Глава 33

Драко смотрит на письмо в своих руках и чувствует, как утихший было гнев вновь волнами накатывает на него. Дорогая бумага приятно пахнет, а каллиграфический почерк старого идиота, который возглавляет одну из древнейших магических семей, выводит из себя окончательно. Настолько, что Малфой сжимает лист бумаги сильнее, сминая его. Ему нужно просто выдохнуть. Успокоиться и мыслить рационально. Он и так из-за своей вспыльчивости уже понаделал кучу ошибок. Вчера Драко не собирался спать с Гермионой. Нет, он не жалеет об этом, но в его плане было медленное завоевание пока ещё жены. Он хотел уговорить её не разводиться. И трёх недель в его понимании было бы достаточно. Совместная ночь чуть было всё не испортила. Малфой думал, что Гермиона пожалела о сделанном. И именно поэтому утром он проснулся в одиночестве. Драко бы понял. Гонимый эмоциями, желанием защитить, оградить от той грязи, что произошла на вечере, он импульсивно поддался собственным инстинктам. Желаниям. Он не жалел ни секунды. Но дико боялся оступиться. Воспоминания о вечере подстёгивают проснувшуюся в нём ярость. Он опускает письмо Гринграсса на стол и тянется к перу. Прошло несколько дней с тех пор — несколько дней, во время которых он виделся с Гермионой только мельком. Его жалкие попытки убедиться, что с ней всё в порядке. И между ними тоже. Она полностью ушла в дела. Первую половину дня посвящала скопившейся за время командировки и больничного работе, а вторую — расследованию. Драко предлагал свою помощь, но Гермиона попросила его подождать. Кое в чём ей нужно было разобраться самостоятельно. Совсем как ему недавно. И он не напирал. Занимался своей работой, которой тоже скопилось немало. Приводил в порядок документы. Решил проблему с долбанным Нунду, из-за которого всемирный магический заповедник выставил немалый счёт. Драко было плевать. Он ни о чём не жалел. Хотя фамильное хранилище прохудилось настолько, что к нему даже наведалась мать, которая по несчастливой случайности в эти дни была на связи с финансовым консультантом семьи. И нет, Нарцисса не была против его действий относительно волшебного хищника. Его мать, как истинная слизеринка и аристократка, предлагала ему отстоять свою честь и затаскать чёртов заповедник по судам. На такой воинственный порыв Драко только улыбнулся. Но при всех своих делах эти дни он неизменно приходил в кабинет Гермионы. Под одобрительным взглядом Мэри настаивал на том, чтобы его жена не засиживалась допоздна. Сминал лёгкое сопротивление мягким поцелуем — единственное, что пока было ему позволено, — и чувствовал, как сквозь пальцы ускользает время. Но, стиснув зубы, словно джентльмен, которым он не был даже во время первого периода ухаживаний, Драко провожает Гермиону до точки аппарации, а сам возвращается в пустой дом. А в сердце поселяется страх. Что ему не хватит оставшихся двух с половиной недель, что после развода Гермиона просто исчезнет, что он потеряет шанс. Что либо они найдут того, кто это с ними сделал, слишком быстро, либо поиски затянутся, и она всё равно отстранится. Теперь это письмо… Единственная от него польза, он вспоминает выходку Гринграсса, Аббота и Фоули. И вспоминает боль жены, что читалась в карих омутах после вечеринки. А значит, он может исполнить своё обещание. С чистой совестью он направляет бумаги в Гринготтс и паре деловых партнёров семьи. Чистокровные решили задрать свои головы, совершенно забыв, кто такая Гермиона. Не только Гермиона Малфой, но и Гермиона Грейнджер. А за оскорбление героини войны, обладателя ордена Мерлина, а также умнейшей ведьмы поколения следует расплата. С учётом того, что чувствует Драко и кем он является… Малфой не собирается мелочиться. Бить — так наверняка. Однако один вопрос решить ему стоит. Письмо Гринграсса пробуждает в нём отголоски чувства вины. Иррационального, ведь об этом Драко уже думал. И тот разговор, который он хочет повторить, уже происходил. Несколько лет назад, при других обстоятельствах, но был. Малфой пишет Поттеру, магическому вестнику, что отлучится, аккуратно складывает в карман полученное письмо и идёт к лифтам. Драко простил бы Гринграсса, если бы в письме или его словах на приёме видел отчаяние — отчаяние отца, который вот-вот потеряет своего ребёнка. Но этого нет. Кажется, Альдор поставил крест на Астории и её возможном выздоровлении. Драко сложно это понять. У него нет детей. Хотя новость Гермионы о возможной беременности… Странное чувство — страх и трепет одновременно. Её паника передалась ему в какой-то миг. Драко помнит, как заставлял себя перестать бояться. Отодвинуть все эмоции на второй план и решить это дело холодным рабочим расчётом. Хотя вряд ли это можно так назвать. Её размышления на тему беременности его удивили. Хотя бы потому что Гермиона всегда была рациональна. В её теории было слишком много дыр, но паника так сильно пробралась в сердце его жены, что он не дал бы ей ждать утра, чтобы сходить в Мунго. И его доводы оправдались. Гермиона не была беременна. То секундное разочарование он не забудет никогда. Хотя бы потому что после пришло разочарование в себе — за собственные желания и тёмные мысли. Мысли, за которые вряд ли Гермиона смогла бы его простить. Возможно, когда-нибудь он расскажет ей об этом. В подходящий момент и тогда, когда её сердце не будет сжиматься от страха. Однако очередная капля в чашу его разочарования в себе опускается с отчётливым звуком, что раздаётся в душе. Малфой отгоняет картинки, которых никогда может и не быть. Ясный день. Их дом, хотя может и другой. Побольше и посветлее. Детский смех на заднем дворе. И покой… Такой сентиментальный, на грани разрывающегося от нежности сердца и слёз на глазах. Счастье. Полное и безграничное. Драко шумно выдыхает и прикрывает глаза, запирая эти эмоции на замок. Не сейчас. Когда-нибудь это будет. Обязательно будет, но сначала ему нужно обезопасить свою семью. Найти ублюдка, которому он может быть даже благодарен, но за каждую слезинку Гермионы будет мстить с особым удовольствием. А ещё Драко нужно услышать от неё, что время ей больше не нужно. Что она больше не боится. Не сомневается. И тогда… Малфой пересекает Атриум под десятками любопытных взглядов. Наверняка слухи о его разводе, а также о том, что произошло на вечере, разлетелись в высшем обществе. Обычные волшебники вряд ли понимают всю серьёзность случившегося. Магглы разводятся каждый день. Гермиона как-то говорила ему про ужасную статистику браков. А традиции и тонкие правила чистокровных так вообще понятны только им. Большинство людей понимает, что что-то произошло, но не могут дать этому чёткое определение. К тому же в глазах общества они с Гермионой действительно разводятся. Больший шум наверняка подняла колдография в «Пророке», где они вместе входят в зал. Драко с помощью каминной сети перемещается в Мунго. Он знает, что Асторию должны выписывать только завтра. Её семья боится, что дочь не отошла от приступа, а потому настаивали на её пребывании тут дольше положенного. Врачи закрывают глаза на прихоти чистокровных, благо делать это проще, когда Гринграссы оплачивают не только гигантские счета, но и благотворительные взносы. А вот Астория, он уверен, наверняка в ярости. Ей никогда не нравилось, что с ней носятся, как с хрустальной. Хотя проклятие делало из неё именно такую. Драко понимает это, когда врачи дают добро на посещение и он оказывается на пороге палаты. Негромко стучит, стараясь игнорировать отдалённые крики некоторых пациентов — одно из самых жутких отделений, где борются с тем, что кажется иногда безнадёжным. — Драко? — улыбка на тонких губах заставляет его сердце дрогнуть. В последний раз они виделись несколько недель назад, но Драко, к своему стыду, не особо помнит, как Астория выглядела тогда — перед приступом. Она похудела. Хотя иногда кажется, что больше и невозможно. Но он видит это отчётливо. Кожа пусть и нормального оттенка, но щёки провалились, а глаза стали ещё больше. Но Астория не изменяет себе и своему воспитанию. Больничную одежду сменило домашнее платье, а волосы, пусть и распущенные, лежат волосок к волоску. А в глазах неподдельное удивление, от которого Драко становится легче. — Здравствуй, Астория, — негромко произносит он. Малфой оставляет дверь палаты приоткрытой, не желая компрометировать девушку. Хотя нет — истинная причина в удушающем травянистом запахе лекарств. Словно это может помочь. — Не ожидала тебя тут увидеть, — в её глазах за эти годы будто бы собралась мудрость, что люди наживают десятилетиями, которых у Тори нет. Она смотрит на него мягко, приветливо. Как на старого доброго друга, которым он никогда не являлся. И чувство стыда в его душе снова поднимает голову. — Слышал, тебя сегодня выписывают, — спокойно отвечает Малфой, проходя вглубь палаты. Девушка издаёт тяжёлый вздох, а затем смотрит на него, приподняв тонкие брови. — Наконец-то, — произносит она. Необычайно твёрдо и упорно. Обычно Тори более… покладистая, что ли. С пониманием относящаяся к чрезмерной заботе со стороны семьи. Всё-таки её выбор затронул их всех. — Я уже устала тухнуть в четырёх стенах! — Есть какие-то планы? — с улыбкой спрашивает он. И с удивлением замечает лёгкий румянец на щеках Гринграсс. Она на миг отводит взгляд, но этого достаточно — достаточно, чтобы Драко красноречиво вскинул брови. — Пожалуйста, только скажи, что мне не нужно будет искать тебя по просьбе твоего отца. — Боже, Драко, — спустя мгновение и переборотый шок тихо смеётся девушка. — Разумеется, нет. Я и безрассудство — несовместимые вещи. У него вертится на языке обидная фраза, которую он хочет проглотить, иначе просто обидит её этим. Но так хочет спросить: разве то, что она делает, — не безрассудство? И, видимо, Астория читает явный вопрос в его глазах, потому как смех резко прерывается, а улыбка сползает с красивого, но измождённого лица. — Я устала жить как в тюрьме, лишь бы кому-то угодить, Драко, — произносит она негромко, на что Малфой только тяжело вздыхает. — Думаю, твоих родителей можно понять, — пожимает плечами Малфой. — Можно, — кивает Астория. — Но и меня тоже можно, если попытаться, — иногда упрямство этой девушки напоминает Драко Гермиону. Такое же безрассудное, не видящее граней. Не разделяющее мир на серое. Только чёрное и белое. — Можно, Тори, — мягко произносит Драко. — Но раньше. Раньше, когда каждый приступ ещё не ставил тебя на порог смерти. Не тогда, когда твои родители мечутся в отчаянии, не зная, выживешь ты в этот раз или нет, — терпеливо произносит он, вытаскивая из внутреннего кармана плаща письмо Альдуса. — Твой отец хотел об этом поговорить на приёме в честь чистокровных семей, но, когда не получилось, прислал это письмо. Драко отдаёт пропитанное пафосом и размышлениями о выгоде письмо Астории и наблюдает за её реакцией. Знает или нет? Играет? Притворяется? Хоть и слабо верится, что Тори способна на это, тем более после стольких лет упрямства. Но страх смерти творит с людьми чудеса. — Салазар милостивый, — шепчет девушка, пока её глаза бегают по строчкам, исписанным каллиграфическим почерком. М-да. Похоже, что она и правда не знала, как отец всеми правдами и неправдами пытается то ли спасти ей жизнь, то ли репутацию семьи. Так сильно, что готов обойти право наследования Дафны. Альдусу повезло. У него две дочери. Будь старшим ребёнком наследник мужского пола, такие щедрые предложения он делать не мог бы. — Мне жаль, Драко, — произносит Астория, поднимая на него влажные глаза. Не полные слёз, нет. Девушка явно успешно с ними борется. Но полные сожаления и стыда. — Даже представить не могу, что он тебе предлагал на приёме. — На его счастье, я почти не слушал, — пожимает плечами Малфой вновь и забирает протянутое ему письмо. — Однако эти порывы не только твоего отца, но и некоторых других самонадеянных личностей расстроили Гермиону. А этого я так просто никому не спущу с рук. После его слов Астория смотрит внимательно. Словно своими большими глазами заглядывает в самую душу, словно может просканировать каждый её уголок. И после нескольких напряжённых секунд внезапно довольно улыбается. Её лицо смягчается, а морщинка на лбу разглаживается. — Я рада, что у вашей с Гермионой пары есть шанс на примирение, знаешь? — то ли спрашивает, то ли просто информирует Гринграсс. — Она любит тебя, — почему-то от этих слов сердце Драко замирает. Хоть он и так это знает, услышать подобные заверения от другого человека — очень важно. Словно его шансы становятся больше. — Я надеюсь, что ваш брак снова окрепнет и вы будете счастливы. — Время покажет, — кивает Драко. Хочет сказать что-то иное, но не рискует. И так сболтнул лишнего. Хотя Астория не выглядит человеком опасным или заинтересованным в нём. Однако внешность ведь может быть обманчива? — С Альдусом я разберусь сам, — жёстко произносит Драко. Астория только сокрушённо кивает головой. — Я не смогу уже ничего исправить или изменить, — тихо говорит она. В её голосе сквозит грусть и некоторая обречённость. Но не по поводу своего состояния. — Отец перешёл черту. Ты в своём праве. Всё, что я могу, — это принести извинения. — За что принести извинения? — внезапно жёсткий и знакомый голос раздаётся за спиной Малфоя. С удивлением он поворачивается, встречаясь со взглядом голубых глаз не кого иного, как Чарли Уизли. — Малфой, — кивает мужчина ему. Драко только кивает в ответ, оторопев на миг в принципе от обстоятельств. А мозг продолжает анализировать то, что, кажется, ему практически невероятно. Однако секундной заминки достаточно, чтобы тряхнуть головой и податься вперёд, вытягивая ладонь. — Уизли, — приветливо произносит Драко. Что удивительно, Чарли, который редко выступал на чьей-либо стороне в конфликтах, который никогда не лез не в своё дело, который всегда был к нему благосклонен, сейчас смотрел так, словно… Словно ждал от Драко какого-то подвоха? Но секунда — и Чарли тянет к нему ладонь. Поджимает тонкие губы, чуть щурится, глядя на него, а затем переводит взгляд на Асторию. — Так что произошло? — уже спокойнее спрашивает Уизли, отпуская ладонь Драко. Тот оглядывается на Тори, которая смотрит на Чарли пусть и тепло, но улыбки на её лице нет. То ли она вообще не ожидала его тут увидеть, то ли Малфой слишком сильно загрузил её новостями. — Мне уже пора, — произносит он. Взгляд Гринграсс фокусируется на нём, и она чуть растерянно кивает. Но одаривает Драко слабой улыбкой. — Ещё раз прими мои извинения за отца, — тихо произносит Астория. Она бросает на Чарли мимолётный взгляд, но тот не видит. Выгибает бровь и вопросительно смотрит на Драко. — Брось, твоей вины в этом нет точно. А с Альдусом я разберусь, — уверенно отвечает Малфой. — Оставлю вас, — вежливо выдавливает из себя и идёт к двери, задаваясь простым вопросом: когда, чёрт возьми, Чарли стал близок с Асторией?

***

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Чарли, присаживаясь на стул для посетителей, который Малфой проигнорировал. Астория смотрит на него со смешанными чувствами. И пытается уговорить себя, что эта буря в душе — последствие прихода Драко и его новостей. Ведь нельзя что-то почувствовать к совершенно незнакомому и постороннему человеку за те часы общения, что у них были. Да и как часы? Они много молчали. В первый день Астория практически молча листала принесённый Уизли талмуд, иногда задавая вопросы, на которые он тихо и немногословно отвечал. В следующий раз он пришёл через день. Застав её за прогулкой, составил ей компанию и довёл до палаты после. Всё — в практически полной тишине, что прерывалась её или его редкими вопросами. Неловкими, по мнению Астории. Хотя бы потому, что согласно своему воспитанию она пыталась завести светскую беседу. Но Уизли… Чарли был из тех типов мужчин, которые мало говорят и много делают. В подтверждение тому была не только книга. Лёгкая и ненавязчивая забота, которая осознавалась ею после, сидя в одиночестве в палате, когда сердце переставало биться как сумасшедшее. И цветок тропического редкого растения, который уже несколько дней одиноко стоял в гранёном стакане на окне. Он слабо светился в темноте, и, засыпая, Астория думала о Чарли. Да. Всё дело в этом. В навязчивой мысли, которую она сама себе подселила в голову. Иначе почему задаёт следующий вопрос: — Не спросишь, что случилось? — тихо, почти бесшумно, но Чарли слышит. Уголок его губ дёргается, а затем он чуть опускает голову. — Не думаю, что имею право, — честно отвечает он, от чего её сердце замирает. — Будем честны, я и так позволяю себе слишком много лишнего, чтобы лезть не в своё дело. Чарли медлит. Его пальцы, до этого сжимающие край стула, расслабляются, и он переводит взгляд на неё. Долго, внимательно, так, словно в этом взгляде он решает всё сразу. — Я хотел бы иметь это право, — глухо произносит он наконец, чуть сжимая пальцы на колене, будто только так может удержать себя от лишних слов. — Спрашивать, что с тобой, не ждать, пока ты сама решишься сказать. Быть рядом не только тогда, когда ты позволишь, но и тогда, когда молчишь, отводишь глаза, прячешь дрожь в руках. Я хотел бы иметь право остановить тебя, когда ты упрямо идёшь до конца, даже если сама себе вредишь. Или забрать у тебя эту тяжесть, что ты таскаешь за спиной, пока никто не видит. Но… — он выдыхает и опускает взгляд — если я начну требовать большего, если попробую прорваться сквозь то, что ты привыкла держать при себе, ты просто уйдёшь. Закроешься. А я этого не хочу. Сердце Астории предательски замирает. Она вбирает его слова, чувствует, как они оседают где-то глубоко, в самом центре её тревог. Оседают не беспокойством. Наоборот — мягким штилем, облегчением. Потому что… — А если я не хочу, чтобы ты держался в стороне? — тихо спрашивает она. — Может, я сама виновата, что не сказала раньше. Но ведь я тоже… позволяю тебе быть ближе, чем должна. Его глаза темнеют, губы чуть дрожат, будто сдерживая усмешку или — наоборот — что-то слишком серьёзное. — Тогда не позволяй мне слишком многое, Астория, — почти шёпотом произносит он, наклоняясь ближе. — Иначе я возьму всё. Слова ложатся на её кожу, будто прикосновение. Обжигающее и пугающе притягательное. Она чувствует, как сердце делает болезненный скачок, словно пытаясь вырваться наружу. Астория опускает глаза, чтобы спрятаться от его взгляда, но пальцы невольно сжимают простынь больничной койки. Чарли замечает этот жест, и что-то в его лице меняется: твёрдость остаётся, но появляется осторожность, будто он боится своим напором разрушить хрупкую границу, что существует между ними. Он медленно протягивает руку — не торопясь, давая ей возможность отстраниться. Его ладонь ложится поверх её руки, тёплой, напряжённой. Она не отдёргивает. Наоборот, позволяет его пальцам сомкнуться вокруг её тонкого запястья. В этом прикосновении нет ни требований, ни права на большее — лишь молчаливое признание. — Ты даже не представляешь, насколько сильно я сдерживаюсь, — тихо добавляет он, склоняя голову чуть ниже. Его дыхание касается её кожи, и у Астории перехватывает дыхание. Она поднимает глаза, встречается с его взглядом и замирает. Там нет прежней холодной отстранённости. Только искреннее желание быть ближе и боязнь сделать шаг, который разрушит всё. И прежде чем она успевает что-то сказать, Чарли медленно подносит её руку к губам. Его поцелуй едва ощутимый, лёгкий, будто он прикасается к хрупкому лепестку, который боится повредить. Но этого касания достаточно, чтобы у неё закружилась голова, а в груди распустился болезненно сладкий жар. Они настолько увлечены друг другом, что не замечают тени, мелькнувшей под дверью. Драко делает шаг назад, и ещё прежде чем снять заглушающее заклинание. Да, он влез в то, что его не касалось. Но ничуть не жалел об этом. Из-за письма Гринграсса в душе поднялось беспокойство, а странные отношения Чарли и Астории… Что же, он будет уповать на милость Салазара, чтобы не стало слишком поздно. И чтобы Тори не шла на поводу у своего упрямства. Он успевает сделать с десяток шагов, прежде чем из-за поворота, тонко цокая каблуками по паркету, выходит Дафна Гринграсс. Она смиряет его удивлённым взглядом и притормаживает, когда равняется с Драко. — Не ожидала тебя тут увидеть, — мягко произносит она. Слишком мягко. Улыбаясь почти естественно. Он бы поверил, если бы не знал её всю жизнь. — Неужели? — холодно спрашивает Драко, замечая, как улыбка на миг дрогнула на её губах. — И о письме отца не знаешь? Как и о том, что он выкинул пару дней назад? — Даже если я и знаю о письме, не думала, что ты придёшь, — дёргает она плечиком. Снова вся в бежевом. Её любимый цвет. Не белый, цвет совершенства. Нечто более глубокое и притягательное. Так, она всегда говорила. — Неужели ты… — Я пришёл рассказать Астории, что ваш отец до сих пор проделывает за её спиной, — отвечает Малфой, считывая эмоции девушки. Та лишь хмыкает, складывая руки на груди, а в её сознании умело выстраивается стена, что не позволит ему беспрепятственно залезть в голову. — Ну, глупо с его стороны было этим не воспользоваться. Вы с Асторией знакомы с детства. Вы уважаете друг друга, даже относитесь друг к другу по-дружески. Тебе ли не знать, что браки по расчёту заключались и при более невыгодных обстоятельствах, — она делает совершенно невинное лицо, которое Драко бесит. Он хочет сорваться, яростно сказать что-нибудь возможно глупое. Но держится. Вспоминает о собственной чрезмерной эмоциональности, которая уже сыграла злую шутку, и уговаривает себя, что так нужно. К тому же надо дать Уизли и Астории шанс немного прийти в себя и к общему знаменателю. — Верно, — фыркает ей в тон Драко. — Всё бы ничего, вот только вы с отцом упускаете кое-что важное из виду. Я женат. — Всем известно, что… — Мне плевать, что и кому известно, Дафна, — жёстко прерывает он девушку. Та смотрит удивлённо. Его тон и спокойное лицо явно противоречат друг другу. — Я скажу тебе, а ты передашь отцу. А он уже своим дружкам. Я не собираюсь разводиться. Я не свободен. Я люблю Гермиону и собираюсь сохранить этот брак. И ещё одно оскорбление словом или делом в сторону моей жены, и то, что произошло сегодня, покажется им детским лепетом. Надеюсь, это понятно? Она долго смотрит на него, тяжело дыша. Пронзительные глаза, напоминающие льдинки, впиваются в его лицо пытливым взглядом, словно теперь она пытается рыться в его голове. Но у Дафны силёнок не хватит, чтобы пробиться через его щиты. — Как неожиданно слышать это с учётом того, что всем известно — до вашего развода осталась всего пара недель, — вздёрнув подбородок, заявляет она. — Любишь? Если у вас любовь, тогда почему сейчас мы вообще обсуждаем это? — Не лезь в то, что тебя не касается, — просто отвечает Драко. — Интересно, что происходит в личной жизни у других? Так займись своей. Отстань от меня, от сестры, да от кого угодно, Даф. И отцу передай. — Не смей оскорблять меня, Малфой, — щурится она, явно стараясь сдержать собственный гнев. Но Драко плевать, если честно. — И что вообще значат твои слова?! Что ты сделал? — Спросишь у папочки, Дафна, — усмехается Драко, чувствуя удовлетворение. Возможно, он извинится когда-нибудь за свои слова. Но сейчас ему плевать на Гринграсс. — Повторюсь ещё раз: не смейте лезть к Гермионе. И если что-то или кто-то расстроит мою жену, придётся действовать более показательно.