. А ты, Рон… — Что ж, насчет моей доли наследства можем быть спокойны, — хмыкнул он. После чего оттолкнулся от дверного косяка и, неохотно шагнув ближе к сундуку, взял делюминатор. И щелкнул им. В воздухе вспыхнули три светящихся шарика. Они зависли под потолком, дрожа и наполняя комнату мягким, домашним сиянием. — Только и умеет что играть с огоньками. Гарри опустил палочку, и внезапно в голове Гермионы мелькнула мысль. — Потуши свет, — сказала она Рону. — Но… — Свет, тьма, отражение, — перечислила она на пальцах, пораженная неожиданной догадкой. — Может, зеркало раскрывается в темноте? Рон скептически покосился на нее, но все же щелкнул делюминатором. Сияющие шарики один за другим погасли, погружая чердак во мрак. Гермиона взяла зеркало, едва различая холодный контур рамы. Серебро было ледяным на ощупь; поверхность не отражала ничего — лишь глубокую, бездонную пустоту, густую и плотную, словно внутри притаились тени. Я не отражаю свет, лишь тьму. «И что это значит? — гадала Грейнджер. — Что зеркало показывает скрытую сторону того, кто в него взглянет? Душу без прикрас? Или, может, то, что смотрящий боится признать в самом себе? Слабость, зависть, сожаление — все, что не выдерживает дневных лучей? Бессмыслица… Зачем Дамблдору оставлять нечто подобное тому, кто едва ли осмелится в него заглянуть?» И вдруг Гермиона увидела. Себя. Вернее, кого-то очень похожего. Волосы спутаны, губы искривлены в жестокой усмешке, в глазах — безжалостный лед. Палочка в руке направлена на кого-то за пределами отражения. Проклятие без колебаний слетает с языка: «Круциатус!». — Гермиона. — Встревоженный голос Гарри вернул ее в реальность. — Ты что-то там видишь? — Только тьму, — прошептала она, опуская зеркало.

***

Драко вошел без стука, толкнув тяжелую дверь плечом. Снейп сидел за письменным столом, склонившись над раскрытым томом, одна рука покоилась на странице, другая держала перо, застывшее над пергаментом. Огонек единственной свечи выхватывал из темноты только профиль — острый, резкий, точно высеченный из бездушного камня. — Ты опоздал, — произнес Северус, не поднимая головы. — Я послал за тобой час назад. Драко прикрыл за собой дверь. — Шесть утра — паршивое время для срочных деловых бесед, — ответил он, прислонившись к стене. — Нормальные люди еще нежатся в теплых постелях. — Любопытное замечание. — Снейп оторвался от книги и посмотрел прямо на Малфоя. С видом, будто разглядывал особо надоедливое насекомое. — Особенно если учесть, что твоя комната, по словам домовиков, пустовала со вчерашнего вечера. — Вас, к счастью, не касается, где и с кем я провожу ночи. Снейп выпрямился в кресле и медленно отложил перо. — Остроумие — не лучшее оружие, Драко. Особенно когда стоишь по колено в дерьме. — Зато не по горло. — Малфой пожал плечами, позволив себе ленивый взгляд из-под ресниц. — Что, теперь и за ворота собственного дома без разрешения выйти нельзя? — Зависит от того, куда ты направляешься и что рассчитываешь найти, — задумчиво проговорил Снейп, сцепив перед собой пальцы. Затем кивнул на кресло напротив. Вздохнув, Малфой оттолкнулся от двери, с нарочитой медлительностью занял указанное место и откинулся назад, стараясь выглядеть расслабленным, хоть внутри все зудело от нарастающего раздражения. Непреложный Обет больше не сковывал Снейпа, и все равно он считал своим долгом держать Драко под присмотром, контролируя его, будто проблему, требующую беспрестанного надзора; с недоверием, завуалированным под долг. Поэтому, какова бы ни была истинная причина вызова, очевидно — ничего хорошего из разговора не выйдет. Меж тем приступать к делу Северус не торопился. Напротив, вновь взялся за перо. Возможно, действительно боялся сбиться с мысли; но вероятнее — либо мстил за опоздание и дерзость, либо просто подпитывал собственное терпение, истощая чужое. Как бы то ни было, Драко, не находя иного занятия, принялся изучать помещение — безжизненное, холодное, лишенное малейших признаков уюта, точно отражение своего временного хозяина. Все вокруг дышало безупречной сдержанностью и выверенным расчетом. Комната тонула в полумраке — черные шторы не пропускали света. Воздух пропитался запахом чернил, старого дерева и, кажется, аконита. На мрачных каменных стенах ни портретов, ни украшений, только несколько полок с безупречным порядком: ряды пузырьков с аккуратными подписями, ровно выстроенные фолианты, стопки пожелтевших пергаментов, разложенные с педантичной точностью. Среди колб с густыми, тягучими смесями угадывались ингредиенты, чей запах мог бы свести неподготовленного человека с ума: измельченные корни мандрагоры, высушенные крылья мотыльков, что-то темное и маслянистое в запечатанной склянке. За высокой спинкой кресла возвышался шкаф с ячейками для флаконов — даже сквозь матовое стекло проступали зловещие тени и тусклое свечение. — Я надеялся, что после нашего разговора ты сделаешь выводы, — заговорил Снейп, откладывая исписанный пергамент в сторону и сразу же берясь за новый. — Но, судя по твоей выходке на собрании, переоценил твои умственные способности. Выругавшись, Драко нетерпеливо поднялся с кресла. — Наставлений о благоразумии мне с избытком хватает от отца. — Он направился к выходу, бросив через плечо: — Можете не утруждаться. Но не успел коснуться ручки, как дверь с глухим щелчком захлопнулась перед его носом. — Сядь, — процедил Снейп угрожающим тоном. — И прекрати испытывать мое терпение. Оно куда короче, чем у твоего отца. Драко сжал челюсти, глядя на запертую дверь — очередное напоминание о том, как мало он контролирует в собственной жизни. После чего, резко выдохнув, медленно обернулся. Злость кипела под кожей, изнывая от желания послать проклятого зельевара к черту. Однако здравый смысл взял верх, заставив вновь опуститься в кресло с демонстративно недовольным видом. — Итак, напомнишь, на чем я остановился? — сухо спросил Снейп. — Вы воспевали мое выдающееся благоразумие. — Скорее оплакивал, — парировал Снейп, наконец поднимая глаза. Перо в его руке замерло над бумагой. — Ах да. — Он выдержал паузу, презрительно скривив губы. — Мы обсуждали твою сомнительную демонстрацию силы… Не знаю, чего ты добивался, честно говоря, даже знать не хочу, но особое отношение Темного Лорда тебе обеспечено. — Рад слышать, — бросил Драко и прикусил язык, опасаясь выдать: особое отношение безносого ублюдка — совершенно не то, к чему он стремился. — В свое отсутствие Темный Лорд поручил мне передать тебе задание и проследить за его выполнением. Малфой хмыкнул, изображая равнодушие, но пальцы настороженно забарабанили по подлокотнику. Даже под зельем он чувствовал, как по позвонкам скользит что-то холодное, липкое. Не страх — хуже. В последний раз он испытывал нечто похожее, когда Темный Лорд даровал ему метку вместе с первым заданием. С тех пор, закрывая глаза, Драко часто видел тело Дамблдора, летящее вниз и разбивающееся о камни. — Кого мне убить на этот раз? — Не все в этом мире сводится к убийству, Драко, — холодно отчеканил Снейп. Раздражение и усталость на его лице сплелись в почти отеческое презрение. — Как тебе известно, Яксли работает над переворотом в Министерстве. Тридцать первое августа — крайний срок, так что в этот же день Руфус Скримджер будет смещен с поста, а на его место взойдет новый министр, целиком и полностью преданный Темному Лорду, — он говорил ровно, равнодушно, будто обсуждал расписание поставок зельеварных ингредиентов, а не переворот, способный изменить весь магический мир. — После этого мы получим все, что нужно: власть, контроль, ресурсы и, главное, свободу действий. — Интригующе, — прокомментировал Малфой. — Правда, не улавливаю, какое это имеет отношение ко мне. Поднявшись, Снейп подошел к полкам с зельями, взял один из флаконов и повертел на свету. — Прямое. Вместе с захватом Министерства начнется зачистка предполагаемых убежищ Поттера. Их тринадцать. Чтобы исключить даже призрачную возможность бегства, удары будут нанесены одновременно. Тебе, в сопровождении Беллатрисы, достанется одно из направлений — выбор, как понимаешь, не в твоей компетенции. — Разумеется, — отозвался Драко, пытаясь осмыслить полученную информацию. — Тринадцать убежищ, одновременные удары, гребаная куча Пожирателей… — перечислил он. — Не слишком ли много усилий ради одного недоумка со шрамом? Снейп вернулся к столу, оперся о его край. — Недоумок или нет, но он находится под защитой Ордена. А учитывая, сколько раз Поттер ускользал, делать ставку на его глупость — опрометчиво. Как, впрочем, и забывать, к чему приводит разочарование Темного Лорда. Малфой скривился, пробормотав короткое: «Понял». — Если Яксли справится с заданием, я отправлюсь в Хогвартс, — продолжил Северус, усаживаясь обратно. — И сотри ухмылку с лица, Драко. Твоя мать хочет, чтобы ты поехал со мной. — Ни за что, — не раздумывая, процедил Малфой. — Я туда не вернусь. — Настаивать не стану, — неожиданно легко согласился Снейп. — С твоим списком врагов пребывание там вряд ли безопаснее компании Беллатрисы. А у меня нет ни времени, ни желания разбираться с последствиями твоего идиотизма. Драко нашел бы, чем возразить, но сдержался: впервые на памяти их с Северусом мнения совпали. Пусть по кардинально разным причинам. — Тогда я последую вашему совету и останусь с любимой тетушкой. — Похвально. Прислушивайся ко мне почаще, и, возможно, твоя жизнь перестанет напоминать непрерывный акт саморазрушения. — Если это все… — Закатив глаза, Драко поднялся с кресла. — Почти. — Зельевар задумчиво постучал по столешнице, и Драко замер на полпути к двери. — Что тебе известно о местонахождении Пиритса? Драко дернул плечом. — Мне не удалось его найти, — солгал он, не моргнув. — Вот как, — протянул Снейп, в его голосе послышалось недоверие. — Странно. Ведь на поиск и поимку Мальсибера у тебя ушел всего день. — Он не слишком утруждал себя осторожностью. — И все же. — Снейп откинулся на спинку кресла, не сводя с него глаз. — Для меня остается загадкой, как два взрослых, опытных Пожирателя не справились с одной восемнадцатилетней ведьмой. Пусть и лучшей на курсе. Пристальный взгляд — тяжелый, оценивающий — нацелился прямо в душу, и Драко почувствовал знакомое давление легилименции у себя в голове. Инстинктивно, не мешкая, он выстроил барьер, окружая сознание плотным защитным куполом. — Что ж, поздравляю: окклюменцией ты владеешь в совершенстве, — отметил Снейп с парадоксальной смесью гордости и разочарования. — Но чтобы выжить, этого может оказаться недостаточно, Драко.

***

Гермиона ненавидела туфли на высоких каблуках всем сердцем. В них она чувствовала себя неустойчиво, словно балансировала на краю пропасти, готовая в любой момент сорваться вниз. Каждый шаг требовал концентрации, которую можно было бы потратить на что-то более полезное. Каждый стук по полу отдавался в висках, мерно отбивая ритм бессмысленных мучений. Грейнджер мысленно проклинала того, кто изобрел эту элегантную пытку, впрочем, признавая: дело было не только в дурацких каблуках. Она час разглядывала отражение в высоком зеркале, разглаживая несуществующие складки, и неизменно хмурилась. Красное платье облегало изгибы тела чуть выразительнее, чем хотелось; декольте оказалось глубже, чем при примерке; единственный привычный предмет — маленькая сумочка с чарами расширения. Волосы, уложенные заклинанием, спадали мягкими волнами — слишком послушными, непривычно гладкими. Макияж придавал лицу излишнюю серьезность, а губам — чрезмерную яркость. На запястье поблескивала тонкая полупрозрачная перчатка, прикрывающая шрам; в ямке между ключицами — кристалл: холодный, как кусочек льда, черный, точно капля застывшей ночи. Магия в нем выгорела, исказилась, оставив лишь кусок бесполезного камня на шее, от которого, к тому же, невозможно избавиться. Прильнув к коже, он стал еще одним напоминанием на теле. И лишь изредка, в тишине, когда за окном стихал дождь, а разум слабел от бессонницы, кристалл оживал. В такие моменты он пульсировал, изнутри доносился голос, так часто звучавший в голове до поломки. И звал Гермиону по имени. Словно камень из последних сил старался сохранить остатки того, что она методично вычеркивала из памяти. Но некоторые вещи не исчезают, просто притворяются мертвыми. Гермиона заставила себя оторваться от зеркала. Всего один вечер. Когда можно позволить себе смеяться, танцевать и не думать. О войне, загадочном наследстве Дамблдора, крестражах, Волан-де-Морте. О том, что завтра придется податься в бега… Так какая, к черту, разница, насколько неудобны дурацкие туфли? Пока она препиралась с самой собой, в дверь постучали, следом на пороге появилась Джинни. Первое, что бросилось в глаза, — свет. Золотистое платье излучало его, переливаясь мягкими отблесками при каждом движении. Оно было усыпано крошечными блестками, напоминающими пыльцу с крыльев фей; тонкие бретели пересекались на плечах нитями теплых солнечных лучей. Несколько огненно-рыжих прядей выскользнули из прически, мягко обрамляя щеки. Юбка ниспадала легкими волнами до пола; казалось, стоит шевельнуться — и ткань рассыплется золотым дымом. — Выглядишь прекрасно, — одобрила Джинни. И сомнения, секунду назад терзавшие душу Грейнджер, ослабли. — Как и ты, — она улыбнулась. — Хочу, чтобы Гарри было что вспомнить во время вашего путешествия, — подмигнула Джинни, чуть приподняв подол. Затем, сверившись с часами, вздохнула: — Пора. Флер нас убьет, если опоздаем. Ее нервы и так на пределе — даже велюр на платье скрипит от напряжения. — Главное, не наступи ей на фату, — предостерегла Гермиона. — После того как Чарли чуть не окатил ее сливочным соусом? — усмехнулась Джинни. — А ведь он привык иметь дело с огнедышащими драконами. Смеясь, они спустились в гостиную, где царил настоящий хаос. Миссис Уизли металась между кухней и садом с палочкой в одной руке, списком в другой. К подолу ее лилового платья прилипли травинки; рыжие волосы растрепались; на щеках горел взволнованный румянец. — Джордж! Фред! — кричала Молли. — Немедленно прекратите колдовать над тортом! Если он снова взорвется, я вас обоих превращу в садовых гномов! Близнецы переглянулись с виноватыми ухмылками и поспешно отступили от трехъярусного торта, украшенного сахарными розами. — А вы, — миссис Уизли ткнула палочкой в сторону нескольких гостей, застывших в дверях с неуверенным видом, — помогите выровнять стулья! Церемония скоро начнется, а еще столько невыполненных дел… И кто, скажите на милость, посадил тетушку Мюриэль так близко к оркестру? Теперь весь зал узнает, как она ненавидит скрипки! Гермиона, Джинни, — на миг она остановилась, прижимая к груди поднос с закусками. Тон ее смягчился: — Ох, девочки… какие же вы красавицы! Но прежде чем Гермиона успела поблагодарить ее, Молли уже развернулась, вихрем выбежала в сад и перешла на привычный боевой тон: — Фред, я все вижу — если это снова петарды, то, клянусь, ты полетишь в пруд вместе с ними! — донеслось из-за двери. — Артур, милый, проверь, чтобы феи не запутались в цветочных гирляндах, я не хочу повторения прошлого года! Голос миссис Уизли звучал на грани нервного срыва, и все равно в нем слышалась непоколебимая материнская решимость: любой ценой сделать этот день идеальным для старшего сына. — Иногда мне кажется, что, не будь у нее семерых детей, она бы возглавила Отдел магического правопорядка, — вздохнула Джинни. — И навела бы там порядок за неделю, — кивнула Гермиона. Дверь гостиной распахнулась, впуская Рона. Он нервно дергал ворот темно-синей парадной мантии, будто надеялся освободиться от удушающего заклятия, и одновременно поправлял галстук, который упорно съезжал набок. — Чертова удавка… — поморщился он, и галстук в отместку перекосился еще сильнее. — О, и вы здесь… Рон окинул Джинни по-братски одобрительным взглядом, после чего перевел его на Гермиону. Губы при этом растерянно приоткрылись, на скулах начал проступать румянец. — Рот закрой, а то муха залетит, — посоветовала Джинни, толкая брата в плечо. Он покраснел до корней волос и быстро отвернулся, пробормотав нечто невразумительное, впрочем, покорно позволив сестре взяться за галстук. — Вот так, — произнесла она, ловко поправляя узел и разглаживая воротник мантии, — теперь можешь страдать с достоинством, шафер. — Джинни хлопнула его по плечу. — И попробуй не забыть, с какой стороны стоять у алтаря. — А ты не урони букет, — парировал Рон. Они вышли в фруктовый сад, утопающий в предзакатной дымке. И у Гермионы перехватило дыхание: все вокруг выглядело по-настоящему удивительно, даже по меркам волшебного мира. На лужайке перед домом раскинулся огромный белый шатер, окутанный мягким сиянием сотен сказочных огоньков — они мерцали, точно звезды в летнюю ночь. За входом тянулись ряды изящных золоченых стульев, расставленных по обеим сторонам пурпурной ковровой дорожки. Арку, под которой Биллу и Флер предстояло произнести клятвы, обвивали белые розы, их нежные лепестки переплетались с зеленой листвой и золотыми лентами. В теплом вечернем воздухе смешались ароматы жасмина и лилий с освежающим запахом свежескошенной травы. Как напоминание о безмятежности последнего летнего дня. Гости прибывали один за другим; лужайка вспыхивала от трансгрессии, восхищенных голосов и звонкого смеха. На шляпках волшебниц колыхались экзотические цветы и подрагивали крыльями зачарованные птицы, на шейных платках волшебников поблескивали самоцветы. Толпа приближалась к шатру, где уже собралась вся семья Уизли: Артур в новой мантии старательно приглаживал волосы; миссис Уизли в шляпке с трепещущими перьями взволнованно озиралась по сторонам; Джордж в безупречном черном костюме и Фред в противоположном, белом, увлеченно беседовали с двумя миловидными девушками. Джинни, как подружка невесты, направилась к левой стороне алтаря, Рон зашагал к правой, где его уже ждал Билл со счастливым, немного растерянным лицом. Ближе ко входу Гермиона заметила Тонкс. Та беззаботно смеялась, запрокинув голову, и оживленно что-то рассказывала Люпину, одной рукой придерживая живот. Волосы она выкрасила в нежно-розовый — под оттенок легкого летнего платья, которое мягко облегало ее округлившуюся фигуру. На ее фоне Римус выглядел несчастным. Он стоял рядом с бокалом в руке, слегка сутулясь; каждая улыбка жены, каждое жизнерадостное движение только острее подчеркивали его усталость. Создавалось впечатление, что он с трудом терпит весь этот праздник — и будь возможность, исчез бы, не попрощавшись. Раздумывая о них, Грейнджер заняла место среди гостей; через минуту рядом опустился Гарри. — Красиво, правда? — улыбнулась Гермиона, рассматривая подвешенные под куполом свечи. — Ослепительна, — отозвался он, не отрывая взгляда от Джинни. Миссис Уизли всплеснула руками, подавая знак оркестру, и через несколько мгновений на крыльце показалась невеста. Все разговоры стихли. Флер шла медленно, грациозно, держась за локоть растроганного отца. Белое платье струилось, словно сотканное из лунной пыли, каждая складка переливалась серебристым свечением. Букет белых роз и пионов едва заметно подрагивал при каждом шаге. На голове — тонкая диадема, усыпанная бледно-голубыми камнями. Вуаль, легкая и воздушная, развевалась на ветру, окутывая Флер дымкой, сквозь которую проступали черты лица: необычайно нежные, сосредоточенные. Счастливые. Флер дошла до алтаря, и отец бережно передал ее руку Биллу. — Леди и джентльмены, — произнес певучий голос, принадлежащий низенькому волшебнику в красном парадном костюме. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы увидеть, как две судьбы сплетаются в единую… Миссис Уизли уже не сдерживалась, она всхлипывала в платок, промокший от слез; мистер Уизли нежно обнимал жену за плечи, моргая чаще обычного. — Уильям Артур, берете ли вы Флер Изабелль Делакур?.. Гермиона украдкой посмотрела на Гарри. Выражение его лица было непроницаемым, за исключением напряженной линии губ. Может, он тоже ощущал это странное беспокойство? Ведь наверняка понимал, что совсем скоро все изменится. Что уже завтра огни, чарующий звук скрипки, легкий аромат лета утратят значение. — А вы, Флер Изабелль, берете ли вы Уильяма Артура Уизли в мужья, чтобы идти рядом с ним сквозь свет и тень, хранить его в мире и в бурю, делить с ним радость летних дней и тепло очага в зиму; клянетесь ли переплести свою магию с его магией так, чтобы ни ход времени, ни горькие испытания, ни чья-либо воля не смогли разорвать созданную вами связь? Флер подняла глаза на жениха, уверенная улыбка тронула уголки ее губ. — Беру. — В таком случае провозглашаю вас связанными священными узами до скончания… Слова растворились в аплодисментах и радостных возгласах толпы. Билл притянул Флер к себе и нежно поцеловал в губы. Над головами новобрачных взорвались фейерверки — серебряные и золотые искры дождем посыпались на собравшихся, превращаясь в крошечных птиц, которые тихо парили над головами, выпуская мелодичные трели и растворяясь в воздухе. Джинни подалась вперед и крепко обняла Флер, следом и брата, волосы ее вспыхнули рыжим пламенем в свете фейерверков. Молли расплакалась в третий раз за церемонию. Артур смахнул слезу, думая, что никто не заметил. Кто-то захлопал громче остальных; кто-то засмеялся, обняв соседа; даже шатер, казалось, задрожал от общей радости. И на секунду Гермионе почудилось, что весь мир задержал дыхание, чтобы запомнить этот миг: сияющие лица, мягкий гул, музыку, скользящую по теплому вечернему бризу. Именно в это зыбкое, хрупкое счастье вкралась тень. Она скользнула по ковровой дорожке резким, неестественным штрихом, заставив Грейнджер оглядеться: сердце ударилось о ребра; мысли спутал стук в висках, пульсирующий в такт участившемуся сердцебиению. Она не сразу поняла, что ее насторожило — было ли это движение на периферии зрения, едва уловимый звук, затерявшийся в общем шуме, или просто ощущение чужого присутствия за спиной. — Все в порядке? — спросил Гарри, хмурясь. — Да, просто… — Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность, и тень исчезла так же внезапно, как появилась, — показалось. Меж тем праздник продолжался, сквозь гул голосов по-прежнему доносился беззаботный смех, мелодичный звон бокалов, громкая, жизнерадостная музыка, вспышки колдографа. Только теперь они звучали приглушенно, как если бы на мгновение мир укрыла плотная, непроницаемая завеса. Гермиона невольно сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Расслабься… Дыши… Там никого нет… Стулья, на которых сидели гости, плавно взвились к куполу. В тот же миг из центра шатра хлынуло жидкое золото, растекаясь и превращаясь в танцевальный настил. Поднятая мебель грациозно перестроилась: сиденья опустились вокруг небольших круглых столов, покрытых белыми скатертями. А на сцену вышли музыканты в изысканных камзолах. — Идем, — позвал ее Гарри, кивнув в сторону всеобщего веселья. — Если и есть повод для беспокойства, то точно не сегодня. И Гермиона позволила увести себя поближе к толпе, гоня прочь вязкую тревогу. Под ногами мягко шуршал ковер; в воздухе пахло жасмином и жареным миндалем, а по небу еще бродили золотые искры фейерверков. Повсюду засновали официанты с серебряными подносами — на них стояли бокалы с тыквенным соком, шампанским и огневиски; рядом громоздились тарталетки и канапе. — А вот и вы! — Рон помахал им рукой, будто боялся, что его не заметят. На его подбородке уже красовался след от кремового пирожка, в ладонях заботливо лежала тарелка, на которой бесстыдно возвышалась целая башня бутербродов. — Я уже думал, вы потерялись. Кстати, канапе просто потрясающие! Особенно вот эти, с чем-то зеленым… Не спрашивайте, что это, но вкус шикарный. — Он понизил голос до заговорщического шепота: — Только не берите вон те фиолетовые штуки. Я думал, это свекла, но на вкус не лучше конфет со вкусом дождевого червя… Гарри взял с его тарелки один из бутербродов, Гермиона последовала его примеру, запоздало вспоминив, что не ела с утра. — Надо пойти поздравить их, — сказала она, кивнув в сторону Билла и Флер, окруженных плотным кольцом гостей. — Удачи, — прыснул Рон. — Туда сейчас даже гоблин с киркой не протолкнется. — Прежде чем Гермиона успела возразить, он снял с проплывавшего мимо подноса три бокала с шампанским и вручил один Гарри. — Гермиона, держи… — протянул ей второй. — Давайте найдем свободное место… Только не здесь, во имя Мерлина! Подальше от тетушки Мюриэль… — Рон повел их через пустой танцевальный настил, поглядывая по сторонам. — Представляете, она подошла ко мне и заявила: «Рональд, дитя мое, я тебя сначала приняла за Джиневру. Как ты можешь ходить с такой ужасной прической?!» Гарри тихо хмыкнул в свой бокал и едва не подавился, когда сзади донесся знакомый голос: — Незабываемый вечер, правда? Перед ними стояла Полумна в желтом платье, к которому добавила воткнутый в волосы цветок подсолнечника. Яркие лепестки выделялись среди ее светлых растрепанных локонов, словно маленькое солнце поселилось у нее над ухом. — Привет, Полумна, — поздоровалась Гермиона за всех троих, так как Гарри еще не оправился от неудачного глотка, а Рон застыл, будто пораженный громом. Он переминался с ноги на ногу; щеки предательски покраснели; взор метался между Лавгуд и ее подсолнечником. Сзади раздалось вежливое покашливание. — Ах да, — проговорила Полумна, обернувшись. Из-за ее спины возник высокий мужчина с длинными волосами цвета сахарной ваты. На нем была мантия в тех же солнечных оттенках, что и у Лавгуд, и шапочка с кистью, которая болталась прямо перед носом. На золотой цепи вокруг его шеи висела смутно знакомая эмблема, похожая на треугольный глаз. — Это мой отец, Ксенофилиус, — с гордостью сообщила Полумна. — Рад наконец встретиться с вами лично, — произнес он торжественным тоном. — Полумна много о вас рассказывала. Гермиона обменялась быстрым взглядом с Гарри, а Рон так и замер, опасаясь уточняющих подробностей. — Исключительно положительные вещи, — заверила Лавгуд. Удовлетворенно кивнув, Ксенофилиус обратился к Гарри с неожиданной серьезностью: — Мистер Поттер, надеюсь, вы знаете, что мы, издатели «Придиры», в отличие от подхалимов из «Ежедневного пророка», всегда поддерживали Дамблдора. И поддержим вас в не меньшей степени. — Спасибо, сэр, — смутившись, Гарри обменялся с ним долгим рукопожатием. — Не благодарите меня, — Ксенофилиус покачал головой. — Благодарите правду. В эти темные дни она — наше единственное оружие, и мы не позволим Министерству ее заглушить. К тому же… — Он расправил плечи, словно собираясь произнести еще одну громкую философскую истину. Но внезапно его внимание переключилось на гостя неподалеку. — Прошу меня извинить, — сказал мистер Лавгуд. — Мне нужно обсудить одну важную теорию с мистером Перкинсом. Судя по его жестам, он недавно видел хвостатого зумправа… После чего он стремительно направился к ничего не подозревающему мужчине, вытаскивая из кармана перо и клочок смятого пергамента. — А еще папа говорит, что ложь живет недолго, — задумчиво добавила Полумна, глядя вслед отцу. — Потому что весит слишком много, чтобы оставаться на поверхности. — Очень мудрые слова, — неожиданно выдал Рон спустя неловкую минуту затишья. — Рада, что ты так думаешь, — мягко ответила она, затем приподняла голову, прислушиваясь. — Какая красивая музыка… Покачиваясь в такт, Полумна скользнула на танцевальный настил и закружилась на месте с закрытыми глазами, плавно помахивая руками над головой. Гарри пихнул притихшего Рона в бок. — Давай же, пригласи ее! — Не могу, — Рон выглядел так, будто ему предложили добровольно сунуть голову в пасть акромантула. — В последний раз я сбежал от нее на балу прямо посреди танца. Она наверняка считает меня полным идиотом! — Ты и есть полный идиот, — отрезала Гермиона, не потрудившись смягчить тон. — Но, к счастью, ты ей все еще нравишься. А это, между прочим, удивительное везение, которым ты почему-то до сих пор не воспользовался. — Рон покраснел так сильно, будто у него под кожей разожгли костер. Однако Грейнджер жалости не почувствовала, лишь с большей настойчивостью выхватила у него тарелку. — Сейчас или никогда, Рональд. — Но… — Если ты не пригласишь ее, я это сделаю, — пригрозил Гарри. — И тогда ты точно будешь выглядеть безнадежным придурком. — Ты не посмеешь, — возмущенно сощурился Рон. Гарри приподнял бровь. — Спорим? Рон вытаращил глаза, но, смекнув, что никакого пути к отступлению ему не оставят, процедил ругательство под нос и втянул воздух так глубоко, будто собирался прыгать в ледяную воду. Он покосился в сторону Полумны. Та по-прежнему танцевала одна — самозабвенно, спокойно, будто вращалась внутри собственной маленькой вселенной. — Ненавижу вас, — пробормотал Рон. И все-таки сопротивление в нем дало ощутимую трещину: он выпрямился, неловко пригладил мантию, после чего, пробурчав нечто неразборчивое, поплелся к цели. Гермионе с Гарри оставалось следить, как Рон замирает позади Лавгуд, медлит секунду и наконец дотрагивается до ее плеча кончиками пальцев, заставляя обернуться. Кажется, ее ничуть не удивило его появление. Как и смущенно протянутая рука. Полумна вложила свою ладонь в его. И через миг они уже завертелись в медленном, робком вальсе, позабыв о празднующей толпе. — Слава Мерлину, — вздохнула Грейнджер с довольством. Но внимание Гарри было намертво приковано к Джинни, кружащей с Ли Джорданом посреди площадки. Мордред… — Пытаешься совершить ментальное убийство? — осторожно уточнила Гермиона. Гарри не ответил, только сильнее сжал челюсть, после чего, так ничего не добавив, поставил бокал на ближайший поднос и направился к танцующей паре. Вид у него при этом был настолько разгневанным, что гости расступались, провожая его любопытными взглядами. Он же смотрел только туда, где Джинни, смеясь, поворачивалась под рукой партнера. Ли заметил грядущую угрозу первым. Уголки его губ опустились, брови вопросительно взметнулись. Что именно Гарри сказал ему, с такого расстояния невозможно было уловить, но Ли сразу же отступил от Джинни. Ее движения замедлились, веселье постепенно угасло, уступая место тихому, внимательному выражению. Воспользовавшись коротким замешательством, Гарри взял ее под локоть, и через мгновение они исчезли за пологом шатра. Гермиона улыбнулась, наблюдая за тем, как их силуэты растворились в полумраке. И впервые за долгие месяцы все вокруг казалось почти правильным. Почти нормальным. Рон наконец осмелился признаться самому себе, что ему нравится Полумна; Гарри и Джинни перестали мучить друг друга молчанием и, похоже, решили воспользоваться отпущенным временем спокойствия, чтобы просто быть рядом. Даже если ненадолго; даже если будущее по-прежнему оставалось окутанным сумеречным покровом неизвестности. Даже если завтра все хорошее этой ночи станет лишь напоминанием о том, что можно потерять. «Стоит ли это того? — вдруг пронеслось в голове. — Короткое счастье в обмен на бесконечную пустоту в груди, которую нечем будет заполнить?». Обнаружив, что рука сжимает кристалл, Грейнджер ожесточенно одернула себя и взяла новый бокал шампанского, чувствуя успокаивающий холод стекла в пальцах. Сделала медленный, размеренный глоток, позволяя пузырькам защекотать язык; неспешно прошлась между столами, выискивая укромное место; нашла его у высокой белой колонны в дальнем углу зала и оперлась на нее плечом. Вокруг вращались пары, разодетые в пышные, разноцветные наряды — изумрудные мантии, алые платья, золотые жилеты, серебряные накидки. Оркестр играл что-то легкое и быстрое, смех и разговоры сливались в приятный фон. И только внутри самой Гермионы клубилось что-то мрачное, не желающее растворяться даже под чарующим ритмом. Она сделала еще один глоток. И еще. Музыка сменилась на медленную, колыбельную мелодию. За спиной кто-то смеялся — звук казался далеким, приглушенным, словно доносился из-под толщи воды. А потом — резко, как удар под дых — накатило то самое чувство. Холодное, липкое ощущение чужого взгляда на затылке, между лопаток, на коже. Я же предупреждал… Тебе от нас не сбежать… Пальцы сжались на бокале. Грейнджер заставила себя сделать вдох — медленный, контролируемый. Пятисекундная задержка. Выдох. И еще один бесполезный вдох. Когда воздух вошел в легкие, перед внутренним взором мелькнуло что-то резкое: вспышка гладкой ткани; белоснежная перчатка; блик на кольце; тяжелый, металлический привкус крови на губах. В тот же миг рядом раздался голос: — Здравствуй, Гермиона. Вздрогнув, она едва не расплескала шампанское на безупречный костюм Виктора Крама. — Виктор… Что ты здесь делаешь? В смысле… — Грейнджер смущенно замялась, — я не ожидала тебя встретить. В хорошем смысле, разумеется… Крам добродушно усмехнулся. Они не виделись больше трех лет, поэтому теперь Гермиона невольно сверяла прошлое с реальностью. Он не изменился: те же широкие плечи, тот же спокойный, уверенный взгляд; внушительное телосложение, из-за которого она частенько испытывала легкий внутренний дискомфорт. Коротко подстриженные темные волосы растрепал ветер, отчего создавалось впечатление, что Виктор явился сразу с матча. — Флер пригласила, — ответил он с тем самым акцентом, когда-то казавшимся ей очаровательным. — Если честно, я надеялся тебя увидеть. — О… спасибо, — выдала Гермиона, мысленно хлопнув себя по лбу. Прямолинейность Крама на миг возвратила ее во времена, когда она еще была неуверенной четырнадцатилетней девочкой. — Я имею в виду… приятно, что ты так думаешь, — поправилась она ровным тоном. — Тогда, может, подаришь мне танец? — спросил он, протягивая руку и улыбаясь, как тогда, на Святочном балу. — В память о прошлом? — Лучше в честь сегодняшнего дня. Его ладонь легла ей на талию — бережно подтолкнув к центру площадки, навевая воспоминания о том, каким неуклюжим он казался за пределами квиддичного поля и вдали от арены, где приходилось уворачиваться от огнедышащего дракона. Вместе с этим всплыло то самое пьянящее ощущение восторга и удивление от того, что знаменитый Виктор Крам обратил внимание именно на нее — девочку с растрепанными кудрями, ужасными зубами и привычкой днями напролет исчезать среди библиотечных стеллажей. Сколько прошло с тех времен? Судя по ощущениям — целая вечность. — Ты изменилась, — заметил Виктор, покружив ее вокруг себя. Если бы ты знал, насколько… — А ты почти нет, — ответила Гермиона, надеясь, что щеки не выдадут смущения. — Разве что стал… — Старее? — подсказал он. — Вообще-то, я хотела сказать — строже, — рассмеялась она. — Ты ведь теперь капитан сборной Болгарии. Разве это не подразумевает вечную суровость и голову, забитую бесконечными стратегическими планами, сложными комбинациями, анализом тактики соперников и расчетами? — Теоретически да, — усмехнулся он, плавно перехватив ее ладонь. И музыка встряхнула память сильнее, чем хотелось. В груди кольнуло странным теплом оттого, каким бесхитростным было «тогда»: Рождественский бал, беззаботные лица, блики света на мраморных колоннах. — Но, поверь, я еще способен поддерживать тему, где нет места отработке маневров и статистике. — Что ж, приятно слышать. Я как раз предпочитаю разговоры без спортивной терминологии. — Потому что ненавидишь все, связанное с квиддичем, — добавил он, закатив глаза. — Я помню. — Не все, — заспорила Грейнджер. — Только ту часть, где люди падают с высоты птичьего полета, ломают конечности и считают это нормой спортивного дня. — Справедливо. Особенно когда падаешь неудачно, — в улыбке Виктора мелькнула короткая тень, взгляд опустился к ботинкам, и только тогда Гермиона заметила, что он слегка прихрамывал. — Мне жаль… — Не стоит, — отмахнулся он. — В каком-то смысле я даже рад, что все так сложилось. — Шаг плавно перешел в поворот, ладонь Виктора вернулась к ней на талию. — После той травмы я на несколько месяцев выбыл из строя и был уверен, что моей карьере ловца конец. Так что пришлось искать, чем занять голову, чтобы не сойти с ума от безделья. Тренерство — всего лишь один из способов не заржаветь в ожидании. — Вот как? — Гермиона наклонила голову, изучая его лицо. — И что же ты выбрал в итоге? — Меня каким-то образом занесло в Департамент магического правопорядка. Не спрашивай как — сам до сих пор не знаю. Она приподняла брови. — Департамент магического правопорядка? — Звучит интереснее, чем на самом деле, — Виктор пожал плечами, но едва заметный блеск в глазах выдал, что работа ему откровенно по душе. — В основном разбираюсь с вопросами спортивной магии, иногда — с проклятиями на инвентаре и темными артефактами. Ты бы удивилась, сколько незаконных чар некоторые страны готовы наложить, лишь бы испортить игру сопернику. — Похоже, международный квиддич мрачнее, чем я думала, — отметила Гермиона. Она продолжала двигаться в такт, насколько позволяли каблуки, стараясь следовать за партнером. Но мысли ускользали в совершенно другое русло. Темные артефакты, незаконные чары, способы их выявления, методы обнаружения скрытой магии… Даже совершая очередной плавный поворот и улыбаясь Виктору, Гермиона едва вслушивалась в музыку. В голове выстраивались вопросы один за другим; внутри же горело нетерпеливое желание расспросить Виктора обо всем, что он знает из своей работы в Министерстве. И главное — пересекается ли это хоть как-то с зеркалом в ее сумочке. — Здесь слишком душно, — вдруг сказал Крам, точно заметив ее отрешенность. — Не хочешь пройтись? — Конечно, — согласилась она, позволив увести себя прочь от шума. Может, вдали от посторонних ушей будет легче выведать хоть… что-то? Они углубились в прохладную тень фруктовых деревьев, подальше от смеха, звона бокалов и светящихся гирлянд. И Гермиона поймала себя на том, что едва не морщится при каждом шаге. Каблуки впивались в ноги так, словно мстили ей за весь день, в особенности — за последний танец. — Присядем ненадолго? — предложила она, заметив низкую каменную скамью у основания старой яблони. Виктор кивнул и, опередив ее на шаг, убрал со скамьи свисающую ветку. Присев, Грейнджер вытянула ноги вперед, насколько позволял фасон платья, и постаралась сдержать выдох облегчения. Под каблуками ощущалась мягкая влажная трава, соблазняющая забыть о приличиях и сбросить дурацкие туфли. Гермиона даже украдкой покосилась на Виктора, раздумывая, заметит ли он, если она тихонько освободится от этих инструментов средневековых истязаний. Но тут же одернула себя, заставив сосредоточиться на том, что действительно важно. — Ты говорил, что занимаешься изучением темных артефактов, — осторожно начала она, нервно поправляя складки платья. — Мне было бы интересно узнать, как вы их выявляете и обезвреживаете. Это ведь довольно сложная сфера, не так ли? Крам приподнял брови, чуть наклонил голову набок. — Тебя интересует что-то конкретное? — Не больше, чем обычно. — Гермиона выдержала паузу, отчаянно стараясь сохранить выражение легкого, праздного любопытства. Вот только деликатные, ненавязчивые расспросы — явно не ее конек. — Ты же знаешь, я люблю понимать, как все устроено. Виктор фыркнул. — Ты говорила точно так же, когда выведывала у меня подробности задания для Гарри и делала вид, что просто интересуешься турниром. Щеки предательски вспыхнули румянцем. — Это было давно, — пробормотала Грейнджер. — И я вовсе не… так уж настаивала. Виктор тихо рассмеялся, присаживаясь рядом. — Так что именно тебя интересует, Гермиона? Ты же знаешь, что я всегда готов помочь тебе и твоим друзьям. Она колебалась с минуту, прежде чем потянуться к сумочке и достать оттуда зеркало. — Честно говоря, я даже не уверена, есть ли в нем что-то темное или запрещенное, — сказала она, протягивая предмет Краму. — Я просмотрела каталог магических предметов, пособие по обнаружению проклятий, а также — артефактологии, но в моих книгах нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы этот предмет. Виктор осмотрел поверхность зеркала, тонкие выемки на раме и, наконец, руны. — Я не отражаю свет, лишь тьму, — прочел он задумчиво. — Странная формулировка… — Крам слегка наклонил зеркало, ловя блики. — К тому же руны не просто выгравированы — они встроены в саму основу. Это не декоративная резьба, а часть заклятия, сломать которое физически практически невозможно, а магически — точно не стоит пробовать. В древности такие надписи делали мастера, работавшие на грани с запретной магией. Не обязательно темной… но очень рискованной. Виктор обернулся к ней, и по хмурой складке меж бровей Грейнджер догадалась, о чем именно он хотел спросить. И была благодарна, что вопрос о том, откуда у нее взялась подобная вещь, так и не прозвучал. — Это однозначно не темный артефакт, — заключил Крам. — А вот насчет свойств не уверен. Гермиона с трудом скрыла разочарование. — Но, может, тебе известно, где я могу узнать побольше? — Я бы с радостью предложил покопаться в нашей библиотеке, но, боюсь, пользы в данных обстоятельствах будет мало. — Он чуть наклонился, будто собирался поделиться чем-то конфиденциальным: — Большую часть запрещенных книг и артефактов забрали к себе англичане. По официальной версии — для «централизованного хранения». На деле никто толком не знает зачем. — Может, Министерство пытается защитить материалы и знания, чтобы ими не воспользовались… не те, кто должен, — предположила Гермиона. Виктор хмыкнул. — Или наоборот — кому-то там очень нужен доступ к артефактам, способным изменить ход войны. — И где именно их хранят? Виктор медленно выдохнул, будто взвешивая, имеет ли право отвечать так честно, как хотелось. — Слышал, в вашем Министерстве для таких вещей есть отдельный сектор, — сказал он тихо. — Не в Отделе Тайн, как все любят шептать. И точно не в хранилище проклятых предметов, куда свозят контрабанду со всего континента. — Он чуть наклонился к ней, понизив голос до доверительного шепота. — Настоящие артефакты подобного уровня и связанные с ними книги держат в Архиве. Это подземное крыло, куда допускают лишь нескольких экспертов, и то — только по предварительному разрешению. Помещение экранировано настолько, что даже чары невидимости дают сбой. И, разумеется, с твоей стороны будет чистым безумием пытаться провернуть нечто подобное. — Я вовсе не… — Даже под зельем Рассеянного присутствия. Крам пристально всмотрелся в ее глаза, словно хотел убедиться: подсказка достигла цели. И Гермиона кивнула. — И запомни, — добавил он серьезно. — Если тебе понадобится помощь, можешь на меня рассчитывать. — Спасибо, Виктор, — смутившись, сказала она. Ладонь Крама легла поверх ее пальцев, помогая осознать, как близко они друг к другу сидят. Настолько, что она чувствовала тепло его тела, улавливала запах одеколона — чего-то древесного с нотками дыма и едва уловимого аромата бергамота — и заметила, как его взгляд скользнул вниз, задержавшись на ее губах. Крам медленно наклонился, давая время отстраниться; дыхание застряло в горле Грейнджер. Его лицо оказалось совсем рядом: она различала густые ресницы, тонкий бледный шрам над левой бровью, которого не было раньше; темные, почти черные глаза. — Я скучал по тебе, — прошептал он и накрыл ее губы своими. Гермиона не ответила, не шевельнулась, и через мгновение — слишком долгое, неловкое мгновение — отстранилась сама. Потому что на секунду, всего одну, память подбросила чужой профиль, холодный отблеск серых глаз. И этого хватило, чтобы тепло чужой близости рассыпалось пеплом на ветру. — Прости, Гермиона, мне не стоило переходить черту, — выдохнул Крам, отступая на несколько шагов. Акцент стал резче, выдавая волнение. — Не знаю, что на меня нашло… Когда я предложил пройтись по саду, вовсе не подразумевал… — Все в порядке, правда, — заверила она, нервно разглаживая волосы. — Просто всплеск воспоминаний. Весь этот вечер, платья, музыка… — Воспоминаний? — в его голосе послышалось разочарование. — Не хочу показаться бестактным, но… — Виктор взял паузу, подбирая слова. — У тебя кто-то есть? — Нет, — поспешно ответила Гермиона, чувствуя на губах ядовитую горечь лжи. — Никого. Разве только призрак, которого она ненавидела всей душой и, вопреки всему, звала по имени в кошмарах. — Тогда?.. — начал Крам. Но в этот миг над площадкой пронесся легкий ветерок. Он коснулся плеч, взъерошил волосы, задул свечи — и на секунду все вокруг будто выцвело. Гермиона подняла взволнованно взгляд к небу. Там, где багровый закат уступал место сгущающейся синеве, пульсировала Черная метка.