Глава 7. Презумпция невиновности

— Я невиновна! — закричала Пэнси, голос сорвался на визг, эхом отразившийся от каменных стен подземелья. Ее тащили с седьмого этажа, пока она отчаянно вырывалась из грубой хватки Амикуса, больно впившегося пальцами ей в плечо. С каждым пролетом воздух становился холоднее и влажнее, свет факелов тускнел, приобретая зловещие тона. — Я этого не делала! Профессор Кэрроу, пожалуйста, выслушайте меня! Это недоразумение! Я никогда не стала бы… — Заткнись, — рявкнул он, волоча ее вперед. — Надоело слушать твой скулеж. Затем резко толкнул Паркинсон в спину. Потеряв равновесие, она споткнулась о собственные ноги и рухнула на колени прямо в лужу. Ледяная жидкость тут же пропитала одежду, а отвратительный запах плесени ударил в нос, заставив судорожно сглотнуть подступившую желчь. Ладони Пэнси погрузились в мерзкую субстанцию, и что-то склизкое просочилось между пальцами, вырвав очередной крик отвращения. Рука инстинктивно дернулась к карману, где лежала палочка. — Не вздумай, — голос Алекто прорезал воздух, холодный и острый, как лезвие. Пэнси застыла, так и не коснувшись рукояти, тело напряглось, словно под заклятием оцепенения. Она не смела пошевелиться, не смела даже вздохнуть. Алекто стояла прямо перед ней, и в ее глазах плясали отблески факелов. — Умная девочка, — протянула Алекто, опуская руку в карман Пэнси и доставая палочку. После чего подняла ее на свет и принялась рассматривать с насмешливым любопытством. Как игрушку, отобранную у ребенка. — Кипарис? — Кэрроу повертела палочку между пальцами и презрительно фыркнула. — Хрупкая. Как и ее хозяйка. — Она шагнула ближе, нависая над Пэнси угрожающей тенью. — Еще раз сделаешь что-то настолько же глупое — и я не просто заберу твою палочку. Я сломаю ее. А потом и каждый твой хрупкий палец, которым ты посмела к ней прикоснуться. Поняла? Паркинсон кивнула, парализованная страхом. Тогда Алекто, выпрямившись, подала знак брату, и прежде чем Пэнси успела отпрянуть, он вновь сжал ее плечо. — Двигайся, — рявкнул Амикус, дергая ее вперед, к двери. Коридор за ней был абсолютно пустым и незнакомым. Факелы на стенах едва освещали путь, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Кэрроу тащил Пэнси за собой, не обращая внимания на то, как она спотыкалась о неровные каменные плиты. — Куда… куда вы меня ведете? — всхлипывая, спросила она. Но ответом послужила лишь злобная усмешка. Они спустились еще на несколько этажей по узкой винтовой лестнице. Холод проникал сквозь мантию, забираясь под кожу; от запаха сырости, смешанного с чем-то гнилостным, желудок скрутило судорогой. Наконец Амикус остановился перед тяжелой железной преградой, взмахнул палочкой — и та со скрипом отодвинулась в сторону. Внутри их уже поджидала тьма. Осознав, что именно туда ее ведут, Пэнси отчаянно уперлась ногами в порог, цепляясь за дверной косяк побелевшими от напряжения пальцами. Ногти заскребли по старому дереву, оставляя царапины. Но Кэрроу без труда затащил ее внутрь одним рывком и заградил собой путь к отступлению. — Мои родители обратятся к министру! — истерично выкрикнула Пэнси. — Вы не имеете права! Я требую позвать директора Снейпа! Немедленно! Алекто холодно рассмеялась с порога, скрестив руки на груди и наблюдая за происходящим с нескрываемым удовольствием. — Снейп выполняет поручение Темного Лорда, дорогая, и вернется не скоро, — произнесла она с расчетливой издевкой. — А министерство сейчас куда больше интересуют политические союзы, чем судьба ученицы, обвиненной в убийстве. Твои родители тоже ничем не помогут — не в нынешние времена. — Так что забудь о помощи, Паркинсон, — добавил Амикус. — Угрожать нам тоже не советую. — Но я не убивала Дафну! — в сотый раз повторила Пэнси. — Я нашла ее мертвой! Я не… — Видишь ли, дорогая, все улики говорят об обратном, — сказала Кэрроу с жалостливой усмешкой. — Твоя палочка, которую мы обязательно проверим, присутствие на месте преступления после отбоя… — Алекто оценивающе сощурилась. — Кстати, о прогулках в запретное время. Раз ты ничего не делала, как тогда объяснишь присутствие на седьмом этаже после полуночи? Думала, правила для тебя не писаны? Сердце Пэнси забилось так яростно, что глухие удары отозвались в висках. Кровь хлынула к лицу, в ушах зазвенело. Нельзя говорить правду. Нельзя выдавать Блейза, втягивая в этот кошмар. Нельзя… — Я… я не могла уснуть, — пробормотала она. — Решила подышать воздухом. — Врешь, — отрезала Алекто, делая шаг вперед. Сжавшись, Пэнси инстинктивно попятилась, но спина быстро уперлась в каменную стену. — Посмотри на меня. Пэнси медленно подняла взгляд. Глаза Кэрроу были темными и холодными, как глубинные подземелья. Ни капли сочувствия, ни проблеска понимания. Только голодный интерес хищника, загнавшего добычу в угол. — Думаешь, мы идиоты? — продолжила Алекто, наклоняясь ближе. Запах ее тяжелого дыхания ударил Пэнси в лицо. — Полагаешь, не знаем, что ты скрываешь? — Она усмехнулась. — Все в этом замке что-то скрывают, плетут свои маленькие интриги, шепчутся по углам и нарушают правила. Но знаешь, в чем разница между тобой и остальными? Не доверяя голосу, Пэнси покачала головой. — Тебя поймали, — выдала Алекто с довольной усмешкой. — Над трупом. С палочкой в руке. — Я не убивала Дафну, — Пэнси всхлипнула. — Клянусь, я бы не стала… — А мы слышали, — вмешался Амикус, — что вы с Дафной сильно поссорились. Несколько дней назад. Кажется, ты даже желала ей захлебнуться в Черном Озере. Ледяной ужас пронзил грудь насквозь. Чертова Меллисента. Пэнси лихорадочно перебирала в памяти каждое слово, каждое проклятие, которые выплюнула тогда в ярости. Сколько еще грязи эта стерва успела нашептать? Что еще продала Кэрроу за их благосклонность? — Нам также известно, — продолжила Алекто, обходя Пэнси медленным кругом, — что Гринграсс постоянно тебя донимала. Отобрала заветный титул старосты школы, назначала тебе отработки, заявлялась с обыском. Она знала, как тебя разозлить, не так ли? — Ты хотела с ней расправиться, — протянул Амикус. — Она довела тебя до точки кипения, верно? — Нет! — закричала Пэнси. — Я же уже сказала, что… — Ложь тебе не поможет, — резко оборвал ее Амикус. — Мы знаем, что ты сделала. Вопрос лишь в том, признаешься ли ты добровольно или… — Нам придется тебе помочь, — Алекто многозначительно постучала палочкой по ладони. — Посиди тут и пораскинь мозгами, какой вариант окажется для тебя наименее болезненным, — бросил Амикус. — У нас есть много способов развязать языки. Весьма неприятных, между прочим. — И поверь мне, милая, мы в любом случае получим изрядное удовольствие, применяя их. Кэрроу направились к выходу, и Пэнси почувствовала, как ужас волной поднимается внутри, грозя захлестнуть с головой. — Подождите! — крикнула она, подбегая к двери. — Подождите, я не убивала ее! Я не виновата! Пожалуйста! Но дверь уже закрывалась. Пэнси принялась колотить в нее кулаками, до ушей донесся щелчок замка, скрежет засова. Затем свет исчез, и мир поглотила темнота. Сплошная и беспросветная. Не привычный полумрак гостиной Слизерина, где зеленоватое свечение озера всегда просачивалось сквозь окна, отбрасывая на стены призрачные блики. Нет. Этот мрак был другим. Осязаемым, давящим на глазные яблоки до боли. Таким плотным, что казалось, будто он заползает в легкие вместе с влажным воздухом и оседает там липким, удушающим страхом. Паркинсон сглотнула, от слез першило в горле. Она уткнулась лбом в дверь, пытаясь отдышаться. Слепыми пальцами нащупала сырую кладку, попробовала встать, но дрожащие ноги не слушались. Пэнси замерла, прислушиваясь к собственному дыханию, к бешеному сердцебиению. Несколько секунд она не решалась пошевелиться, опасаясь, что в темноте может оказаться нечто еще. Кто-то еще. Затем медленно, онемевшими руками начала ощупывать стену. Камень оказался шершавым, покрытым чем-то скользким. Пэнси провела ладонью по поверхности, стараясь найти хоть что-то. Безрезультатно. Вокруг только голые, шершавые стены. И даже время в них текло медленно, как патока, прилипая к коже и забивая мысли. Контуры собственных пальцев терялись во мраке, стоило отвести их на пару сантиметров от глаз. Поэтому Пэнси вцепилась в стену и пошла вдоль нее на ощупь — круг за кругом, пока не убедилась: другого выхода нет. Камера оказалась едва ли больше чулана для метел: три шага от стены до стены, высота не больше семи футов. Тогда Пэнси осела на пол, подтянув колени к подбородку. Пальцы впились в грязную мантию; растрепавшиеся волосы свисали, прилипая к вспотевшим вискам и щекам. Несколько прядей застряли в уголках рта, по щекам стекали слезы, но Паркинсон даже не пыталась их смахнуть. Ничто из этого не имело значения. Впервые с одиннадцати лет она осталась без палочки и не могла сотворить даже простенький Люмос. Впервые в жизни чувствовала себя настолько беззащитной и никчемной. Я не должна паниковать… Паника — глупо… Она ничем не поможет… Но… что мне остается?.. Пэнси закрыла глаза. Впрочем, какая разница, открыты они или закрыты, когда вокруг все равно ничего не видно, а страх грызет изнутри, точно голодная крыса? «Я не убивала ее. Не убивала», — вопил тоненький голосок в голове. «Но это не значит, что ты не желала ей смерти, — злорадно возражал другой. — И они думают так же. Именно поэтому ты здесь». Что скажет мать, если узнает? Что сделает отец? Хватит ли у них связей, чтобы вытащить дочь из этой клетки?.. Кто-то должен знать правду… Кто-то должен понимать, что я не могла этого сделать… Но кто?.. Что, если меня здесь забудут?.. Что, если никто не придет?.. Пэнси представила себя через день, два, неделю — голодную, обезвоженную, сходящую с ума во мраке. Представила, как будет кричать, царапать стены, биться головой о камень до потери пульса. Представила, как ее найдут — если найдут — уже мертвой, с выцарапанными на стенах словами, которые никто не сможет разобрать. Перестань! Перестань думать об этом! Но мысли не останавливались. Они роились в голове, как осы, жалящие и назойливые. Хуже всего было не знать, когда это закончится. Если вообще закончится. И сколько часов прошло с момента, как ее сюда привели? Четыре? Пять? Больше? По ощущению — вечность. Долгая, мучительная вечность, наполненная адом неизвестности и бесконечным, тягучим ожиданием. Пэнси лежала на холодном камне, прислушиваясь к собственным всхлипам, пока усталость не взяла свое. Звуки стихли, растворились в вязкой пелене сна без сновидений. Она не заметила, как провалилась в забытье. Я хочу домой… Очнулась лишь от звука приглушенных шагов. — Пэнси? — донесся знакомый голос сквозь толщу двери, и сердце болезненно сжалось. Пэнси едва не разрыдалась от облегчения. Она вскочила на ноги так резко, что закружилась голова. — Блейз? — голос сорвался на шепот. — Ты… ты правда здесь? — Да. Мне разрешили с тобой поговорить, — ответил он. — Но времени мало. В нижней части двери виднелась узкая прорезь, видимо, для передачи еды заключенным. Раздался скрип металла, и когда створка отодвинулась, в проем хлынул тусклый свет из коридора. Опустившись на колени, Пэнси прижалась лицом к щели и сразу же встретилась с темными глазами, на поверхности которых плескалась тревожная смесь беспокойства, потрясения и чего-то еще. Чего именно, Пэнси не могла разобрать. Впервые за очень долгое время Блейз смотрел прямо на нее, и в этом взгляде не было ни тени прежнего тепла. — Амикус вызвал меня, — начал он ровным, безжизненным тоном. — Сказал, что тебя задержали после полуночи возле… тела Дафны. — Блейз, клянусь, я не прикасалась к ней, — прошептала Пэнси, прижимаясь лбом к холодному металлу. Слова застревали в горле, царапая изнутри. — Я нашла ее мертвой. — Так это правда? Дафна действительно… — он запнулся. — Да. — Паркинсон закусила губу до крови, стараясь удержать рыдания. В стеклянном взгляде Блейза мелькнула трещина, которую он попытался скрыть, резко отвернувшись. И Пэнси никак не могла определить, что разъедало ее нутро сильнее: находиться по ту сторону двери без возможности утешить или мерзкая ревность к мертвой Дафне. — Что ты там делала? — спросил Блейз после минутного молчания. — Кэрроу сказал, что ты была одна. Паркинсон приоткрыла рот, отказываясь верить в услышанное. — Ты считаешь, что я… что я способна… — начала она, но так и не закончила. Потому что если договорит, если произнесет это вслух, то сделает реальным то, что сейчас висело между ними невысказанным обвинением. — Ты же знаешь меня… — Знаю? — перебил он ее. — И что именно я о тебе знаю, Пэнси? Что ты способна на все ради того, чтобы получить желаемое? Что для тебя нет ничего святого, когда дело касается мести? Что тебе никогда не нравилась Дафна? — Послушай, я понимаю, как это выглядит! — воскликнула Пэнси и прижалась лбом к холодной двери. По щекам вновь покатились слезы. — Если ты веришь, будто я убила Дафну из-за ревности, то ты полный идиот! — Я уже не представляю, во что верить, ясно?! — выпалил Забини. — Дафна мертва, тебя нашли рядом с ее телом, и ты даже не можешь объяснить, что, к черту, там делала! — Я шла к тебе, придурок! — выкрикнула она, ударив ладонью по металлической поверхности. — Разве не очевидно? — Ко мне? — удивленно переспросил Блейз, его гнев сменился неподдельным изумлением. — В час ночи? — Да. Как мы и договаривались. — О чем ты, черт возьми, говоришь? — в его голосе звучало такое искреннее непонимание, что у Пэнси похолодело внутри. — О твоем письме. Ты предложил встретиться на седьмом этаже. Возле гобелена с троллями. В час ночи. Она отчетливо помнила каждое слово той записки. Узнала бы почерк Блейза из тысячи — размашистый, с характерным наклоном букв и особенной завитушкой на заглавной «Б». — Но я не писал тебе никаких писем. Пол под ногами Пэнси словно провалился. Воздух застрял в горле, и она судорожно сглотнула, пытаясь унять подступающую панику. — Но я видела… — Голос ее дрожал от слез. — Это был твой почерк, твоя подпись… Мерлин… — она ахнула, пораженная неожиданной догадкой. — Кто-то подделал письмо, чтобы специально заманить меня в ловушку! Кто-то хотел, чтобы я оказалась рядом с телом Дафны! — Ты же понимаешь, как это звучит? — поинтересовался Блейз, тон его сочился скептицизмом. — Ты приходишь ночью в заброшенный коридор, потому что получила письмо от меня, которого я не писал. Находишь там Дафну. Мертвую. И теперь хочешь, чтобы я поверил, что кто-то подделал мой почерк, чтобы подставить тебя? — Да! — почти закричала она, но голос сорвался на полуслове, превратившись в хрип. — Да, именно так! Блейз, пожалуйста, ты должен мне верить! Она представляла, как он стоит там, по ту сторону двери, скрестив руки на груди, с тем самым непроницаемым выражением лица, которое она всегда ненавидела. — Почему я должен тебе верить? — спросил он наконец. И нечто внутри безвозвратно раскололось. Коротко, как лед под ногами. Пэнси захотелось засмеяться; в сотый раз заорать о том, что она нашла Дафну уже мертвой; в конце концов, попросить о помощи, потому что кроме Блейза нет никого, кто мог бы разобраться с этим кошмаром. Но вместо этого она только сглотнула, ощущая металлический привкус на языке. — Ты не должен, — ответила она. — И знаешь, что, Блейз? Иди к черту! В оглушительной тишине Пэнси слышала неровное, прерывистое дыхание Забини, и на мгновение ей показалось, что он скажет что-то еще. Достаточно одного слова, чтобы зацепиться за него, точно за соломинку, и продолжить спор. Но Блейз лишь выдохнул. Затем шагнул назад. Створка захлопнулась со звоном, отрезая последний луч света. Пэнси вновь осталась одна во тьме, прижав ладони к холодному металлу и слушая, как шаги Блейза удаляются по коридору. Каждый звук отдавался в груди, выжигая нечто важное. Вероятно, надежду. А вместе с тем и злость. К моменту, как шаги стихли окончательно, Пэнси вновь сползла по двери на пол. Холод проникал сквозь мантию, забирался под кожу, оседал в костях. Но это был не тот холод, от которого дрожат и стучат зубы. Это нечто другое. Ледяная пустота, разливающаяся в груди и высасывающая все живое. И отчего-то именно сейчас, в этом беспросветном мраке, когда казалось, что весь мир отвернулся от нее, память услужливо подкинула самые счастливые мгновения из прошлого. Пэнси вспомнила, как сидела с Блейзом в гостиной Слизерина до глубокой ночи, перешептываясь о планах и мечтах. О Париже — как они будут жить в квартире с видом на Сену, завтракать круассанами в маленьких кафе, гулять по Монмартру. Блейз обещал тогда, что будет рядом всегда, несмотря ни на что, затем взял ее за руку и произнес, глядя прямо в глаза: «Мы с тобой до самого конца, Пэнс». Неужели слова, произнесенные в укромном уединении, так мало значат? Неужели ничего из этого не важно теперь? Похоже, что так. Он не писал ей; не хотел встречаться; не думал о ней. А она, как последняя дура, поверила в подделку и примчалась по первому зову, надеясь… на что? Что он наконец забудет о прошлых обидах и захочет поговорить? Что между ними что-то изменится? Пэнси фыркнула, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. Жалость к себе не поможет. Нужно думать. Потому что если это действительно была подделка… Кто мог так хорошо скопировать его манеру письма? Пэнси видела его записки сотни раз. И та, что привела ее сюда, выглядела абсолютно идентично. Возможно, заклинание? Пэнси читала о чарах, способных имитировать почерк на пятом курсе, когда искала способ подделать подпись матери на разрешении в Хогсмид. Но для таких чар нужен образец. Кто имел доступ к письмам Блейза? Кто мог видеть его записи? Меллисента? Пэнси мысленно перебирала кандидатов. Нет, Буллстроуд недостаточно умна для такой сложной интриги. Тео? Возможно, у Нотта хватило бы терпения и внимания к деталям, но зачем ему это нужно? Какой у него мотив подставлять именно ее? Астория? Паркинсон покачала головой, отметая эту мысль. Астория любила Дафну больше всех на свете, ей незачем убивать собственную сестру, чтобы потом подставить кого-то еще… Крэбб?.. Гойл?.. Бессмыслица… Внезапно где-то вдалеке раздался звук: приглушенный скрип, словно кто-то открывал тяжелую дверь. Пэнси замерла, подняв голову и вслушиваясь в темноту. Сердце забилось быстрее, отдаваясь глухими ударами в висках. Она не знала, чего хочет больше: чтобы звук повторился или чтобы он оказался плодом воображения, рожденным паникой и изоляцией. Потому что еще больше вечного забвения в этой каменной могиле ее пугали перспективы дальнейших допросов, новых обвинений, которые она не сможет опровергнуть. Может, Блейз вернулся?.. Пока она гадала, раздался отчетливый металлический щелчок замка, и во мрак ворвался тусклый, желтоватый свет, но после абсолютной черноты он был ослепительным, режущим глаза не хуже лезвия. Пэнси инстинктивно зажмурилась, прикрыв лицо руками, и сквозь пальцы увидела силуэты в дверном проеме. Двое. Высокие. В темных мантиях, которые сливались с тенями за их спинами. Когда глаза привыкли к свету, она разглядела лица Алекто и Амикуса Кэрроу. Желудок провалился в бездну; во рту стало кисло от желчи, которая подступила к горлу. — Ну что, Паркинсон, — произнес Амикус, входя внутрь. Его шаги гулко отдавались от каменных стен. — Надеюсь, темнота помогла тебе прояснить мысли. Пэнси попыталась ответить, но вместо слов вырвался только хриплый, жалкий звук. Она с трудом поднялась с холодного каменного пола на затекшие ноги. Дрожащей рукой оперлась о стену, под пальцами шершавый камень казался единственной реальной вещью в этом кошмаре. Сердце колотилось так громко и отчаянно, что казалось, его слышно на весь замок. — Мы можем провести здесь хоть целую вечность, — добавила Алекто, останавливаясь рядом с братом. — Но, думаю, тебе бы хотелось выбраться отсюда побыстрее, верно? Вернуться в свою уютную спальню, к теплой постели? — Я не убивала Дафну, — шепотом выдавила Пэнси, слова звучали жалко даже для ее собственных ушей. Слабо, неубедительно, как заезженная пластинка. — Опять за свое? Думаешь, что мы будем слушать эту песню снова и снова? — Алекто театрально вздохнула, качая головой с преувеличенным разочарованием. — Скажи мне, ты точно понимаешь, в каком положении находишься? Или тебе нужно наглядно продемонстрировать? — Кэрроу шагнула ближе, и в неровном свете факелов Пэнси увидела, как в ее глазах плещется голодная, нетерпеливая тьма. — Признание в обмен на милосердие, — произнесла она, разглядывая свои ногти. — Простое предложение, выгодное для всех. Гораздо лучше, чем то, что тебя ждет в противном случае. — Но я не могу признаться в том, чего не делала… — Не можешь? — протянула Кэрроу, склонив голову набок. — Или просто упрямишься? — Я не… Пощечина обожгла щеку так неожиданно, что Пэнси не успела зажмуриться. Голова дернулась в сторону, в ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули искры; губу рассекло в кровь; боль пульсировала в голове, отдаваясь в висках. Паркинсон застыла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как жжет кожу там, где наверняка остался отпечаток ладони Амикуса. — Когда я или моя сестра задаем вопрос, — он схватил ее за подбородок, заставляя посмотреть на него, — мы ожидаем вразумительного ответа. Без жалкого нытья и заиканий. Я понятно изъясняюсь или стоит повторить? — Пэнси покачала головой, прикусив внутреннюю сторону щеки до крови. — Что ж, тогда попробуем еще раз. Что ты делала на седьмом этаже в ту ночь? И на этот раз подумай хорошенько, прежде чем открыть рот. — Я не могла уснуть, сэр, — прошептала Пэнси. — В комнате было слишком душно, поэтому решила прогуляться. Амикус резко толкнул ее, и она полетела назад. Спина ударилась о стену, выбив остатки воздуха из легких. — Врешь, — прошипел он, приседая рядом, и брызги слюны попали ей на лицо. — Хочешь выяснить, что бывает с теми, кто врет мне в лицо? Его рука сомкнулась на ее горле. — Амикус, — мягко окликнула его Алекто. — Дай мне. Он отступил, и Пэнси жадно втянула воздух, закашлявшись. Но облегчение длилось недолго. Алекто подошла ближе и присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Пэнси. — Видишь ли, дорогая, — начала она почти доверительным тоном, — мой брат иногда бывает немного… импульсивным. Ему нравится решать проблемы грубой силой. — Она провела кончиком палочки по щеке Пэнси, там, где все еще горела кожа. — Но я предпочитаю другой подход. Более изящный. — Палочка скользнула ниже, к горлу. — Помнишь ту девчонку из Когтеврана? Падму Патил? — голос Алекто оставался мягким, почти нежным. — Мы держали ее под Круцио всего сорок секунд, но она вопила так, что сорвала голос. Потом три дня не могла говорить, а когда снова заговорила, заикалась, как дурочка. До сих пор заикается, кстати. Интересно, правда? Как быстро ломаются слабые духом. Сколько секунд выдержишь ты, как думаешь? Тридцать? Двадцать? Или ты из тех, кто ломается сразу? — Пожалуйста… — Или вспомни ту облезлую магглу, — вмешался Амикус. — Которую мы привели на урок на прошлой неделе. Как она умоляла на коленях, задыхаясь от собственных рыданий. Обещала сделать все что угодно. — Догадываешься, что с ней стало? — спросила Алекто. — Хочешь, расскажу? Или предпочитаешь выяснить на собственной шкуре? Паника поднималась откуда-то из глубины, захлестывая волнами, каждая сильнее предыдущей. Воздуха не хватало. Стены словно сдвигались, пространство сжималось, давило со всех сторон. Пэнси чувствовала, как дрожат руки, как колотится сердце, как мысли разбегаются, не в силах зацепиться ни за что конкретное. — Мы можем делать с тобой все, что захотим, — прошептала Алекто, и от этого шепота стало страшнее, чем от крика. — Абсолютно все. Ведь никто не придет, не спасет тебя. Никто даже не узнает, что здесь происходило. Кончик палочки надавил на горло сильнее, и Пэнси испытала острую, колющую боль. — Так что если ты не начнешь говорить прямо сейчас, — продолжил Амикус, останавливаясь рядом с сестрой, — мы начнем с простого. Сначала просто боль. Круцио — отличное начало, не находишь? Потом перейдем к костям. Одну за одной. Не спеша. У нас вся ночь впереди. Может, даже несколько ночей. А когда ты будешь умолять нас остановиться — а ты будешь умолять, поверь мне, — мы займемся твоим разумом. Империус — забавное заклятие. Представляешь, что оно делает с человеком, если держать его достаточно долго? — Так как, Паркинсон? — Алекто убрала палочку, но не отстранилась. — Мне начать? Или дать Амикусу сначала поработать руками? Он так любит ломать пальцы. По одному. Медленно. Чтобы ты слышала хруст каждой косточки. — Пожалуйста, — Пэнси отчаянно замотала головой, и слезы, которые она пыталась сдержать, наконец хлынули по щекам. — Пожалуйста, я… я не… Палочка Алекто снова оказалась у ее горла, надавила так, что стало больно дышать. — Последний шанс, дорогая. Следующее слово, которое ты произнесешь, должно быть правдой. Иначе… Она не закончила фразу. Страх и так захлестнул окончательно, стирая все мысли, кроме одной — выжить. Любой ценой. Что угодно. Что угодно, лишь бы они остановились. Лишь бы не начинали. Хоть что-то, любую зацепку, любое имя, любую ложь, которая могла бы отвлечь их внимание хотя бы на мгновение. — Там… там был кто-то еще, — выдавила она из себя. Казалось, дальнейшие слова слетают с языка сами: — Я видела Симуса Финнигана в коридоре. Кэрроу переглянулись. Короткий, молчаливый обмен взглядами, который Пэнси не могла расшифровать. Амикус чуть приподнял бровь. Алекто наклонила голову, изучая ее лицо. — Финниган? — переспросила Алекто, и в ее голосе прозвучал интерес. — Ты хочешь сказать, что гриффиндорец убил Гринграсс? — Я не знаю, — всхлипнула Пэнси, слова сыпались одно за другим, бессвязно, лихорадочно. — Но он там был. Вышел из коридора как раз перед тем, как я… Амикус фыркнул. — Интересная попытка, Паркинсон. Думаешь, мы настолько тупые? — Я говорю правду! — закричала Пэнси, и голос сорвался на визг. — Он там был! Спросите у него, спросите… Алекто встала, отряхивая мантию. На ее лице играла странная улыбка. — Рассказать, в чем твоя проблема, дорогая? — произнесла она. — Ты до сих пор думаешь, что мы ищем правду. Пэнси замерла. Что-то в этих словах показалось неправильным и заставило холод разлиться по венам. — Что?.. — Мы уже знаем, что ты не убивала Гринграсс, — спокойно сказал Амикус, доставая из кармана палочку из кипариса. — Проверили твою палочку еще несколько часов назад. Никаких следов запрещенных заклятий. Мир качнулся. Пол ушел из-под ног. Пэнси ощутила, как кровь отливает от лица, как немеют пальцы, как в ушах нарастает звон. — Вы… вы знали? — Разумеется, — Алекто улыбнулась шире. — Но видишь ли, поимка преступников нас не особо волнует. Нам нужно, чтобы кто-то понес наказание. Кто-то должен. И ты только что предложила нам отличный вариант. — Только поэтому ты пока свободна, Паркинсон, — сказал Амикус, протягивая ей палочку. — Держи. Возвращайся в комнату. Отдохни. Умойся. Приведи себя в порядок. Пэнси машинально взяла рукоять дрожащими, онемевшими пальцами. Она не чувствовала дерева под ладонью. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, разрастающейся внутри колючими зарослями. — Но запомни одно, — процедила Алекто. — В следующий раз, когда решишь нарушить правила, шляться по замку после отбоя или совать нос не в свое дело… Можешь оказаться на месте Дафны.

13 сентября, 1997

Не хочу ничего писать. Не хочу думать. Хочу раствориться. Исчезнуть.

13 сентября, 1997. Ночь

По-прежнему не хочу вспоминать, но мне кажется, если не поговорю хоть с кем-то — сойду с ума. Дорогой дневник, ты все, что у меня осталось. Единственный, кто не может отвернуться, посмотреть на меня с отвращением. Или шептаться за спиной, думая, что я не слышу. Я не могу спать. Не могу отключить бешеный поток мыслей, который крутится, крутится, крутится, пока голова не начинает раскалываться от боли. Я пытаюсь считать вдохи, трещины на потолке, овец, да что угодно — не помогает. Меня преследует мертвое лицо Дафны. Пустое. Безжизненное. Взгляд, уставившийся в никуда. Ее холодная кожа под моими пальцами, когда я попыталась нащупать пульс — такая ледяная, будто она пролежала там не минуты, а часы. Я до сих пор чувствую эту мертвенную холодность. Сколько ни мою руки — ощущение не уходит. Кэрроу сказали, что я свободна. Свободна. Смешно. Я ловлю их взгляды. Они наблюдают. Ждут. Хотят увидеть, что я сделаю дальше. Это не конец — это только начало. А я не знаю, кому верить. Не представляю, кто подставил меня и убил Дафну. Кто подделал записку от Блейза. Кто знал, что я приду именно туда. Именно в то время. Чем больше анализирую, тем яснее становится, что Финниган здесь не при чем. Но что я могла сделать? Они хотели применить на мне Круцио. Знаю только одно: кто-то очень хочет, чтобы все думали, что это я убила Дафну. И у него явно получилось. Раз уж даже Блейз верит, что я способна на хладнокровное убийство. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я — чужая. Будто между нами никогда ничего не было. Да кем он себя возомнил, раз всерьез думает, что я бы пошла на подобное из-за дурацкой ревности? Он выглядел разбитым. Это было видно даже сквозь крошечный прорез — печальные глаза, осунувшееся лицо, сбившиеся волосы. Я никогда не видела Блейза таким. Но разве это оправдание? Разве его боль дает ему право обвинить меня без единого доказательства? Без единого шанса объясниться? Я думала, он любит знает меня. Думала, мы значим друг для друга больше, чем Но, видимо, ошибалась. В конце концов, он не писал мне никаких писем.

14 сентября, 1997.

Блейз хотел со мной поговорить. Я развернулась и ушла. Не могу на него смотреть. Не могу слышать его голос. Каждый раз, когда вижу его, вспоминаю, как он на меня смотрел, и мне вновь хочется забиться в угол и плакать. Он мне не поверил. Может, до сих пор не верит. А я… я не понимаю, что чувствую. Злость? Обиду? Боль? Разочарование? Все вместе, наверное. И если уж говорить совсем откровенно, частично понимаю его недоверие. Возможно, отчасти Блейз был прав. Вероятно, я действительно способна на любую низость, необходимую для получения желаемого. Ведь именно так он, кажется, выразился? Финнигана все еще держат в подземельях. Слухи ползут по замку, как змеи. Трейси слышала, что Макгонагалл вступилась за него, и теперь сама занимает соседнее место в свободной камере. Якобы, чтобы она лучше слышала, как кричит Финниган, пока на нем используют Круциатус в попытке выбить признание. Но в чем ему признаваться, если он ничего не делал? Но кто? Кто? Кто?.. Кто выиграл от смерти Дафны? Кто хотел подставить меня? Список подозреваемых слишком длинный. Кто-то из Гриффиндора? Месть за все годы издевательств? Но тогда зачем убивать Дафну? Или кто-то из Пожирателей Смерти? Кэрроу? Но зачем им это? Чтобы запугать учеников? Показать, что никто не в безопасности? Или… Или это кто-то, кто хотел избавиться от Дафны, и я просто оказалась удобным козлом отпущения? Кто?.. Кто?.. Кто?.. Кто?.. Кто?.. Кто?.. Кто?..

14 сентября, 1997. Вечер.

За ужином села одна. Миллисента и Трейси сидели на другом конце стола, окруженные другими слизеринцами. Они смеялись над чем-то, что сказал Нотт. Раньше я сидела бы с ними. Теперь я изгой. В каком-то смысле, меня это устраивает. Блейз сидел отдельно, ближе к выходу. Он почти не притронулся к еде. Просто смотрел в тарелку, механически передвигая вилкой кусочки курицы.

15 сентября, 1997. Утро гребаного понедельника.

На уроке Алекто улыбалась мне каждый раз, когда наши взгляды встречались. Такая мерзкая, самодовольная улыбка. Будто мы теперь связаны каким-то грязным секретом. «Можешь оказаться на месте Дафны». Вот что я точно слышала.

15 сентября, 1997.

Снейп вернулся. Сегодня утром весь замок гудел от новостей. Директор вернулся и первым делом спустился в подземелья. К обеду Финнигана освободили. Я видела его в коридоре: бледный, еле держащийся на ногах. Он хромал. Левая рука висела под неестественным углом. Его друзья поддерживали с обеих сторон, уводя в больничное крыло. Но перед этим он поднял голову и посмотрел прямо на меня. Я не выдержала. Развернулась и почти бегом ушла в противоположную сторону, не разбирая дороги. Снейп объявил, что нет никаких доказательств вины Финнигана. Что содержание под стражей было преждевременным. Кэрроу в ярости. Слышала, как Амикус орал в коридоре, что «этот ирландский выродок что-то скрывает». Но Снейп оказался непреклонен. Испытываю ли я облегчение? Едва ли.

16 сентября, 1997.

Сегодня похоронили Дафну. Церемония прошла на территории поместья Гринграссов. Снейп разрешил ученикам Слизерина присутствовать, если они того пожелают. Если честно, не знаю, почему я пошла. Портключ доставил нас к воротам поместья в три часа дня. Небо было серым, тяжелым, будто тоже оплакивало потерю. Моросил мелкий дождь — не ливень, а такая противная морось, что промокаешь насквозь, даже не замечая. Астория стояла рядом с родителями, маленькая, хрупкая, точно фарфоровая кукла. Она не плакала. Просто смотрела на гроб сестры пустыми глазами. На ней было черное платье, слишком большое для ее худенькой фигуры. Волосы собраны в строгий пучок, открывающий бледное, осунувшееся лицо. Когда наши взгляды встретились, она слабо кивнула. Миллисента и Трейси держались вместе, подальше от меня. Когда я попыталась подойти ближе, Трейси отступила на шаг. Миллисента просто отвернулась. Блейз, разумеется, тоже был там. Он стоял в стороне, один. Не плакал, но выглядел так, словно что-то внутри него оборвалось. Церемония была короткой. Отец Дафны произнес несколько слов о том, какой замечательной дочерью она была. Какой доброй. Какой талантливой. Он не упомянул, как она умерла. Не сказал ни слова об убийстве. Может, не хотел. Или не мог. Когда церемония закончилась и гости начали расходиться, я увидела, как Блейз направился к дальнему краю сада. Подальше от всех. Не знаю, что заставило меня пойти за ним, но я это сделала. Может, потому что я не хотела быть одна. Что несмотря на прошлое, он все еще единственный, кто меня понимает. Или понимал раньше. Я уже ни в чем не уверена. Мы не разговаривали. Я просто шагнула вперед и обняла его за застывшие плечи. А потом его руки обвились вокруг меня, и он уткнулся лицом мне в плечо. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Я гладила его по спине, чувствуя, как мои собственные слезы текут по щекам. Это ничего не исправило. Но тогда это было единственным, на что мы могли опереться.