Глава 5. Холодный сентябрь

1 сентября, 1997

Дорогой дневник, Я снова здесь, в этом проклятом поезде, который везет меня туда, куда я не хочу. Родители солгали. Они обещали Шармбатон, обещали Францию, обещали что угодно — лишь бы не это. И, конечно, я никогда им не верила поверила, как идиотка. Когда Министерство рухнуло, а ОН пришел к власти, объявив обучение в Хогвартсе обязательным для всех волшебников и волшебниц школьного возраста, все обещания испарились, словно дым. «Это безопаснее», — сказал отец вчера вечером, не глядя мне в глаза. «Безопаснее», — хмыкнула я. Для кого? Им просто страшно. И я не могу их за это винить. Хоть очень хочется. Вагон пахнет так же: старая кожа, пыль, сладости из тележки. Шоколадные лягушки в коробках дрожат, будто знают, что им повезло больше, чем некоторым детям здесь. В коридорах слишком тихо. Никто не смеется, не бегает, не болтает, не хлопает дверьми. Даже не шепчет. Маглорожденных почти не вижу. Те, кто остались, сидят в хвосте поезда, будто там их не заметят. А я сижу одна, смотрю в окно и вспоминаю, насколько проще все было в прошлом году. Тот же дурацкий поезд, те же лица сокурсников. О чем мы тогда разговаривали? О каникулах? О новых профессорах? О том, кто с кем трахается встречается? Сейчас прежняя жизнь кажется такой далекой, что я сомневаюсь, была ли она вообще. Будь рядом Блейз, он бы наверняка заявил, что я, как всегда, драматизирую. Закатил бы глаза, предложил бы мятных жаб и сказал что-нибудь едкое про мою склонность к театральности. Но его рядом нет. И, скорее всего, не будет. Так что тебе, дорогой дневник, придется молча терпеть мое нытье. Слышала, Пожиратели будут учить нас. Чему? Как правильно причинять боль? У меня мерзко холодеют пальцы, когда думаю об этом. Мне страшно, дневник. До тошноты. До слез. И, если честно, Пожиратели здесь ни при чем. Большой зал встретил Пэнси холодом. Она сидела за столом Слизерина, сжав пальцами складки мантии на коленях, и смотрела на кафедру, где Северус Снейп — теперь уже директор — произносил вступительную речь. Точнее, монотонно зачитывал бесконечный список новых правил: — …Комендантский час начинается в восемь вечера. Передвижение по коридорам после отбоя запрещено. Посещение библиотеки — только с письменного разрешения декана факультета. Запретный лес закрыт для всех без исключения. Любое нарушение будет строго караться… Пэнси пыталась сосредоточиться на его словах, но мысли разбегались, цепляясь за обстановку: темные драпировки на стенах вместо ярких гобеленов; пустые места за соседними столами, зияющие, как выбитые зубы; напряженные, осунувшиеся лица первокурсников. Гнетущее молчание давило на плечи — густое и липкое. Даже зачарованный потолок потускнел: вместо звездного неба над залом нависали тяжелые свинцовые тучи. — …Посещение уроков Темных искусств теперь обязательно для всех курсов. Профессора Кэрроу проследят, чтобы вы получили… практические навыки. — В голосе Снейпа мелькнуло что-то — отвращение? презрение? — но лицо осталось бесстрастной маской, будто вылепленной из желтоватого воска. Паркинсон перевела взгляд на преподавательский стол. Профессора МакГонагалл, Флитвик, Стебль, Слизнорт — все на месте, но какие-то чужие, серые, словно тени самих себя. Лица осунувшиеся, плечи поникшие, взгляды потухшие. МакГонагалл смотрела в пустоту, сжав губы в тонкую линию; Флитвик ссутулился на своем высоком стуле — маленький и жалкий; Трелони съежилась, как растение, лишенное солнца. На их фоне Алекто и Амикус Кэрроу, восседавшие рядом, казались особенно довольными. Пэнси невольно поморщилась. Брат и сестра выглядели одинаково отталкивающе: грубые черты лиц, злобные ухмылки, холодные глаза, в которых плясало что-то жестокое и голодное. Алекто постукивала ногтями по столу, рассматривая учеников с откровенным презрением. Амикус развалился в кресле — массивный и неопрятный — и ковырял в зубах, не скрывая скуки, хотя взгляд то и дело задерживался на студентках с неприятным, оценивающим интересом. — …Студентам магловского происхождения необходимо явиться в кабинет мадам Амбридж для регистрации завтра до полудня и сдать волшебные палочки… Студенты переглядывались, не решаясь говорить даже шепотом. Страх стянул воздух, словно паутина в заброшенном подземелье. Пуффендуйцы сбились в испуганную кучу у края своего стола: плечи ссутулены, головы опущены; когтевранцы сидели настороженно, неестественно прямо, лица бледные, губы плотно сжаты — словно боялись, что любое неосторожное слово станет последним. Число гриффиндорцев сократилось наполовину. Поттера не было. Уизли — тоже. Грейнджер, как и следовало ожидать, исчезла вместе с ними. И Паркинсон не могла разобрать, как к этому относится. Сколько она вместе с друзьями фантазировала о днях, когда всех недостойных изгонят из Хогвартса? Сколько ночей мечтала избавиться от присутствия Грейнджер в своей жизни? Так почему теперь, глядя на опустевшие скамьи, испуганные лица оставшихся и свинцовые тучи над головой, она чувствовала не торжество, а что-то холодное и тошнотворное, ползущее по позвоночнику? Победа оказалась на вкус как пепел. — …Собрания более трех студентов без присутствия преподавателя запрещены. Переписки будут проверяться… И только стол Слизерина выглядел почти полным. Почти. Драко не вернулся. Пэнси смотрела на пустое место напротив, и в горле сдавливало что-то болезненное, острое, точно осколок стекла. Она скучала по нему; помнила, как Малфой сидел здесь всего несколько месяцев назад — язвительный, колючий, родной. Его пальцы постукивали по столу; светлые волосы падали на лоб; серые глаза тайком наблюдали за Грейнджер. Тогда Пэнси думала, что ненавидит его. Но она ошибалась. И сейчас Драко один из них. Знала ли об этом Грейнджер? Замечала, как он терял себя по частям и что собирался делать? Пэнси не знала. Да и какой смысл гадать, когда уже слишком поздно? — …Использование заклинаний вне учебных занятий строго ограничено и допускается только с письменного разрешения декана факультета… Крэбб и Гойл сидели чуть поодаль, надувшись от собственной значимости, с новыми значками на мантиях в виде серебряных змей, обвивающих черные руны. Значки были грубо отлиты, неровные по краям, но парочка носила их с таким довольством, словно это были ордена Мерлина. Уж лучше бы им выдали мозги… На их запястьях виднелись темные отметины, полускрытые рукавами, но Пэнси знала, что там. Все знали. Чернила еще не успели выцвести, кожа вокруг была воспаленной, красноватой. Крэбб поймал взгляд Пэнси и ухмыльнулся, демонстративно поглаживая свой значок толстым пальцем. Она поморщилась и отвернулась, но он уже наклонился к Гойлу, что-то прошептал, и оба по-скотски захихикали. Закончив оглашать свод правил, Снейп отступил от кафедры. На его место, семеня мелкими, неестественно быстрыми шажками, вышла Долорес Амбридж. Розовый кардиган нелепо контрастировал с мрачной атмосферой зала — словно яркая детская игрушка на кладбище. Улыбка была широкой и фальшивой, натянутой, как маска, которая не скрывала холодных, расчетливых глаз. — Хм-хм, — она притворно прокашлялась. Голос полился сладко, точно отравленный мед: — Дорогие студенты, как же приятно вновь вернуться в Хогвартс! Рада сообщить, что я, как заместитель Министра Магии — мистера Корбана Яксли, — проведу в стенах Хогвартса несколько дней, чтобы лично убедиться в соблюдении порядка. Ведь Министерство глубоко озабочено вашим благополучием. Образовательные декреты будут соблюдаться неукоснительно. Мы должны защитить вас от… нежелательных влияний. От тех, кто пытается сбить вас с истинного пути. От тех, кто шепчет ложь в темноте и сеет семена бунта. Чистота крови, верность, повиновение — вот столпы, на которых отныне стоит наше общество. Хогвартс не будет исключением. — Ее пальцы воодушевленно сжали края кафедры. — Те, кто не может доказать свою лояльность, те, кто распространяет ложь и смуту, будут удалены. На-все-гда. И помните, дорогие: послушание — это счастье. А непослушание… — она хихикнула, и звук этот разнесся неестественно высоко в напряженной тишине зала, — ну, непослушание имеет свои последствия. Паркинсон невольно напряглась. Что-то в тоне Амбридж заставило ее насторожиться. — А теперь, — продолжила Долорес, — позвольте объявить о важных назначениях. Пэнси заинтересованно выпрямилась на скамье. Назначениях? Каких еще назначениях? — Отныне в Хогвартсе будут действовать новые старосты школы, которые займутся… особым контролем за соблюдением правил. Они получат расширенные полномочия: право снимать баллы у любого факультета, накладывать наказания, проводить инспекции общежитий и следить за дисциплиной в любое время суток. Эти привилегии — награда для достойных, тех, кто понимает истинные ценности. «Достойных, — мысленно цокнула Пэнси. — Скорее уж безропотных блюстителей режима». И все-таки в грудную клетку затесалось волнение. Пэнси украдкой оглянулась — многие слизеринцы сидели с удивленными лицами, явно охваченные тем же нетерпением. — Первый староста школы… — Амбридж развернула свиток пергамента, нарочито растягивая время, — мисс Дафна Гринграсс из Слизерина. Сердце Пэнси разочарованно ухнуло вниз. Конечно же. Не обошлось без папочкиных связей. Дафна поднялась со своего места — спокойная, собранная, с сияющей улыбкой. Она двигалась плавно и грациозно, словно эта минута принадлежала ей одной. Поднявшись на возвышение, Гринграсс заняла место рядом с Амбридж. Та одобрительно кивнула и протянула ей новый значок — золотой, крупнее обычного префектского. — А теперь, — продолжила Долорес, и голос ее зазвучал особенно сладко, с той приторной теплотой, которая заставляла кожу покрываться мурашками, — наш следующий староста. Молодой человек из семьи нашего многоуважаемого министра. — Она выразительно прокашлялась: «Хм-хм». — Мистер Блейз Забини. Пэнси почувствовала, как что-то сжалось внутри — знакомое, неприятное ощущение, от которого она так и не научилась избавляться. Амбридж выжидающе посмотрела на слизеринский стол, приподняв бровь. Тишина затянулась, становясь все более неловкой. Даже мерзкая Гринграсс, наблюдающая за происходящим с возвышения, явно поникла. Конечно, его нет. Когда он вообще бывает там, где его ждут? Пристальный взгляд Амбридж скользил по рядам зеленых мантий, задерживаясь на каждом лице, словно пытаясь вычислить, кто отсутствует. — Мистер Забини? — повторила она громче. — Если мистер Забини присутствует в зале, я настоятельно прошу его выйти вперед. Недовольство мелькнуло в жестоких глазах, хотя приторная улыбка так и осталась приклеенной к розовым губам. Однако ответом послужила лишь напряженная тишина.

2 сентября, 1997. Темная, безрадостная ночь

Его Высочество Блейз Забини соизволил явиться в тюрьму Хогвартс лишь под вечер. Опоздав на полчаса, он проигнорировал недовольный, пронзительный взгляд Снейпа, ведя себя так, будто никаких правил не существует вовсе, будто мы по-прежнему находимся в том Хогвартсе, где можно делать что угодно. Комендантский час? Не для Блейза. Обязательное присутствие на собраниях старост? Ха! Амбридж вызывала его в кабинет дважды — он просто не пришел, даже не удосужился прислать извинения или придумать оправдание. Очевидно, Гринграсс такой расклад тоже не устраивает. Видела, как она спорила с ним во время ужина — так громко, что весь слизеринский стол замолчал и уставился на них, а у меня заболело в ушах от ее визгливого голоса. Не сдержавшись, я посоветовала Дафне заткнуться. Она озверела еще сильнее, щеки покраснели, глаза сверкнули злобой. Через минуту Забини взял ее лицо в ладони и поцеловал посреди Большого зала, на глазах всей школы. Гринграсс наконец счастлива. Мой аппетит вконец испортился. И я ненавижу себя за это.

3 сентября, 1997. Чертово утро

Пока семикурсники сидели на невероятно скучном уроке у Биннса, Блейз болтался у лестницы на седьмом этаже. Просто стоял, небрежно прислонившись к стене, лениво крутил палочку между пальцами и смотрел в запотевшее от дождя окно с таким скучающим, отрешенным видом, будто всерьез раздумывал, не смотаться ли ему в Хогсмид за огневиски или чем покрепче. Наверняка ему бы и это сошло с рук без каких-либо последствий. Потому что его отчим теперь министр. Да и мать — знаменитая Черная вдова. Но если бы у Блейза остались хоть какие-то мозги в его красивой, но пустой голове, он бы понял, что неприкасаемых больше не существует. И почему меня вообще это тревожит заботит? Придурок.Придурок.Придурок.

3 сентября, вечер

Миллисента сегодня спросила, не хочу ли я присоединиться к ней и Трейси на прогулке вокруг озера после ужина. Отказалась. Сказала, что устала. На самом деле просто не хотела идти никуда, где могу наткнуться на счастливую парочку. А Блейз любит прогулки у озера. По крайней мере, когда-то любил. Вместо этого просидела в гостиной до полуночи, делая вид, что читаю учебник по Трансфигурации. Прочитала одну и ту же страницу раз десять, так ничего и не запомнив.

4 сентября, 1997

Дорогой дневник, Прошло всего три дня. Три. А я уже ненавижу Хогвартс всей душой. Замок превратился в клетку тюрьму. Нет, даже хуже — в извращенный театр абсурда, где все притворяются, что так и должно быть. Уроки Темных искусств с Амикусом Кэрроу — сущий кошмар. Сегодня сразу после завтрака Амикус заставил Ханну Аббот наложить Круциатус на Эрни Макмиллана за то, что тот якобы специально пролил чернила на его ботинки. Аббот рыдала, отказывалась, умоляла, чуть не ползала по полу. Кэрроу только смеялся мерзким, хриплым смехом, затем сказал, что если она не сделает это сама, то Круциатус получат оба. В конце концов Ханна все-таки произнесла проклятие, дрожащим, сломленным голосом. Разумеется, у нее ничего не вышло. Тогда Кэрроу сам показал, как нужно. Оба корчились на полу, а я сидела и смотрела. Ничего не сделала. Ничего не сказала. Сжимала палочку под столом так сильно, что до сих пор болят пальцы. Что я вообще могла сделать? После урока меня стошнило в туалете. Хорошо хоть, что никто не видел. Я хочу домой.

6 сентября, 1997. И снова ночь

Черт бы побрал эту стерву Гринграсс. Ходит по коридорам, будто ей принадлежит весь гребаный мир. Уверена, не будь мы на одном факультете, она бы вычла баллы за каждый мой вздох. Вчера я шла на завтрак, и она остановила меня прямо у входа в Большой зал. «Паркинсон, твоя мантия застегнута неправильно». Я посмотрела вниз — все было в порядке. Но она стояла и смотрела на меня этим своим ледяным взглядом, пока я не застегнула верхнюю пуговицу. Довольная, она кивнула и прошла мимо. Потом она придралась к моей прическе. Сказала, что волосы должны быть убраны назад «в соответствии с новыми стандартами приличия». Какие, к черту, стандарты? И с чего ей вообще есть дело до того, как я выгляжу? Она останавливает меня везде — в коридорах, на лестницах, даже у входа в гостиную Слизерина. «Куда идешь? Есть разрешение? Покажи расписание. Объясни, почему ты здесь». Сегодня вечером она застукала меня на пути в библиотеку и потребовала показать письменное согласие от Снейпа. Я объяснила, что иду за учебником по Зельеварению для домашнего задания. Она только презрительно усмехнулась и сказала: «Правила есть правила, Паркинсон. Прискорбно, но придется назначить тебе отработку». Я чуть не взорвалась прямо там, в коридоре. Ненавижу эту суку. Всем сердцем.

7 сентября, 1997. Испорченное воскресенье

Отработка у Филча оказалась именно такой унизительной, как я и ожидала. Три часа драила котлы в подземелье без магии. Руки красные, болят, пахнут медью и чем-то кислым. Филч стоял рядом и ухмылялся всю дорогу, бормоча что-то про дисциплину и старые добрые времена. Вернулась в гостиную поздно вечером. Блейз и Гринграсс сидели у камина, он читал ей что-то из книги, но замолк сразу же, как я вошла. Я прошла мимо, не глядя на них, и поднялась в спальню. Приняла душ. Долгий, горячий. Пыталась смыть запах котлов, но он все еще чувствуется.

8 сентября, 1997

Дорогой дневник, Сегодня был худший день с начала семестра. Хуже, чем все предыдущие издевательства Амикуса. Хуже Дафны. Хуже всего, что я видела за неделю. Утром Алекто Кэрроу устроила пытку «показательный урок» по Магловедению. Только теперь этот предмет официально переименован — он называется «Изучение низших форм». Алекто привела в класс женщину. Магглу. Настоящую, живую женщину. Она выглядела лет на сорок, может, чуть меньше. Волосы растрепаны, одежда измята, руки связаны веревкой за спиной. Когда ее ввели в класс, я увидела ее глаза — полные ужаса и непонимания того, где она находится и что с ней будет. Алекто объявила, что эта женщина — наглядный пример «той угрозы, от которой мы должны защищать наш волшебный мир». А потом начала демонстрировать на ней заклинания. Сначала простые — связывающие, отталкивающие. Женщину швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Она плакала тихо, но я видела, как по ее лицу текли слезы. Беззвучные, непрерывные. Ее губы шевелились — она, кажется, молилась. Потом Алекто предложила желающим ученикам «попрактиковаться». Несколько слизеринцев вызвались сразу. Я не буду записывать их имена — не хочу даже думать о них. Они смеялись. Соревновались, кто вырвет самый громкий крик. Алекто хвалила добровольцев, давала советы по технике исполнения проклятий. Я сидела и смотрела в свою парту. Не могла поднять глаза. Не могла уйти — это было бы расценено как предательство, как симпатия к магглам. Урок длился полтора часа. Когда закончился, женщину увели. Я не знаю, что с ней теперь. Не знаю, жива ли она. Если честно, даже не пробовала узнать ответ. Ненавижу себя за эти мысли, но, думаю, смерть будет самым безболезненным вариантом из арсенала Пожирателей. Возможно, единственный способ пережить этот год — притвориться, что ничего не происходит. Отключить чувства, стать пустой, перестать реагировать. Но у меня не получается. Мне страшно. Страшно, что это теперь норма. Страшно, что некоторые студенты восприняли это как развлечение. И больше всего страшно, что я начинаю привыкать.

9 сентября, 1997

Вечером я снова столкнулась с Блейзом. Он сидел в одной из пустых классных комнат на подоконнике, смотрел в окно и что-то напевал под нос. Он обернулся, когда я вошла. Но ничего не сказал. Просто отвернулся. И я до сих пор не уверена, хочу ли вообще с ним разговаривать.

9 сентября, ночь

Снова этот сон. Темный коридор, чьи-то крики. Проснулась в холодном поту.

10 сентября, 1997

Дорогой дневник, Дафна окончательно тронулась умом. Она устроила так называемую «внеплановую проверку» моей спальни. Ворвалась ко мне со своим золотым значком в сопровождении Миллисенты Булстроуд и Трейси Дэвис в качестве «официальных свидетелей». Заявила, что получила анонимную информацию о том, что кто-то из девочек нашего курса хранит запрещенные материалы. Какие материалы? Книги? Письма? Колдографии Гарри Поттера, танцующего в стрингах? Уточнить чокнутая стерва не удосужилась. Она перевернула весь мой сундук. Вытащила одежду, швыряя ее на пол, листала мои учебники, тетради, даже старые записки от Блейза, которые я хранила на самом дне (да, я их хранила, и что с того?). Гринграсс читала их вслух. Медленно, нараспев, с этой противной издевательской усмешкой, растягивая каждое слово, чтобы выжать максимум унижения. Миллисента стояла за ее спиной и хихикала, как идиотка. Трейси смотрела в окно, явно чувствуя себя неловко, — по крайней мере, у нее хватило совести не смеяться, — но она так и не нашла в себе смелости возразить. А я стояла у своей кровати, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, пытаясь удержаться от того, чтобы не наброситься на блондинистую дрянь прямо здесь и сейчас. Возможно, я не сдержалась и обронила несколько красочных оскорблений. Кажется, среди прочего заявила, что мечтаю увидеть ее на дне Черного озера в компании русалок и водяных, и пусть они разбираются, кто из них противнее. И знаешь что? Я ничуть не жалею о тех словах. Естественно, Дафна ничего не нашла. Потому что мне действительно нечего скрывать, и она это прекрасно знала с самого начала. Но для нее это не имело никакого значения. Вся эта показуха была просто способом унизить меня перед свидетелями и продемонстрировать свою новую власть. В конце она небрежно назначила мне отработку на субботний вечер — официально за «беспорядок в личных вещах и неуважительное поведение». За беспорядок, который она сама устроила своими руками! Когда они наконец ушли, я села на кровать среди разбросанных вещей и заплакала. Тихо, чтобы никто в коридоре не услышал. И начала читать письма Блейза. Не знаю почему. Потому что от этого на душе стало лишь хуже.

11 сентября, 1997

Собирала вещи обратно в сундук почти весь вечер. Складывала мантии, платья, блузки — все помялось. Нашла колдографию, о которой совсем забыла. Мы с Блейзом в Париже, лежим на берегу Сены, наслаждаясь солнечным днем. Он улыбается, я смеюсь над чем-то, что он только что сказал. Не помню над чем. Порвала колдографию пополам. Потом пожалела, но было уже поздно. Вполне в моем духе, не так ли? Может, все-таки стоит с ним поговорить?

12 сентября, 1997

Дорогой дневник, Знаю, глупо, но я постоянно вспоминаю тот маскарад и все, что было после. Блейз продолжает избегать меня, я избегаю его. Но это не значит, что я не помню каждую деталь той ночи. Его руки на моей талии. Шепот у самого уха. То, как он смотрел на меня, пока я была под маской. А потом — ничего. Как будто все это приснилось. Но как забыть то, что до сих пор не дает мне спать по ночам? Может, еще не слишком поздно признаться? Может, если он узнает правду, все станет… как прежде?

12 сентября, 1997. Несколько минут до полуночи.

Записка появилась на моей подушке, когда я вернулась из ванной. Сложенный вчетверо пергамент, без печати, без подписи. Почерк размашистый, небрежный, как будто послание писалось второпях. «Седьмой этаж. Напротив гобелена с троллями. Час ночи. — Б.» Сердце предательски екнуло. Блейз. Наконец-то. Я перечитала записку три раза, пытаясь понять, что за этим стоит. Значит ли это, что он порвал с сучкой Гринграсс? Быть может, наконец понял, кто прятался за маской? Глупо идти. Опасно. Кэрроу патрулируют коридоры, а если поймают после комендантского часа… Честно, не знаю, что они со мной сделают. Но мне все равно. Сегодня или никогда. Пэнси подошла к зеркалу и критически оглядела себя. В сотый раз провела расческой по идеально гладким волосам, укладывая пряди так, чтобы они мягко обрамляли лицо; нанесла на губы помаду — единственную оставшуюся после обыска Дафны; поправила воротник блузки; сняла мантию, которую носила весь день, и достала из шкафа другую — темно-зеленую, которая лучше сидела по фигуре. Снова посмотрела в зеркало. Руки дрожали — от волнения или от страха; Пэнси и сама не знала. Затем осторожно приоткрыла дверь и выскользнула в темный коридор, ведущий в общую гостиную. Камин давно погас; в полумраке виднелись очертания кресел и диванов. Пэнси прокралась к выходу, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на все подземелье. Коридор был пуст. Пэнси прижалась к стене, вслушиваясь в каждый звук. Где-то далеко скрипнула половица, заставив ее затаить дыхание. Но больше ничего не последовало — только тишина, тяжелая и гнетущая, как сам Хогвартс. Паркинсон двинулась дальше. Каменные стены казались холоднее обычного; факелы горели тускло, отбрасывая длинные, дрожащие тени. На каждом повороте Пэнси замирала, ожидая увидеть силуэт Алекто или Амикуса Кэрроу, но коридоры оставались безлюдными. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, она услышала голоса — приглушенные, но отчетливые. Пэнси быстро нырнула за статую одноглазой ведьмы, прижавшись к холодному камню. Голоса стихли, и она уже собиралась выйти из укрытия, когда прямо перед ней из-за угла вынырнула фигура. Пэнси едва сдержала вскрик. Перед ней стоял Симус Финниган — растрепанный, с лихорадочным блеском в глазах. Волосы торчали во все стороны; мантия была застегнута криво, словно он одевался впопыхах. На лице застыло напряженное, почти виноватое выражение. Дышал он тяжело, будто только что бежал; взгляд метался из стороны в сторону — явно высматривая что-то или кого-то. Вид у него был крайне подозрительный: будто человека застали за чем-то запретным. Оба замерли, уставившись друг на друга. — Паркинсон, — выдохнул Симус, инстинктивно отступая на шаг. Рука его потянулась к палочке. — Финниган, — холодно ответила Пэнси, выпрямляясь и делая вид, что ее присутствие здесь совершенно законно. — Что ты здесь делаешь в час ночи? — А ты? — огрызнулся он, прищурившись. — Выслеживаешь кого-нибудь для своих дружков Кэрроу? Пэнси почувствовала, как вспыхивает гнев. — Я староста факультета, — процедила она сквозь зубы. — И имею полное право патрулировать коридоры. В отличие от тебя. Финниган усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Староста? — Он покачал головой. — Паркинсон, твоя должность уже ничего не значит. Или ты правда думаешь, что кто-то еще воспринимает это всерьез? Мы все знаем, на чьей ты стороне. Пэнси выхватила палочку, направив ее прямо на него, и прошипела: — Заткнись. Ты понятия не имеешь… — О чем именно? — перебил Финниган; его палочка нацелилась ей в грудь. — О том, как вы, слизеринцы, прислуживаете этим садистам? О том, с каким наслаждением наблюдаете, как они мучают первокурсников? — Я не… — Сдашь меня Кэрроу? — резко спросил он. — Ну давай, староста. Выполняй свой долг. Только учти, что я в долгу не останусь и расскажу, как ты пряталась за статуей. И явно не для патруля. Пэнси стиснула зубы. Сердце колотилось бешено — от страха, от злости, от того, что чертов гриффиндорец оказался прав. Ее должность и правда ничего не значила. И бродить по коридорам в час ночи она имела не больше прав, чем Финниган. Поэтому они застыли, глядя друг на друга поверх вытянутых рук, и Пэнси вдруг осознала всю абсурдность ситуации. Если они начнут дуэль здесь, сейчас, прибегут все — и Кэрроу первыми. И тогда уже не будет иметь значения, кто прав, а кто виноват. Она опустила палочку. Финниган, помедлив, сделал то же самое. — Молчи о том, что видела меня, — тихо сказал он, не сводя с нее настороженного взгляда. — И я промолчу о тебе. Он медленно обошел ее стороной, держась у противоположной стены. Пэнси проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом. Только тогда она позволила себе облегченный вздох. Руки все еще дрожали, когда она двинулась дальше — к седьмому этажу, к гобелену с троллями. К Блейзу. Коридоры были пусты и тихи, только ее собственные шаги отражались эхом от каменных стен. Пэнси ускорила шаг, стараясь не думать о том, что может случиться, если Финниган все-таки ее выдаст. Она уже почти добралась до лестницы, ведущей на седьмой этаж, когда услышала крик. Пронзительный, короткий, оборвавшийся на полуслове. Пэнси замерла, сжав палочку. Крик донесся откуда-то сверху — с того самого этажа, куда она направлялась. Сердце ухнуло вниз. Это был женский голос. Каждый инстинкт кричал бежать туда, но Паркинсон заставила себя остановиться. Вновь прижалась к стене, прислушиваясь: тишина. Никаких шагов, никаких голосов. Это могла быть ловушка или, что еще хуже, Кэрроу. Но ведь там ее ждет Блейз. Пэнси медленно двинулась вверх по лестнице, стараясь не производить ни звука. Палочка наготове. Каждый шаг давался с усилием — хотелось бежать, узнать, что случилось, но осторожность, выработанная за последние дни, сдерживала ее. Седьмой этаж. Она выглянула из-за угла. Коридор казался пустым. Пэнси сделала еще несколько осторожных шагов, вглядываясь в полумрак. И тогда она увидела. Тело лежало на полу у противоположной стены, неестественно скрюченное, с запрокинутой головой. Светлые волосы рассыпались по камню. Пэнси узнала бы эту фигуру где угодно — изящную, всегда безупречно одетую. Дафна Гринграсс. Первым пришло оцепенение. Пэнси просто стояла, не в силах сдвинуться с места, глядя на неподвижное тело. Мозг отказывался обрабатывать увиденное, словно между глазами и сознанием образовалась пропасть, через которую информация не могла пройти. Потом ноги сами понесли ее вперед. Пэнси подбежала и рухнула на колени рядом. Руки сами потянулись проверить пульс, но она уже знала. Широко распахнутые глаза смотрели в никуда, не мигая. Кожа была еще теплой. Желудок схватило судорогой — резко, болезненно, словно кто-то сжал его в кулаке и выкручивал. Желчь обожгла горло, поднялась к самому рту. Пэнси судорожно сглотнула, пытаясь подавить тошноту, но кислый привкус остался на языке. — Нет, — прошептала Пэнси. — Нет, нет, нет… Сколько раз она желала Гринграсс смерти за последние две недели? Сколько раз мысленно проклинала ее, представляя самые изощренные способы заставить ее заткнуться, исчезнуть, перестать существовать? Но это было не всерьез. Просто мысли, злые, отчаянные. Пэнси не хотела этого по-настоящему. Не так. И сейчас, глядя на безжизненное тело, она не могла дышать. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Пальцы онемели, задрожали. Холод разлился по телу волной, от затылка до кончиков пальцев ног. Мир вокруг качнулся, поплыл, стены коридора накренились под невозможным углом. Пэнси никогда не видела смерть так близко. — Так-так, что тут у нас? — раздался голос сзади. Паркинсон вздрогнула и резко обернулась. Алекто Кэрроу стояла в нескольких шагах и наблюдала, как Пэнси замерла на коленях возле тела, все еще держа руку на холодеющем запястье Дафны. Амикус появился следом из-за угла. — Паркинсон, — протянул он с отвратительной усмешкой. — Поймана на месте преступления.