Глава 39

— Когда проклятие Астории подтвердилось, отец понадеялся на Люциуса, — спокойно произносит Дафна, смотря Драко прямо в глаза. Внутри его раздирает ярость и непонимание, но, к сожалению, он вынужден держать маску отчуждённости, выстраивая очередную ментальную стену. Он знает, что у них слишком много зрителей. Дафну Гринграсс доставили в Аврорат быстро. Августа Лонгботтом — не дура, подставляться не стала. Как только начался скандал, она поймала взгляд Драко и вызвала Гарри с дополнительным отрядом. Не было типичного задержания преступника. Ни вспышек заклинаний, ни «скручивания» под руки преступника. Дафна не сопротивлялась. При их появлении и начале разговора она поняла, что её рассекретили. И хотя полной гарантии у них не было, то ли нервы, то ли злость сделали своё дело. Гарри спокойно приказал ей отдать палочку. Она подчинилась. Он кивнул Тео, и тот, подхватив Гринграсс под локоть, словно на прогулке в парке, вывел её из дома Лонгботтомов под встревоженный шёпот толпы. На Гермионе не было лица. Драко помнит это отчётливо. Она долго смотрела в никуда, пока Поттер не подошёл к ней и не спросил о самочувствии. Видимо, слова Дафны поразили. Она ожидала… чего? Какую причину ждала Гермиона? Что-то более веское, логичное, аргументированное, построенное на фактах. Сейчас она тоже тут. За огромным стеклом, которое со стороны допросной выглядит как обычное мутное зеркало. Вместе с Поттером, Ноттом и Кингсли, которого всё же посвятили в это дело. Ведь арестовать аристократку — представительницу древнего магического рода чистокровных — просто так они не имели права. А ещё Альдор Гринграсс. Белый как мел, сливающийся со своей рубашкой. Застёгнутый на все пуговицы, то и дело вытирал испарину со лба. Разумеется, когда авроры явились в его дом с заявлением, что его дочь арестована, а её вещи подлежат досмотру, мужчина пытался возмущаться. Благо к тому моменту Кингсли подписал официальные бумаги, и мельтешить Гринграсс мог сколько угодно. Сейчас вся уверенность покинула его. И Драко видел, как она покидала его с каждым новым сказанным дочерью словом. — Они не успели скрепить вашу помолвку договором, но слово аристократа для отца не пустой звук. И он надеялся, что для твоего тоже, — взгляд снова полыхнул злостью, но лишь на миг. Она сидит за простым деревянным столом на жёстком стуле с идеально прямой спиной. В её образе с приёма изменилось только одно: кто-то принёс изысканную шаль в тон платья, которая теперь покрывает её плечи. — Я так понимаю, Люциус так не считал, — спокойно отвечает Драко. Его не должно быть здесь. Он должен стоять за этим стеклом, рядом со своей женой, которая сбита с толку больше, чем показывает. Но Кингсли принял решение, что Драко из-за эмоций Дафна может рассказать больше. — Разумеется, — фыркает Гринграсс. — Я лично слышала их разговор. Отец вызвал Люциуса, надеясь заключить договор побыстрее, но Малфой прознал про проклятие Астории. Разумеется, он отказал. И поверь, он не подбирал выражений. — Мне жаль, — первое искреннее, что говорит Малфой за последние пятнадцать минут, вот только Дафне это не нужно. — Неужели? — её губы изгибаются в презрительной усмешке, а бровь выгибается. — Ты знал о её состоянии. С самого начала знал. И о помолвке тоже. Но Малфоям чуждо благородство. — Не буду спорить, когда проклятье Астории проявилось, мне даже не пришла в голову мысль вызваться ей в мужья, — кивает Драко. Верно. Он не благородный рыцарь в сверкающих доспехах. Даже сейчас. Что уж говорить о Драко Малфое в школьные годы. Он помнит последний курс обучения. Помнит, что после оправдательного приговора жизнь не особо изменилась. Кроме одного. Больше не было отца, который не смог избежать наказания. А над матерью висело клеймо. Ей нельзя было пользоваться магией и покидать Мэнор. Её личная темница, что сводила Нарциссу с ума. Драко отправили в Хогвартс. Великобритании не нужна была неучёная рабочая сила. Тем более у Малфоя был потенциал. Слава богу, мозгами в плане учёбы Драко не был обделён. И ему было не до чужих проблем. Разобраться бы со своими. Ну а к тому моменту, когда Малфой был принят в Аврорат и жизнь немного пришла в более привычное русло, с Нарциссы сняли запрет передвижения, а счета вернули под контроль семьи, он и сам не хочет играть по чужим правилам. — Я помню, — ядовито отзывается Дафна. — Бедный Драко, который всю жизнь жил по указке папочки. — Твоя сестра и сама не хотела выходить замуж за того, на кого укажет Альдор, — с лёгким намёком напоминает ей Малфой. Лицо девушки кривится в презрительной и пренебрежительной усмешке. — О, это её хвалёное упрямство, проснувшееся не вовремя? — голос Дафны мягок, почти шёлковый. Но он полон яда, от которого Малфоя пробирает. — Если бы вы, такие смелые, современные, «свободные», не лезли со своими моральными истинами, она бы ЖИЛА. Если бы ей сказали, что эти геройские потуги проявить самостоятельность — полный бред, она бы имела право на нормальную жизнь. Просыпалась без боли. Ела, не чувствуя металлический привкус крови во рту. Не проводила каждую ночь в попытках дышать. Не засыпала со страхом, что это может быть последняя ночь в её жизни. Драко ощущает, как вздохи становятся короче и быстрее. Он сидит идеально ровно, не давая себе права хотя бы на дрожь в руках, но мышцы плеч забиты, будто после долгих изнуряющих тренировок. Он смотрит на Дафну и видит не ту девушку, что несколько часов назад стояла в зале Лонгботтомов в сияющем платье и блеском ликования в глазах. Перед ним человек, потерявший всё. Или уверенный, что потерял из-за него. — Ты хочешь сказать, — голос у него холодный, идеально выверенный, хотя где-то под грудной клеткой поднимается волна ярости, — что я и Гермиона были виноваты в принятом ею решении? Что она должна была выйти замуж за первого встречного ради договора? — Нет, Драко, я хочу сказать, что она должна была жить, — Дафна бьёт ладонью по столу. Впервые теряет контроль настолько. Легко, но звук разрезает воздух, а девушка чуть наклоняется вперёд. — Думаешь, ты жертва? Не смеши меня. Лишь только если экспериментом, попавшим под горячую руку. Ведь и ты, и твоя… жена, — от того, как она произносит это слово, Драко готов вскочить с места под гнётом эмоций. Благо, он отгораживается стеной окклюменции. — Вы решили, что проклятая девочка вдруг может выбирать. Что мир должен уважать её желания. А проклятия не уважают желания, Малфой. У них есть только срок годности. Драко сжимает пальцы. Костяшки белеют. Он не отвечает. Ответы опасны. Любые. Дафна чуть щурится. Даже в таком положении её спина идеально ровная, шаль лёгкими волнами струится по плечам, но глаза — глаза как стёкла, за которыми бушует буря. — И что теперь? — продолжает она, и каждое её слово будто толчок ножом под рёбра. — Посмотри, кем она стала. Бледная, как призрак. Боится выйти из дома дальше, чем на веранду. Просыпается по ночам, когда кровь идёт из носа. Не может стоять долго на ногах, потому что сердце бьётся слишком быстро, магия нестабильна, кости ломит от боли. Вы счастливчики, Драко? Горды тем, что дали ей «право выбора»? Грудь сжимается. Он пытается вдохнуть, но воздух будто густеет. Да, он видел Асторию. И да, ему было больно. Но это была боль за друга, который медленно чах от воздействия чёрной магии. — Ты считаешь, что скажи я или Гермиона, что её решение глупое, то она бы послушалась? — тихо спрашивает он. — Это было её решение. Никто её не заставлял. — О, правда? — Дафна приподнимает бровь. — Её ведь совсем не воодушевило то, что она смогла дать наконец отпор отцу. Или что её идиотское, по сути, решение никем не осудилось. И когда ты сказал, что у неё есть право не продавать себя за исцеление… она поверила. И в этот момент подписала себе смертный приговор. А Грейнджер? Точнее, — уголок губ Дафны дёргается, — Малфой. Я лично слышала их разговор. Разговор о том, что Астория не должна прогибаться от чужого влияния. Что она имеет право на любовь и жизнь с дорогим ей человеком. Молчание падает тяжелее проклятий. И впервые Драко замечает: у неё дрожат пальцы. Совсем немного. Но дрожат. Дафна опускает взгляд на чёртов миг, чтобы вернуть себе самообладание. И тут он вспоминает слова Тори. Про безответную любовь этой девушки к человеку, который точно также захотел выбирать сам. Который много лет был рядом, дарил ей уверенность и свою близость, но потом просто ушёл. Для девушки, воспитанной в древних традициях аристократической семьи, тем более чистокровной, это наверняка был удар. Не только эмоциональный. Репутация. Наследие. Всё смешалось воедино. — И, разумеется, рядом этот дикарь, — цедит Дафна, вырывая Драко из своих мыслей. — Рыжий герой, пропахший драконьим навозом. — Его зовут Чарли, — сдавленно произносит Малфой, чувствуя, как что-то тяжёлое давит на позвоночник. Ему мерзко от слов Гринграсс. Потому что Чарли Уизли, чёрт возьми, хороший человек. Искренний. Тот, кто никогда не воткнёт нож в спину. — И он заботится о ней. — Он добивает её, — шипит Дафна, и в её голосе слышится ненависть, усталость и отчаяние вперемешку. — Своими мягкими словами. С тем, как смотрит, будто она фарфоровая чашка с трещиной. Он увлекается покалеченными существами. Ему удобно быть рядом с теми, кто слабее. Он герой, а она — благодарный зритель. Всё, что осталось от моей сестры, — это пустая оболочка, которая благодарит за подачку. Драко сжимает пальцы сильнее. Так, что ногти впиваются в ладони. В голове — только один образ: Астория в больничной койке и Чарли с беспокойством во взгляде. Её мягкая улыбка и его напряжённые черты лица. А то, как он отреагировал на её задержание? Он верит, что Чарли не играл тогда. Он верит, что его заинтересованность Асторией искренняя. Страх. Злость. Вина. Слишком много всего смешивается в безумный коктейль в душе Драко. — Он дарит ей как раз тот шанс, о котором ты говорила. — Шанс на что? — она сухо и коротко смеётся, чуть запрокидывая голову. — Как ты думаешь, что за столько лет проклятье сделало с её телом? С её разумом? Даже если он женится на ней, думаешь, она сможет стать нормальной? Жить как все, забеременеть, выносить детей своему дикарю и выжить при этом? — при словах о Чарли её лицо снова искажается от ненависти. — Нужна она ему будет такая, если воспротивится? — И ты считаешь, что я виноват? — наконец произносит он. — Что я лично разрушил её жизнь? — Не ты один, — холодно. — Всё началось, разумеется, с неё, но не делай вид, что непричастен к тому, что с ней стало. Малфой отводит взгляд. На миг. Один миг. Но Дафна видит. И этого достаточно. Достаточно для того, чтобы в голубых глазах вспыхнуло превосходство. — И поэтому ты решила отомстить? — Месть? Не смеши меня! — фыркает Дафна, кончиками пальцев поправляя шаль на плечах и откидываясь на спинку стула. — Хотела бы я тебе отомстить, сделала бы так, что ты женился на Астории, — из её голоса снова пропадают почти все эмоции. Гринграсс берёт себя в руки поразительно быстро и легко. — Хотя, признать честно, я думала об этом. Но если бы моя сестра когда-нибудь узнала об этом, боюсь, она бы точно с собой что-нибудь сделала. — Думаешь, она бы не была тебе благодарна за спасённую жизнь, после того как ощутила бы её вкус? — Я смогла усовершенствовать зелье всего несколько месяцев назад, — пожимает плечами Дафна. — Совершенно случайно. В ходе эксперимента у одного французского старика-зельевара. Он из тех закостенелых бунтарей, которые видят заговоры во всём. Даже в учебниках, по которым мы учимся. — И он научил тебя? — намекает Драко, но Дафна лишь ведёт плечиком. — Он всю жизнь изучает ингредиенты, разбирает рецепты и заклинания на атомы. Каждое движение, каждая последовательность. Я тогда приехала во Францию в рамках волонтёрской поездки впервые. Мне пришлось… — она гулко сглатывает, смотря на замутнённое стекло. — У Тори в очередной раз случился приступ. Ты, наверное, и не помнишь. Но мы столкнулись, когда я прибыла в Мунго. Тебя и Поттера ранили на каком-то из заданий. Пэнси и Гермиона тоже там были. Драко и правда помнит смутно. Это случилось за несколько недель до того, как он сделал первый шаг и стал проявлять внимание к Гермионе. — Вас быстро поставили на ноги. Вы смеялись и обсуждали то, чтобы сходить вечером большой компанией в бар. И так удивились, увидев меня в Мунго. Выражали сочувствие, — она прикрывает глаза, шумно выдыхая. — А Тори ещё неделю провела в больнице, пока боль не утихла. — Мне правда жаль, Дафна, — искренне произносит Малфой. — Какой толк в твоих словах теперь, Драко, — она медленно открывает глаза и смотрит прямо на него. Пронзительно. Пристально. Словно пытается проникнуть сквозь ментальные щиты. — Если даже нет уверенности, что она выживет. А если и выживет… Какой в этом смысл? — Она попала в больницу, нас вылечили, мы были счастливы и беззаботны — это твои аргументы, чтобы опоить действующего аврора зельем? Дафна улыбается. Очень спокойно. От этого становится только страшнее. — Ради справедливости. — Ты лишила меня свободы. Разума. Права принимать решения. Ты вмешалась в мою жизнь. Заставила меня жениться. И называешь это справедливостью? — голос поднимается совсем немного. Но достаточно, чтобы стекло отразило вибрацию. — И ладно меня. Это задело и Гермиону. — Ты и Гермиона были одними из тех, кто подтолкнул Асторию к краю. Я лишила вас выбора. Квиты. Он закрывает глаза. На секунду, но внутри всё ломается. Как легко она говорит о его жизни. О его браке. О Гермионе. — Тогда скажи мне одно, — он открывает глаза, взгляд ледяной, опасный, болезненно ясный. — Амортенция не может держать так долго. Не может заставить жениться. Не действует так аккуратно. Не может… создавать настоящее. Что ты сделала с зельем? Дафна замолкает. На лице ни единой эмоции, но глаза… впервые в них неуверенность. — Я улучшила его, — мягко отвечает она. — Как? — Драко наклоняется вперёд, слова срываются почти на шёпот. — Как ты добилась длительного эффекта? Ты использовала ингредиенты, усиливающие эмоциональный фон? Манипулирование магией? Легиментский крючок? Подчиняющий якорь к запаху? — дыхание рвётся. — Ответь, Гринграсс. Что ты сделала с нами? Он почти слышит своё сердце — глухие тяжёлые удары, как кулак по железной двери. За стеклом тишина. Ничто не скрипит, не шевелится. Как и в комнате. Есть только девушка перед ним, что внимательно вглядывается в его лицо и хаос в душе. — Старик взял стандартное любовное зелье и разложил его на составляющие. Улучшить что-то, зная, что и как воздействует, намного проще, чем ты думаешь. Просто мы даже не пытаемся. А если изменить не один ингредиент? Не один процесс? Что, если внести изменения в несколько уровней приготовления зелья? Ты даже представить себе не можешь, что можно получить. Девушка замолкает на несколько мгновений. Она выглядит до сумасшествия довольной. Пухлые губы разъезжаются в широкой улыбке, обнажая верхний ряд зубов. — Мне показалось это справедливым. К тому же… Это могло сыграть мне на руку. Тут уже Малфой сам догадывается, почему она так говорит. — Забини, — коротко произносит он. — Милый Блейз, — тихо тянет она. — Такой же трус, как и ты. Он опозорил меня. Я не ожидала, что он сможет, но у него получилось. Наверное, поэтому я перестала давать тебе зелье при каждой удобной возможности. Блейз сказал, что хочет расстаться сразу после того, как вы уехали в свадебное путешествие. — И сколько ты собиралась продолжать, Дафна? — серьёзно спрашивает Драко. — Проблема любовного зелья в безумии, которое одолевает принимающего. Как скоро я бы сошёл с ума от любви к Гермионе? — Не скоро, раз смог добиться её взаимности, — пожимает плечами Гринграсс без толики чувства вины. — Почему ты боишься, Драко? — спокойно спрашивает она. — Ведь уже всё закончилось. Он отпрядывает, будто её слова ударили. Боится? Да. Боится. Боится, что чувства, пришедшие к нему теперь — лишь флёр от сильного и неизученного зелья. Боится, что Гермиона больше не поверит ему. Что у них нет будущего. — Разве ты не должен быть мне благодарен, Драко? — шепчет Дафна. — Я хочу сказать, что без зелья ты бы никогда её не полюбил, — шепчет Дафна. — Никогда не посмотрел бы на неё так, как смотрел в день свадьбы. Никогда не провёл рукой по её спине, когда она смеётся. Никогда не думал бы о том, как выглядит жизнь, не будь её рядом. Всё, что ты называешь любовью — было следствием формулы. Но оно обрело настоящую форму. Драко резко откидывается на спинку стула. Мир поворачивается, будто пол под ним накренился. Правда, которую он прокручивает в голове уже столько дней, обрушивается из чужих уст настоящим камнепадом. Удар за ударом. Она ведь права. Если бы не зелье, смогли бы они полюбить друг друга? Сделал бы кто-то из них первый шаг? Вряд ли… Закостенелые в своей привычке видеть друг в друге не больше, чем людей из прошлого. Упрямства, что они уж точно не пара. Из этого не смогло бы вырасти ничего вразумительного. Он вспоминает первые дни, когда почувствовал что-то. Особенными казались её аромат, то, как Гермиона поправляла волосы, как наклоняла голову, когда задумывалась. А дальше его стало завораживать всё. Её ладонь на его щеке, то, как она целовала шрамы на его груди, как он слушал её дыхание, пока она погружалась в сон… Это было реально. Это было действительно. Но если зелье было настолько сильным… — Тогда, — он поднимает голову. — Скажи главное. Оно всё ещё действует? — вопрос больше для той, что стоит по ту сторону стекла. Но его сердце замирает, а уверенность на миг прогибается под гнётом всех аргументов в его голове. Пауза. Долгая. Слишком долгая. Дафна делает вдох и впервые отводит взгляд, осознавая причину и глубину вопроса. — Я… не уверена.