Глава 11. Разоблачение

Кабинет встретил Пэнси гнетущим молчанием. Она замерла на пороге, сжав влажные ладони в кулаки. Пахло старой бумагой, зельями, горечью сушеных трав и резким, сладковато-удушливым ароматом лилий. Тусклый свет масляных ламп отбрасывал неровные тени на мрачные шкафы с пыльными фолиантами и стеклянными сосудами. Портреты бывших директоров исчезли, отчего стены казались обнаженными, словно с них содрали кожу. За дубовым столом, покрытым россыпью пергаментов, восседал Снейп. Неподвижно, сложив пальцы домиком. Его взгляд — непроницаемый, холодный, как черный лед — скользнул по Пэнси, затем устремился к креслу напротив. — Садитесь, мисс Паркинсон, — произнес Снейп. — Нам есть что обсудить. Она послушно опустилась на самый край кресла. Руки легли на колени, пальцы переплелись в тугой узел, волнение сдавило ребра железной хваткой. После всего случившегося — убийства, пыток, подозрений, что расползлись по замку ядовитым туманом — безопасность в стенах Хогвартса казалась зыбкой. Пэнси не понимала, зачем Снейп ее вызвал; почему именно сейчас. И уж точно не представляла, что он думает о ситуации с Дафной — учитывая, сколько грязи могли нашептать ему Кэрроу. Он смотрел на нее с той безжалостной оценкой, которую она помнила с первого курса; позволил тишине сгуститься до почти осязаемой плотности, и только после произнес, откинувшись на спинку кресла: — Я хочу знать, что именно произошло после того, как вас обнаружили рядом с телом мисс Гринграсс. — Я… Меня отвели в подземелья, — неуверенно начала Пэнси. — Полагаю, вы способны изложить события более подобно. — Меня… допрашивали, — выдавила она, опуская взгляд на собственные руки. — Хотели знать, что я делала рядом с Дафной в ночь, когда ее убили… Они подозревали, что я причастна к случившемуся и пытались выбить из меня признание… — Они вам угрожали? — спросил Снейп. Пэнси сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается волна паники. Воспоминания нахлынули разом: ледяной камень под спиной, запах плесени и крови, голос Амикуса, требующий признания, обещание Круциатуса, если она не скажет то, что они хотят услышать. Улыбка Алекто. Ее голос. Сладкий, точно отравленный мед. Ты можешь оказаться на месте Гринграсс. — Мисс Паркинсон, ответьте на вопрос. Пэнси медленно кивнула. — Они применяли Круциатус? — Нет, — она покачала головой. — Но угрожали это сделать, если я не признаюсь. А я не могла признаться в том, чего не делала. Я нашла Дафну мертвой. Клянусь, я не знаю, кто это сделал. Не знаю почему. Я просто… просто оказалась там… — Возьмите себя в руки, мисс Паркинсон, — перебил он ее. — У меня нет причин ставить под сомнения ваши показания. По щекам Пэнси потекли слезы, но остановиться она уже не могла: — Но Кэрроу мне не верили. Они продолжали спрашивать, угрожать, снова и снова, и я… — Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. — Я назвала имя Финнигана, — прошептала она сквозь пальцы. — Потому что видела его в коридоре, недалеко от того места. Я просто хотела, чтобы Кэрроу отстали. Чтобы все это закончилось. Я не думала… не хотела, чтобы его… — Что сделано, то сделано, — отрезал Снейп, и Пэнси не могла понять, звучало ли в его голосе сочувствие или презрение. Возможно, и то, и другое. — Мистер Финниган жив и относительно здоров. Мадам Помфри уже занимается его лечением. — Но… — Вы сделали то, что сделало бы большинство в вашем положении, — сказал он ровным тоном, вставая из-за стола. — Кэрроу воспользовались моим отсутствием и превысили свои полномочия, допрашивая вас без моего ведома. — Он обошел стол, остановившись перед ней, и Пэнси наконец подняла глаза. — Отныне подобного не повторится. Любые допросы учеников будут проводиться исключительно в моем присутствии. — Его голос стал жестче. — Я уже позаботился о том, чтобы мои… коллеги получили соответствующие разъяснения относительно субординации в этом замке. Можете в этом не сомневаться. Пэнси вытерла слезы тыльной стороной ладони, пытаясь совладать с дыханием. Обещание директора должно было успокоить, но вместо облегчения душу окутала тревога. Финниган оправдан — это хорошо. Кэрроу получили выговор — тоже хорошо. Но Дафна все еще мертва, убийца где-то здесь, в замке, а Пэнси по-прежнему не понимала, как именно оказалась в эпицентре катастрофы. — Профессор, — заговорила она, — а расследование? Вы… вы нашли того, кто убил Дафну? Снейп вернулся к столу, оперся руками о столешницу. — Расследование продолжается. Убийство ученицы в стенах школы — дело серьезное. Министерство уже проявило интерес к происходящему. — Он выпрямился, скрестив руки на груди. — Однако я не намерен делиться с вами подробностями следствия, мисс Паркинсон. Отныне это не ваша забота. — Но я нашла ее, — выдохнула Пэнси. — Я видела… Я была там… — Поэтому я настоятельно советую вам держаться подальше от этого дела, — холодно отрезал Снейп. — Не стоит так на меня смотреть. Я вовсе не пытаюсь вас запугать. Но замок небезопасен. Полагаю, вы и сами уже это поняли. До тех пор, пока убийца не будет найден, вам следует соблюдать осторожность. Не гуляйте по коридорам после отбоя. Не оставайтесь в одиночестве в отдаленных частях школы. И, — он сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее, — не доверяйте никому. Убийца может быть кем угодно. В том числе — кем-то, кого вы знаете. Слова повисли в воздухе, подобно проклятию; холод пробрался под кожу, оседая в костях. — И еще. Мисс Гринграсс занимала должность старосты школы. Эта должность теперь вакантна. — Он сделал паузу. — Я назначаю вас на ее место. Пэнси моргнула, пытаясь сфокусироваться на лице директора, но его черты расплывались перед глазами. Слова долетели до ошарашенного сознания словно сквозь толщу воды — искаженные, нереальные, лишенные смысла. Дыхание застряло где-то в горле, и по спине пробежал ледяной озноб. Будто ей вручили корону, снятую с отрубленной головы. — Сэр, я… — начала она, но Снейп поднял руку, останавливая ее. — Это не просьба, мисс Паркинсон. И не награда. — Компенсация? — не сдержалась она. — Называйте это как хотите. Пэнси кивнула, и он протянул ей значок. Она взяла его дрожащими пальцами. Металл был холодным, почти ледяным на ощупь — как кожа мертвой Дафны. Серебряная буква «С» поблескивала в тусклом свете факелов, красивая и безжизненная, как надгробный памятник. Паркинсон смотрела на значок, не в силах оторвать взгляд. Вот она, ирония Фортуны, острая, как лезвие: всего пару недель назад Дафна гордо расхаживала по замку рядом с Блейзом, при любом удобном случае ссылаясь на статус старосты. Тогда Пэнси бы непременно обменяла половину фамильных сокровищ за то, чтобы оказаться на ее месте. И что теперь? Гринграсс мертва. Как и мечты Пэнси на счастливое будущее в стенах замка. И значок в ее ладони — всего лишь горькое напоминание о том, что некоторые желания сбываются самым страшным образом.

20 сентября, 1997.

Я смотрю на этот значок, и он будто насмехается надо мной. Серебряная змея с холодными изумрудными глазами. Сегодня утром, когда я прикрепила его к мантии, Трейси уставилась так, будто у меня выросла вторая голова. Или рога. Миллисента фыркнула и отвернулась к окну. Никто ничего не сказал. Ни единого слова. Но взгляды… Мерлин. Эти взгляды говорили громче любых слов. «Ты заняла ее место». «Ты рада, что она мертва». «Стервятница». «Падальщица». «Подлая сука». Хорошо, может, я действительно ненавидела ее. Может, даже проклинала. Часто. Но уж точно не из-за гребаного значка. И я не желала Дафне смерти. Не так. Не всерьез. По крайней мере… не по-настоящему. Но знаешь, что самое мерзкое во всем этом? Крошечная, отвратительная часть меня… довольна. Довольна, что наконец-то получила то, чего хотела. И не важно, какой ценой.

21 сентября, 1997.

Я вновь переселилась в свою старую комнату. Дафна жила здесь всего несколько недель, но аромат ее приторно-сладких духов пропитал весь воздух. И подушки. И шторы. И даже, кажется, стены. Или я просто схожу с ума. Иногда, ночью, когда комната погружается во мрак, я ловлю себя на мысли, что жду, когда из-за тени выйдет Дафна. Бледная, с мертвенно-серым лицом. И потребует вернуть значок своими посиневшими губами. Я вижу ее во снах. Мертвую и холодную, с широко распахнутыми стеклянными глазами, в которых застыл немой упрек. Ее руки, покрытые могильной плесенью, тянутся ко мне сквозь тьму, точно хотят утащить с собой. Туда, где нет ни света, ни воздуха, ни надежды. Туда, где царит вечный холод и забвение. Дорогой Дневник, мне страшно. Так страшно, что я боюсь закрывать глаза.

22 сентября, 1997.

С Блейзом что-то не так. Я вижу это всякий раз, когда наши взгляды пересекаются — а происходит это все реже, потому что он смотрит сквозь меня, будто я стала прозрачной. Или невидимой. Или просто перестала существовать в его мире, где теперь есть место только для одной мысли. О мертвой, мать ее, Гринграсс. Чтоб ее. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Он почти не ест и не спит — это видно по темным кругам под глазами, почти синим, будто кто-то размазал чернила по коже; по тому, как его веки тяжело опускаются во время лекций. Весь день Блейз бродит по замку неприкаянным призраком, блуждает по коридорам с таким видом, будто ищет что-то ускользающее. Или кого-то. Может, Гринграсс. Или того, кто ее убил. Блейз пугает меня. Он напоминает запечатанное проклятие, готовое взорваться в любую секунду и стереть все вокруг в пепел. Сегодня я наблюдала, как он перегородил дорогу Финнигану. Прижал его к стене и о чем-то спрашивал — я была слишком далеко, чтобы расслышать слова, но заметила, как непонимание на лице Финнигана стремительно сменяется яростью, а рука тянется к волшебной палочке. Думать не хочу, чем бы это закончилось, если бы не появился Слизнорт. Я побежала за Блейзом. Догнала его у лестницы, схватила за рукав. Сказала, что он ищет не того. Что Финниган ни при чем. Но Блейз не слушал. Даже не смотрел на меня. Его волновало только одно: зацепка. Финниган был на месте преступления. «Ты ведь сама сказала». Затем выдернул рукав из моих пальцев, развернулся и ушел. Не знаю, почему всякий раз, когда он отворачивается от меня, все внутри содрогается от обиды. Глупо, да? В конце концов, я знаю правду. Он выбрал Гринграсс еще в прошлом году. Ее. Не меня. Не «девушку в маске». И сейчас нас ничего не связывает. Только Париж. Ложные обещания, обвинения, недоверие. И слова, которые никто из нас так и не сказал. Я повторяю это себе каждый раз, когда смотрю на него. Но это ничего не меняет. Я не могу спокойно смотреть, как он разрушает себя. Мне не нравится то, во что он превращается. Мне все равно. Какая-то идиотская часть меня все еще верит в счастливые финалы.

22 сентября, поздний вечер

Блейз не появился на ужине. Снова. Это уже третий раз за неделю.

22 сентября, 1997. темная ночь

Не могу уснуть. Постоянно думаю о той записке. Но кто мог ее подделать? Зачем кому-то выманивать меня к месту преступления? Если это был убийца Дафны, тогда он точно знал о наших с Блейзом отношениях. А еще — хотел мне отомстить. Но почему? Хорошо, возможно, у меня не так много друзей. Многим я не нравлюсь. Но этого же недостаточно, чтобы совершить нечто настолько ужасное? Для подобного поступка необходимы действительно веские причины для ненависти. Мотив. Кому я могла насолить так сильно? Кто ненавидел одновременно меня и Гринграсс?

23 сентября, 1997.

Помню, однажды родители взяли меня с собой в Министерство. Я восхищалась тем, как монументально и величественно выглядело все, что было связано с их работой. По крайней мере, это объясняло их желание проводить время там, среди строгих мантий и утомительных заседаний. Среди бумаг, печатей и чужих голосов. Вместо дома. Вместо меня. С тех пор прошло десять лет. Искать оправдания я давно перестала. Но Министерство все равно оставалось в моей голове чем-то неприступным. Крепостью. Из мрамора. И власти. Оставалось. До сегодняшнего утра. Трейси развернула «Ежедневный пророк» прямо между тарелками с яичницей и тостами. Я сидела рядом и сразу увидела заголовок. «ПОТТЕР И ЕГО СООБЩНИКИ ОСКВЕРНИЛИ МИНИСТЕРСТВО! ДЕРЗКОЕ НАПАДЕНИЕ НА СЕРДЦЕ МАГИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ!» А ниже — колдография разрушенного Атриума. Размытая, но этого хватило. Перевернутые столы. Осколки стекла. Темные пятна на мраморе. Кровь? Чернила? Неважно. Неприступная крепость пала. Я потянулась к газете, но Миллисента перехватила ее первой. Я успела прочесть только начало через ее плечо: «Вчера вечером трое самых разыскиваемых преступников магического мира — Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер и Рональд Уизли — ворвались…» Дальше — Непростительные. Хаос. Разрушения. «Министра Яксли заявил…» Что именно — не услышала. Но и так понятно. Поттер. Грейнджер. Уизли. Враги народа. Преступники. Осквернители крови. Об этом судачили за столом, в гостиной, на уроках. Весь день. Все. Я — в том числе. Сколько галлеонов пообещали за голову Грейнджер? А сколько за Уизли? Кого вытащили из тюрьмы, и чего теперь ждать от Поттера? Хогвартс разрывался от новостей, сплетен и вопросов. Но меня терзало другое — насколько статья соответствует правде. Потому что «Пророк» лгал. Часто. Особенно теперь, когда каждая буква проходила через цензуру новой власти. Непростительные заклятия, хаос, разрушение, насилие — все это плохо сочеталось с Грейнджер. Раньше меня бы это не волновало. Правда вообще мало кого волнует. В конце концов, какое мне дело до Золотого трио? В стенах Хогвартса и без того хватает причин для беспокойства… И все-таки… Пару дней назад я видела интервью Драко — тоже первая полоса, крупная колдография, на которой его лицо застыло в надменной полуулыбке. Он говорил о превосходстве избранных семей, грязнокровках, разъедающих «саму ткань магии». О том, что новый порядок — это возвращение к «священным традициям». И прочее дерьмо, которое я слышала лично от Драко так часто, что и не счесть. Крэбб и Гойл обсуждали это интервью весь день. Завидовали так откровенно, что было тошно. Потому что не понимали. Не знали. Не представляли. Насколько это неправильно. Фальшиво. Лицемерно. Лживо. Он любил Грейнджер. Я точно знаю (если, конечно, пресловутое слово «любовь» вообще применимо к такому бессердечному ублюдку, как Драко Малфой). Потому что видела, как он на нее смотрел. На грязнокровку. Мать ее. Грейнджер. И заставил меня принять это, как факт. И я даже смирилась. Так какого черта все вдруг вернулось на свои места? Что между ними случилось? Да, меня это больше не касается, и все-таки… Я все чаще думаю о том, чтобы написать Драко.

24 сентября, 1997.

Может, Блейз в чем-то прав. Пока не уверена. Но Финниган явно что-то скрывает. Или я просто ищу оправдание тому, что натравила на него Кэрроу. Я наблюдала за ним пару дней (не так очевидно, как Блейз, разумеется). Не могу объяснить, что именно меня смущает. У меня нет никаких объективных причин следить за ним или подозревать в чем-то незаконном (разве только в том, что порой он смотрит на меня так, точно хочет перегрызть горло). Напротив. После инцидента с Кэрроу Финниган ведет себя тише, чем обычно. Сегодня за обедом он сидел в конце гриффиндорского стола, отодвинув тарелку, и просто смотрел в пустоту. Потом резко встал и ушел, даже не дотронувшись до еды. Словно куда-то спешил. Вчера поздно вечером я видела, как он крадется по седьмому этажу. Нес что-то под мантией. Узел. Сверток. Не уверена. Шел быстро, сгорбившись, оглядываясь через плечо каждые несколько шагов, будто за ним гналась тень. Прошел мимо гобелена с троллями три раза. А потом исчез в Выручай-Комнате. Преследовать его дальше я побоялась. И теперь не знаю, что думать. С одной стороны, Финниган был там. Его нашли на месте преступления. Он мог что-то видеть. Кого-то прикрывать. Знать больше, чем говорит. С другой… То же самое можно сказать и обо мне. Но что, если я ошибаюсь? Если он действительно что-то задумал. Что-то против меня. Против Кэрроу. Нового порядка? Чем больше думаю, тем чаще вспоминаю предупреждение Снейпа: «Убийца может быть кем угодно». И все же… Финниган не похож на хладнокровного убийцу. Хотя… кто теперь разберет? Вообще-то, я про него знаю удивительно мало. Только то, что он с факультета отчаянных придурков, везде таскается с Томасом, имеет привычку взрывать все, к чему не прикоснется, и не имеет никакого отношения к Дафне. Или имеет? Я уже ни в чем не уверена.

24 сентября, 1997. Ночь

Алекто смотрит на меня так, будто я — кусок мяса. Все чаще ловлю ее взгляд. Угрожающий. Оценивающий. Мерзкий. Если ее цель — стать моим персональным ночным кошмаром, то она уже справилась.

25 сентября, 1997.

Дни текут вязко, точно патока. Уроки сменяются патрулированием, патрулирование — бессонными ночами, ночи — уроками. Иногда мне кажется, что Хогвартс превратился в замкнутый круг, из которого нет выхода. Только бесконечное повторение одного и того же. Утро. Завтрак. Зелья. Трансфигурация. Обед. Патруль. Ужин. Патруль. Сон — если повезет. А между всем этим — мысли о Дафне. Поддельной записке. Угрозах Кэрроу. Финнигане. О Блейзе. О Блейзе. О Блейзе.

***

Хогвартс после отбоя напоминал склеп. Факелы едва тлели в кованых держателях, источая скупой, болезненный свет, который не столько освещал коридоры, сколько выхватывал из темноты отдельные фрагменты: изгиб каменной арки, оскал химеры на гобелене, острый угол ступени. Тени здесь не просто лежали — они жили собственной жизнью, вздрагивали и корчились при каждом движении пламени, расползались по стенам, словно жаждали поглотить последние крохи света. Волшебные картины сняли еще в первую неделю — по приказу Кэрроу. Официально — «для инвентаризации и проверки на предмет неподобающего содержания». На деле — чтобы лишить замок последних свидетелей. Теперь на стенах зияли прямоугольники чистого камня, более светлого, чем все остальное. Кое-где остались рамы, пустые и бессмысленные, будто из Хогвартса вырезали душу, оставив лишь мертвую оболочку. Доспехи тоже исчезли — их убрали после того, как кто-то из гриффиндорцев попытался их заколдовать. Теперь в нишах, где они стояли веками, поселились пустота и пыль. Пэнси шла по третьему этажу. Пальцы сжимали палочку в кармане мантии — привычка последних дней, въевшаяся в плоть. Потому что пусть Снейп вернулся, пусть Кэрроу затихли, страх никуда не делся. Он жил под кожей, холодный и липкий, нашептывал, что где-то здесь, в этих самых коридорах, бродит убийца. Может, прямо сейчас. Может, совсем рядом — так близко, что слышит шаги Пэнси так же отчетливо, как она — свое дыхание. Где-то сзади скрипнула дверь. Паркинсон резко обернулась, выхватывая палочку. И сразу выдохнула — но не от облегчения. — Чтоб тебя… Блейз стоял в нескольких шагах, плечом прислонившись к стене с нарочитой небрежностью. Мантия распахнута, галстук свисал мертвым узлом. — Это твой новый способ приветствия? — спросил он, приподняв бровь. — Ты напугал меня! — огрызнулась она, пряча палочку обратно в карман. Дрожь в пальцах не унималась; сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. — Я подумала, что это… — Убийца? — Блейз оттолкнулся от стены, усмехнувшись без тени веселья. — Если не забыла, по вечерам нам полагается патрулировать в паре. — Ты не появлялся целую неделю. Откуда мне было знать, что заявишься сегодня? — Она поморщилась. — Да еще и пьяным. — Впечатляющая наблюдательность. — От тебя несет огневиски на весь коридор. — А тебя явно что-то не устраивает. Пэнси, хмыкнув, уставилась на Забини, не в силах решить, что раздражало больше: само его появление, привычка превращать любой разговор в сарказм или обстоятельства, из-за которых она не могла даже толком злиться. — Меня не устраивает твоя безответственность, — наконец выдала она самое безобидное из того, что крутилось в голове. — Ах, вот оно что… — он цокнул. — Патруль, обязанности, ответственность. Все эти прекрасные, бесполезные слова… Знаешь, я бы с радостью проникся их важностью, но, видишь ли, не вижу смысла патрулировать коридоры, когда убийца уже сделал свое дело. Мы что, ищем следующую жертву? Или просто делаем вид, что нам не насрать на все это дерьмо? — Тогда какого черта ты вообще пришел? Он повел плечом, встречаясь с ней взглядом. В глазах плескалась ярость — чистая, неразбавленная, направленная на весь мир. — Скука, — солгал он, не моргнув. — А раз уж мы здесь, давай займемся делом. Может, наткнемся на парочку первокурсников, шатающихся после отбоя. Накажем их, снимем баллы. Восстановим порядок в этой гребаной школе. Не дожидаясь ответа, Забини двинулся к лестнице, не оставляя Пэнси выбора. Закатив глаза, она последовала за ним, ощущая, как внутри все сжимается от напряжения. Будто невидимая петля затягивается на горле. От едва уловимых мускусных ноток, сплетенных с виски; от всей этой до ужаса неправильной ситуации; от удушающего дискомфорта и навязчивых вопросов. Интересно, испытывал ли Блейз то же самое? Или его мысли были заняты иным? К примеру, Дафной. Возможно, он вспоминал, как они патрулировали неделю назад. Наверняка им было весело… Скорее всего, они смеялись, а может, даже держались за руки и трахались в полутемных закоулках замка… Как когда-то… Пэнси сжала зубы, прогоняя непрошеные воспоминания и мерзкие образы. Ревность скребла изнутри, острая и жгучая. Нелепая и мертвая. Меж тем Блейз шел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Их шаги звучали асинхронно — короткие, отрывистые удары каблуков и размеренная поступь. Как биение двух сердец, никак не желающих попасть в общий ритм. Двадцать три шага. Тридцать восемь. Пятьдесят два… — Здесь слишком тихо, — не выдержала Паркинсон. — В смысле… Раньше здесь были призраки, картины переговаривались между собой. А сейчас ощущение, будто все попрятались. — Неудивительно, — фыркнул Блейз. — Вряд ли кому-то сейчас взбредет в голову нарушать комендантский час или бродить по замку после отбоя. Не с Кэрроу, которые только и ждут повода кого-нибудь попытать. И уж точно не с маньяком, разгуливающим по школе… — Заткнись, — прошипела Пэнси. — Похоже, ты напугана, — с насмешкой констатировал он. — А ты — нет? — она обернулась, вскинув подбородок. — Или алкоголь окончательно притупил твой инстинкт самосохранения? — Страх — роскошь для тех, кому есть, что терять. — А тебе, значит, терять нечего? — Я этого не говорил. Но меня пугает другое, — он приостановился и выдержал паузу, позволяя переварить услышанное. — То, как легко все продолжают жить дальше. Уроки, эссе по зельям, сплетни в Большом зале… Дафна мертва меньше недели, а мир уже переварил эту новость и двинулся дальше. — Люди адаптируются, — неуверенно ответила Пэнси, отводя взгляд. — Это нормально. Иначе мы все сошли бы с ума. — Нормально… — протянул Блейз, пробуя слово на вкус, точно протухшее вино. — Какое удобное слово, прикрывающее любое дерьмо. Предательство — нормально. Трусость — нормально. Безразличие — тоже, оказывается, в порядке вещей. Что-то сжалось в груди — неприятное, колючее чувство, похожее на вину, разбавленную злостью. — Тебе было бы приятнее, если бы все последовали твоему примеру и топили горе на дне бутылки? Считаешь, одного призрака в маске страдальца недостаточно для полноты картины? — Ты ни хрена не понимаешь! — Блейз шагнул ближе, пылая гневом. — О, разумеется, — Пэнси скрестила руки на груди, губы искривились в насмешливой улыбке. — А ты, судя по всему, достиг просветления где-то между второй и третьей бутылкой. — Лучше быть пьяным неудачником, чем трезвой лицемеркой с чужим значком на груди. — Ах вот оно что, — хмыкнула Пэнси. — Так дело в гребаном значке? — Только не ври, будто не испытывала радости от нового назначения. Пэнси побледнела, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Иди к черту, Блейз. — Что, так неприятно слышать правду? — он усмехнулся, наклонив голову набок. — Наверняка ты счастлива, что наконец добилась своего. Тебе ведь всегда было плевать на последствия и цену. Давай же, не стесняйся, расскажи, каково это — строить карьеру на трупе? Спать в ее кровати?.. Дальнейшие его слова оборвала звонкая пощечина. Голова Блейза дернулась в сторону; ладонь мгновенно вспыхнула болью, но Пэнси едва это заметила. Единственное, что она испытывала — жгучая ярость, струящаяся по венам, подобно расплавленному свинцу. — Вот, — Пэнси сорвала с себя значок и швырнула его прямо в Забини. Серебро отскочило от его груди, звякнуло о камень и замерло у его ботинка. — Раз он так тебя беспокоит, можешь засунуть его себе в задницу. Вместе со своим высокоморальным мнением о том, какая я подлая стерва! Затем она развернулась на каблуках, с раздражением чувствуя, как глаза застилают слезы. К черту Блейза. К черту разговоры. К черту все… Она успела сделать всего три шага, прежде чем рука Забини сомкнулась на ее запястье. — Отпусти, — процедила Паркинсон сквозь зубы, не оборачиваясь. — Нет. — Я сказала — отпусти! — Она попыталась вырваться, но он не ослабил хватку. Пылая от возмущения, Пэнси развернулась к нему лицом и выпалила, заполнив криком пустующий коридор: — Какого черта ты вообще от меня хочешь?! Чтобы я разрыдалась? Призналась, что мне страшно? Что по ночам я не сплю, потому что вижу ее мертвое лицо как только закрываю глаза? Или, может, жаждешь услышать, что я чувствую себя дрянью из-за этого треклятого значка? Пожалуйста! Да, так и есть! Доволен? Но знаешь что? Я, черт возьми, заслужила его! А хочешь знать, чем? Ночью в темнице! Грудь вздымалась от сбившегося дыхания, пальцы дрожали, по щекам катились злые слезы. Но прежде чем Пэнси успела их смахнуть, Блейз прижал ее к себе, застигнув врасплох. Ей нужно было оттолкнуть его, сбежать подальше, но вместо этого она застыла, уткнувшись лбом в его плечо и сжав ткань мантии. И плакала. Уже не от ярости, даже не от обиды, а от чего-то более темного и беспросветного, что копилось внутри неделями. — Ты… просто ушел, — прошептала она. — Оставил меня там, одну, с Кэрроу… Она замолкла, не в силах продолжить. Вспоминая: мрак камеры, холодный пол, боль в горле, когда Алекто направляла на нее палочку. И Блейз за дверью — его взгляд, полный недоверия и презрения. — Прости, Пэнс, — пробормотал он ей в волосы. Впервые за весь разговор в его голосе прорезалось что-то живое. — Как ты мог поверить, что я способна на… такое? — Я не знал, что думать. Все случилось так быстро, что я даже не успел толком разобраться. Амикус разбудил меня посреди ночи и сообщил о смерти Дафны. Затем сказал, что ты стояла рядом с трупом с палочкой в руках… — И ты сразу ему поверил, — предположила Пэнси, вырываясь из его объятий. — Нет. Я рассмеялся, решив, что этот ублюдок решил меня разыграть. Но потом он отвел меня к телу Дафны и… — Блейз встретился с ней взглядом, отступая на шаг. — Смотря на ее бледное лицо, я вспомнил, как ты угрожала ей за пару дней до случившегося. — Не могу поверить… — А еще вспомнил, как ты мстила Грейнджер из-за Драко и… — Серьезно, Блейз? — Паркинсон фыркнула, смахивая с глаз остатки слез. — Это и есть твое оправдание? — Просто объясняю, как ситуация выглядела со стороны, — нахмурился он. — Или пытаешься выставить все так, будто я заслужила? — Хватит передергивать мои слова. Я уже признал, что облажался. — И, естественно, ждешь за это медаль и восхищенные аплодисменты. — Салазар… — прошипел Блейз и потер пальцами переносицу, словно остужая раздражение. — С тобой невозможно разговаривать. Я всего лишь хотел объяснить, что у меня не было времени разобраться. — У тебя не было желания, — поправила его Пэнси. — Даже сейчас ты настолько одержим идеей отыскать виновного, что игнорируешь факты, предпочитая обвинять всех кругом в бездействии и преследовать первого, кто подвернется. Потому что тебе нужен виновный. Любой. Лишь бы закрыть эту историю. — По крайней мере, я хоть что-то делаю. — Факел за спиной Забини вспыхнул ярче, отбрасывая на стену его тень. — В отличие от руководства. — Снейп не бездействует, — заспорила Паркинсон. — Ему нужно время. — Прошла целая неделя. И чего он добился? Отпустил единственного подозреваемого? — он закатил глаза. — Может, у Финнигана было алиби, — она пожала плечами. — Или Снейп знает что-то, чего не знаем мы. — Или прикрывает его. По приказу или по собственным причинам. — Но почему ты так уверен, что Финниган виновен? — Я точно знаю. — Какая убедительная аргументация, — протянула Пэнси с едкой насмешкой. — Мне уже не терпится побежать к Кэрроу с доносом. — Он исчезает по ночам, — Блейз нехотя снизошел до пояснений. — Прячется, как крыса. Ведет себя так, будто у него есть что скрывать. А еще он был одним из тех идиотов, кто устраивал Дафне публичные сцены после того, как она сдала пару его дружков Кэрроу. Пэнси скрестила руки на груди, чувствуя, как раздражение перерастает в нечто более колючее. — Половина Гриффиндора устраивала ей сцены, — отчеканила она. И едва сдержала желание добавить: «Потому что Гринграсс была той еще сукой». — Уж прости, что не доверяю твоей природной интуиции, но откуда, черт возьми, ты знаешь, что вновь не ошибаешься? — У Финнигана были мотив и возможность. Он ведет себя так, будто прячет что-то. Что еще тебе надо? Письменное признание с печатью? Окровавленная палочка с биркой «я убийца»? Или еще один труп? Блейз отвернулся, проведя рукой по лицу. — По-моему, ты упускаешь из виду нечто важное, — заметила Пэнси. — О чем ты? — спросил он, развернувшись. — О записке, которая привела меня на седьмой этаж, — ответила она. — Я говорила о ней. Помнишь? — и, дождавшись кивка, продолжила: — Она была написана твоим почерком. Кто-то подделал его, чтобы выманить меня туда. Блейз уставился на нее в недоимении. — Думаешь… — Убийца знал о нас, — закончила Пэнси, стараясь не думать, как непривычно чуждо звучит дурацкое «нас». — Он использовал это, чтобы подставить меня. Или тебя. Или… — Нас обоих, — закончил за нее Забини. Тишина повисла между ними, тяжелая и гнетущая. Факелы потрескивали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Где-то вдалеке скрипнула дверь, и Пэнси вздрогнула, инстинктивно сжав палочку. — И кому это выгодно? — спросил Блейз. — Понятия не имею, — призналась Пэнси. — Тогда нам придется выяснить.

***

Дорогой дневник, Мне удалось выяснить, что скрывает Финниган. И это просто ужасно. Не представляю, что с ним сделают Кэрроу, если узнают. А они непременно узнают. Я пообещала сохранить его тайну. Глупо, знаю. И все же… Страх, отчаяние, презрение — в его глазах не позволило мне поступить иначе.