Неисправимый, грешный 10.1.

      Лотар тосковал дома, а общество студентов и коллег утомляло за рабочий день. Как в прошлой жизни, тяжёлый нрав сулил вечное одиночество, но Лотар приучился не страдать. Возиться с животными часы напролёт, не слыша взаимного пустозвонного слова — одно наслаждение, но Дрезден двадцать первого века ставил преграду за преградой.       Собаки, его любимые питомцы, облагались налогом. Для мелкого рогатого скота и птицы ни времени, ни места, впрочем, как-то промелькнула идея завести домашнего кролика по примеру некоего блогера... Лотар остановил выбор на больных голубях с площади. Опробует на них достижения ветеринарии, общественное мнение, ассортимент зоомагазинов, и прочее.       Лекарства иные, и всё специальное образование насмарку спустя сто тридцать лет. Действующие вещества Лотар учил древние и, как ныне считают, вредные и даже смертельно опасные. Звериная медицина обогнала его, как и человеческая.       В парках, скверах и в спальных районах, на лавочках напротив рассыпанной стаи жирных и неповоротливых птиц он сидел и сомневался, что удивит их цельными зёрнами. Здоровый образ жизни летучим кишечникам давно не к лицу. Может быть, они покрутят головами и разомнут шею, слитную с туловищем, над раскрошенным кремовым тортом — а на ячмень не слетятся. То, что стрекочет и прыгает по асфальту, их отпугнёт, им придётся расправлять крылья. Как и лошади, пережившие пик славы и пользы, ни в чём не нуждаются теперь на городских просторах как на двухсотлетней пенсии, как дворяне, наследники лавров пращуров. Потомки непримечательных сизарей, пёстрые гибриды, однотонные белые, неупокоенные призраки в общей голубиной массе.       Дядюшка Лотара разводил птиц для души, свистом гонял кругами по окрестностям. Почтовые, бельгийской породы, кареглазые и коротконогие голуби, серые в белую крапинку, точно их окунули в снег. Не встревали в личную жизнь заводчика и его племянника-иждивенца, ворковали так, что было слышно в доме. Сам Лотар изредка появлялся у них в гостях, возвращая выпавшего птенца, тянулся на ощупь куницей или змеёй — и ему взбивали причёску и украшали перьями, пылью и обломками ветхих гнёзд. Точно в соли и песке после гремучего, бурлящего морского шторма, Лотар спускался с лестницы и бежал чиститься, пока не стал посмешищем Миллеров, его любезных подручных...       Дети на велосипедах чуть не катались по их хвостам, любой прохожий мог подбросить их на ботинке, занятый перепиской, и они бережно приземлятся, развернув крылья дельтапланом. Лотар сгребал их по одному у самых ног, и они отворачивались, спешили к сородичам на урожайную брусчатку, вяло хлестали по его пытливой второй руке. У кое-кого зияла щипаная макушка или грудка, у другого недоставало оперения на хвосте, третьему и четвёртому мешал моргать белёсый налёт на глазу. Этими Лотар и увлекался на час-два, иногда на сутки, заселяя пациентов на балкон или в напольную клетку в гостиной. В открытом кармашке сумки у него антисептик, перчатки, косынка в роли одноразовой пелёнки, бинты, перекись. Сегодня понадобится птице, завтра человеку; Лотар не валяет дурака.       Следующий сизарь, не наученный чужим опытом, дошагал до Лотара и ненадолго уставился на него — ненадолго, потому что Лотар наклонился и поймал его раньше, чем голубь додумался отползти прочь пингвиньей медленной, но целеустремлённой походкой. Он заюлил в скрипучих резиновых лапах о пяти крепких пальцах, ущипнул и вскрыл их взопревшее розовое нутро, шлёпнул по носу крылом. "Вот дрянь..." — Лотар подмял его на коленях, зачерпнул ладонью оба крыла и обездвижил так, заглянул в заплывший красный глаз и не обнаружил в нём испуга, гнева, сожаления. Голубь, умнее курицы, но не вороны — и не ястреба, любезного Лотару.       С другого конца площади, в центре соседнего что-то жадно поедавшего клана, на него, Лотара, таращился такой же обожатель прирученных и заразных уборщиков. Очки наискось, длинный череп с вытянутым вниз острым подбородком, большие голубые глаза и тёмно-русая короткая стрижка... Значок с красным крестом на зелёном вязаном длинном кардигане.       Лотар врос в скамейку.       Вряд ли это видение старого знакомого, обменявшего двадцать лет жизни на возрождение в следующем веке. Автор не смеет так глумиться над персонажем, выставлять его безумцем поперёк совершенству. Не для чего. "Надо же. Умеешь ты персонажей вписывать в то время и в то место..."       Людвиг его не узнаёт, Людвига занимает лишь пленённый голубь. Значит, это бред единственно Лотара.       У его галлюцинации, подвижной и жизнерадостной, был спутник, ровесник доктора Мейендорфа, загорелый брюнет в кожанке, со вздёрнутыми крыльями носа и округлым морщинистым лбом. С узких губ не сходила улыбка, когда подопечный кружился в свистящем облаке, закрывался от пыли и сора и ещё больше веселился. Лотар не припоминал, чтобы Людвиг рассказывал о старшем брате, родном ли, двоюродном. Явная разница в возрасте — около десяти лет — и контраст темпераментов. Опекун всегда невозмутим, ободряет Людвига тихим и низким голосом, чистит кардиган от пёрышек и веток... и целует. Боже правый!       Обуяло омерзение, разожжённое Рольфом до хронической враждебной паранойи на физическом уровне. Остаётся уповать на то, что Людвиг и его чересчур близкий друг усмирят страсти на гомофобной земле. Усмирили, и Людвиг окунулся назад в птичье море, расщепил его на брызги, рассыпал вплоть до скамейки Лотара. В шумной рябящей туче он подлетел к тайному ненавистнику. Узнал бы его, не спешил бы знакомиться и расспрашивать о птице.       — Простите... Вы из местного санитарного надзора?       Он наклонился с широчайшей и искренней западной улыбкой, зажал ладони между коленями. Спрятал обручальное кольцо от недоброжелателя, ей-ей. Крохотный туннель в мочке правого уха. С левого нагрудного кармана Лотару мигала нашивка размером с мужской ноготь: розовый треугольник основанием вниз как сердечко. Под распахнутым кардиганом — бежевая футболка с тем же символом слева.       — Нет. Скажи, — Лотар хмуро наклонился в ответ. Догадался встать, не заламывать и не вытягивать до хрипоты шею. — Мы виделись раньше, не так ли?       Людвиг пробежался шустрым взором по шустрым же сизым спинкам, по голубю в объятиях собеседника. Улыбка соскочила с лица.       — Много-много лет назад, — подсказал Лотар. Не поставил чёткой цели подвести его к горьким воспоминаниям, триггерам, если угодно современнику.       К ним присоединился телохранитель, повременил с нежностью, вооружённый шестым чувством, и опустил руки, не поддержал Людвига за плечи.       — Здесь, в Дрездене?.. — смялся тот. — Мы здесь впервые, и я много человек встречал за жизнь. Простите, что не помню вас, я мог быть нетрезвым в тот момент...       — Ах, да... Но я-то тебя помню. Густав Мария, правильно?       Людвиг кивнул.       — Людвиг?       — Нет, уже Фабер, — и рывком поднял левую руку. Охранник вслед за ним поднял свою. Так и есть, обручальные кольца: гладкие, то ли золотые, то ли с позолотой.       — Ах, женился.       Густав кивнул ещё раз. Отшагнул, дал выпустить настороженного и буйного голубя.       — Вас тоже обязывают менять фамилию?       — Я по собственному желанию. Где мы встречались? — Людвиг не угомонился, продолжил щебетать под стать лесной пташке, которую даже в сердце Европы, в восточной его части подстерегают гонители.       — Вы никуда не торопитесь? Можем переместиться в кафе и там, в тишине, всё обсудить, — произнёс господин Фабер, опутал доктора Мейендорфа чарующим глубоким и уверенным тоном.       — С удовольствием, — выбросил Лотар и протянул антисептик Густаву, прежде чем воспользоваться самому.       Ещё до порога кафе-бара, на мостовой третьестепенной площади, выяснилось не без вмешательства Густава, что Фаберы, шесть лет как не молодожёны, своим ходом выбрались в Дрезден на время его, Густава, отпуска, и до отъезда им оставалось восемь дней. "Для Людвига это алко-тур. Я выжму всё из этой сладкой парочки", — поклялся Лотар. Вместо сувенирных кружек и магнитов они увезут отсюда синяки и душевные травмы, можно заранее их пожалеть, убогих.       Любая крупная вещь Густава кричала о его роде деятельности, всюду, куда прикреплялся пин и значок, он приделал красный крест — и розовый треугольник, символ гордости, будь он неладен. По универсальному знаку аптечки на бензобаке Лотар распознал и мотоцикл господина Фабера на парковке. Машина-зверь, чёрная, неестественно вытянутая, с длинным сидением для двух мускулистых рослых мужчин и с багажником, рулём-рогаткой, лобовым стеклом, стикерами на крыле и раме — дело рук заботливого Густава. Бесценная ласточка господина Фабера, друг или подруга его байкерской молодости и наверняка центральное украшение гаража, битком набитого инструментами для ремонта и запчастями.       — В "Горячей чашке" за углом то же меню, но дешевле. Вам деньги ещё пригодятся. — Лотар застыл на крыльце.       — В Саксонии всё дешевле в разы! — Густав подал ему руку, но затащить не отважился. Тот вошёл без его помощи.       — В Германии есть места дороже?.. — произнёс он потрясённо.       — Разрыв между западом и востоком Германии феноменальный, — убедил сверстник.       Доктор Мейендорф и Фаберы сделали заказ. Людвиг не Людвиг без бокала светлого фильтрованного, и его покровитель взял еды на двоих, предугадывая упорство любимого: "Пиво не закусывается!" Лотар не меньше его знал этот приём Людвига раскиснуть с полбокала лагера, о стилях покрепче и речи никакой.       — Какие тут грошовые цены за номера в отелях! на двоих, и на одного тоже смотрели! — Густав разом нарушил заготовленный план диалога. — У вас везде так красиво! Хотим к вам насовсем переехать из Штутгарта. Го́рода, где мы живём с Отти... — Поник, осознав свою бесцеремонность, и уселся, сложил руки по-прежнему.       Лотар отпрянул. Мысленно похлопал его по покатому плечу: "То есть, место рождения не изменилось. Повезло. Сидите в Штутгарте, в моей правой обители вам не место".       — И люди другие...       — Советские, преимущественно атеисты, старики и старухи.       — Природа, река...       — А у вас нет реки? Неккар.       — Ну, у вас лучше! Наверное. Не говорю, что моя Швабия совсем плоха, вовсе нет...       Он видимо раскаивался за словесное предательство родины. Пока он поправлял очки, волосы и одежду, проверял, не отстегнулись ли значки с персонажами аниме и сериалов, неизвестных Лотару, и символами вроде пацифика, Лотар обратился к его мужу:       — А вы откуда будете?       — Это не столь важно. Я долго странствовал по ФРГ, перекати-поле.       Лотар слушал бы и слушал его плавную речь, певучий и мягкий нижненемецкий диалект, собирательный, действительно, со всех северных земель и свободных городов. Нервного и непоседливого Густава невозможно воспринимать после господина Фабера так же спокойно.       — По акценту похоже на Гамбург или Шлезвиг-Гольштейн. Некоторые мои друзья оттуда говорили как вы.       Он прервался на благодарность официанту. Густав тут же намотал пену на верхнюю губу, ничем больше не выделился, вежливо наблюдая за старшими и тягая картофельные оладьи из тарелки Отти.       — Да я сам не помню, где родился, — господин Фабер откинулся на диванчике. — Начал переезжать с родителями ещё в школе. Впрочем... Я смутно помню портовый город типа Киля или Бремена, и меня всю жизнь тянет к морю. Ребёнком много мечтал служить во флоте, но не состоялось. А Густи наоборот, большую воду не любит.       "Меня страшно укачивает, и пересечённую местность не переношу", — пробормотал он в подтверждение.       — И его вовлекли в путешествия?       — Пересеклись в гей-клубе в те чудесные несколько дней, когда оба приехали в Мангейм со своими туристическими целями. — Зачем-то заострил внимание жестом, "тюльпанчиком" набок, и Лотара стегнуло.       Густав почувствовал, что если не встрянет и не выскажется сию минуту, то лопнет от переизбытка интереса.       — Если не сложно... Простите, если перебил.       — Ничего, говори, — нежно воодушевил его господин Фабер.       — Мы бы попросили вас рассказать, хоть вкратце, о живописных местах, адресах, каких-то памятниках, на что стоило бы взглянуть. — Он всплёскивал руками и мигом убирал их под стол, отводил глаза и вздрагивал, пока в разогретом мозгу не вспыхивали новые слова.       — Я сам недавно вернулся сюда, в родной город. — Он хлебнул чёрного кофе и обжёг язык, испортил будущее удовольствие от яичного пудинга.       Доктор Мейендорф опять прояснил выпадение из жизни Германии до сего года обитанием в Штатах, а в ответ получил историю знакомства Густава и Оттмара. На его счастье, супруги перестали любезничать в присутствии их нового друга семьи — другу от того стало гораздо уютнее находиться в их компании.       Ничего непредсказуемого: Густав в очередной раз перебрал с алкоголем до состояния нестояния, и господин Фабер, заезжий байкер и коллективная мечта пассивов с размытой фигурой отца, в числе первых вызвался помочь. Провал в памяти Густава подхватил Оттмар и напомнил партнёру, что сопроводил его в съёмную квартиру на такси. Густав, растроганный, от своего лица договорил про переписку в полуденное "синее утро" и умилительные расспросы Отти о самочувствии, своё предложение встретиться вновь за стенами клуба... "Так и началось".       "Я как-то не удивлён", — заключил Лотар и с трудом составил иной краткий отзыв.       — Тогда пойдём с нами на экскурсию по городу? Тебе должна же понравиться историческая справка о Старом центре? — пискнул Густав и по дурацкой привычке скомкал фразу. Лотар угукнул.       Густав засмотрелся на молодёжь в углу заведения, чутким зайцем, ревнивым к их развлечениям, издалека насыщался их радостью не меньше, чем от пива. "Ну, сходи, золотце", — господин Фабер подтолкнул его к проходу, и он спрыгнул с диванчика и крадучись приблизился к ним. Не забыл про бокал, наполовину пустой вопреки его оптимизму.       Лотар вообразил себя и господина Фабера нянями общего ребёнка в детском саду, вздохнул свободно: Густи не обидится, если не узнает, что его похождения обсуждают за спиной. Тем более не обидится, если уж господин Фабер — его полноценный заместитель.       — Густав не будет возражать, если ты ответишь на кое-какие вопросы о нём?       — Конечно, нет. Мы с ним одно целое.       — Вот как... Начнём вот с чего: ты готов к тому, что к сорока пяти годам у него поседеют виски?       — Откуда вы знаете?       — Эм, видел его родственников по восходящей линии.       — Меня это не оттолкнёт, напротив.       Густав тем временем дурачился как впавший в беззаботное детство, подстрекал вялых и бесстрастных туземцев к тому же. Целовался с кем-то в щёчку, прыгал в объятиях и держался за руки. Лотар встрепенулся и мельком указал Оттмару на безобразие, и господин Фабер отмахнулся.       — Это у вас не измена? — нахмурился консерватор и блюститель морали.       — Нет, он так выражает симпатию. — Господин Фабер умиротворённо пил чёрный чай, намотав нитку пакетика на ушко чашки, и любовался Густавом. — Подружился с кем-то. Он и с мужчинами, и с женщинами так милуется, не беспокойся.       Лотар взболтал остаток кофе с сиропом на дне, пробормотал как бы себе в нос:       — Очки слетят, он перепутает тебя с незнакомцем и во хмелю изменит, что ты на это скажешь?       — Кто другой прописал бы вам в морду за это, — Господин Фабер поджал губы.       Неужели, предположил Лотар, Густав заразил его непротивлением злу, вытравил агрессию в пользу терпеливой дипломатии?       — Прости. Страховка твоих сломанных костей и арест в мои планы не входили.       Молчание.       Густав кружился, налетал на пустые столики, звонко смеялся. Вольно дотрагивался до знакомых и не уклонялся от взаимных прикосновений. Доносились крики: "Нет!.. нет. Я занят!", взлетала и по-дамски надламывалась рука с кольцом. Его смех, подчас на грани истерики, вкупе с дребезжанием голоса, швабский акцент — что в беглой немецкой речи, что в косноязычной английской шестьдесят лет назад — отзывались в Лотаре смутной брезгливостью.       Вдруг, для баланса раскидывая руки птицей накануне приземления, Густав порхнул к мужу и Лотару, скучавшим в задумчивости, стукнул бокалом по столешнице. Оба очнулись. "Последите, я сейчас..." — и скрылся в глубине кафе, в части для подсобных помещений. Туда его, видно, направили новые друзья, знающие входы и выходы.       Оттмар вздохнул, снял кожанку, и Лотар присвистнул, когда он отвернулся к вешалке. От ключицы до середины предплечья тянулись наколотые лозы, словно небрежно заплетённые во французскую косу, сужаясь к закрученному кончику хвоста.       Напросился закономерный вопрос, и господин Фабер невозмутимо ответил:       — Нет, я не сидевший. В мотоклубах это обыкновенное дело, я коплю на второй рукав. Продолжим допрос? — Добавил, бесстрашный и упорный по инерции.       "Неправильно это, неправильно!.. О, времена. Что ж, готов добровольно — так тому и быть".       — Кем вы работаете?       — Онлайн-репетитор по физике.       — Удобно преподавать так в разъездах?       — Ещё бы. — Паутинки морщин у глаз, под бритыми висками. — Аккумулятор, ноутбук, любое кафе или автозаправка — этого достаточно. Когда не успел пришвартоваться, могу при хорошей погоде начать трансляцию и в открытом поле.       — А вы ведь странствуете не в одиночку, верно?       — Да, так. Когда обосновался в Штутгарте после свадьбы, вступил в местный мотоклуб и в его составе часто уезжаю на несколько дней. На выходных и Густи беру с собой, друзья его знают... Если мотоцикл выйдет из строя, мы погибнем вместе.       — Напомните: Густав — врач-гинеколог?       — Точно.       — Кто из вас, получается, зарабатывает больше?       — Густи, — сказал он почти виновато.       — И пропивает разницу.       — Нет.       По бездействию Лотара между ними снова повисла тишина. Правда, недолгая. Вернулся Густав, устойчивый, с потухшим блеском за линзами, и Лотар призвал его к элементарной тактичности, напомнил о себе.       — Почему ты не баварец со своей любовью к пиву?       — Нет, лучше саксонец.       Лотар в оторопи захлопал глазами.       — Саксония — историческая родина пива в Германии, — произнёс Густав, пригубил тёплое и выветрившееся содержимое узкого бокала. Мигом стёр капли с подбородка.       — А, и ты собрался всё у нас выпить?       — И за вашу долю! — Поднял бокал, хихикая, и ушёл, воссоединился с компанией.       Быстро узнав о полной и несокрушимой абстиненции Лотара, господин Фабер, несколько смущённый, вступился за честь благоверного.       — Он может от ящика ядрёного сидра ничего не испытать, а в иной день от двух бутылок разрыдается без сил. Раз на раз не приходится.       "Сет и сеттинг!" — крикнул Густав с того конца зала, тряхнул вновь наполненным бокалом.       — Сидр, вы сказали?       — Да, пиво и сидр. Другого не пьёт. Вино кислое, коньяк не любой, а водку вообще не усваивает.       "Всё по-прежнему". Лотар смирно кивал ему.       — Как вы его привозите домой?       — Либо на такси, либо... Пытаюсь на мотоцикле.       — Не боитесь, что он уснёт, не удержится?       — Боюсь, а потому привязываю к себе буксировочным тросом под верхней одеждой...       Лотар расстроил его реплику неприятным смехом: сдавленным, каркающим.       — Он тактильный человек, и в таком состоянии ему сильнее хочется обниматься, вот и держится за меня крепко, не засыпает... Он пьёт не каждый день. Дома и того реже. В магазине не проходит мимо отдела с алкоголем и всегда покупает новинки, но расходует медленно.       — Насколько? — Лотар наклонился к нему, и господин Фабер ответил тем же. — Три дня в неделю вместо семи? У нас разное понятие редкости.       — Раза два-три в месяц! — Он подчеркнул "месяц". — Когда хочет прибавить счастья про́бой чего-то экзотического или развеять ленивую грусть, но не когда сильно огорчён или обижен, а то его окончательно раздавит.       "Он как женщина, — хмыкнул Лотар. — А господин Фабер так уверен, что Густав не пьянствует в его отсутствие? Хотя не моё дело".       — А я сам только на праздник чуть-чуть крепкого, я постоянно за рулём.       В том углу хватили бокалом о стену, взорвалось: "Дырявая ты шкура!.." Визг Густава лучше сирены и предупредительных выстрелов поглотил фрагмент неистовой брани, но не пресёк. В новом лице заведения, заломившего окольцованную руку, Лотар признал члена вентиляторного завода — противника западных веяний, как и все его идейные сотрудники.       "Мы узнаем, где ты живёшь, и укажем твоё место! Беги-беги!.. Проваливай! Мы сами тебя найдём!"       Густав удирал под слитный гогот, звон стекла под подошвами, угрозы кассиров сей же час вызвать полицию. Он схватил сумку-почтальонку, брякнул всеми значками и пинами, оглянулся, не укатились ли его улики под стол и диванчик, прошмыгнул мимо рук потрясённого господина Фабера, исчез за молочно-белыми полупрозрачными вставками в двери.       Лотар привстал, чтобы усадить господина Фабера, застывшего вполоборота к выходу. Не выдать его причастность к Густаву показалось важнее, чем не выдать себя перед шайкой Тёрнера.       — Не бегите за ним. Не бегите! — шикнул. — Вам тоже ввалят. Скажете, ваш туристический гид не велел.       Оттмар рухнул наконец назад, и его взгляд, скорее напуганный, чем мефистофельский, уставился на торжествующих гостей. Их ликование сбивалось требованиями возместить ущерб, и от кассира откупились одним-единственным приложением карточки к терминалу. Лотар вместе с собеседником поморгал на круглого и ленивого робота-пылесос, хрустящего осколками на месте покушения, и только.       — Пусть попробуют, я за своего Густи!..       — Не лезьте, — всё язвительнее говорил Лотар, сгребал упаковки из-под еды на поднос. — Густав напишет, где подождёт вас?       — Должен. — Он разблокировал телефон и, видимо, спросил у Густава, где он. — Здесь эти гонения законны? — Голос чуть потряхивало, как если б господина Фабера на мотоцикле занесло на узкой тропинке высоко в Альпах вместе с драгоценным Густавом.       — Я не знаю, как реагирует полиция, но обыватели в основной массе...       — Гомофобны?       — Да, поэтому не отсвечивайте и за руки не держитесь даже под столиками, если хотите выбраться отсюда целыми. Здесь вы дядя и племянник, братья, коллеги, но никак не супруги. У меня кольца нет, но пойдём. Не будем мешать полицейским разбираться.       "Как вас занесло сюда, именно, чёрт побери, сюда? Почитали бы о саксонских нравах", — кипятился он и резко вздыхал от мыслительной работы.       Они разминулись прямо за углом, и Густав ждал мужа здесь же неподалёку, в сквере — озеленённом отростке площади. Нападение его не отрезвило, напротив, он встретил господина Фабера объятием и нервным смехом. Он тарахтел, засучивал рукава кардигана и рассматривал синяки, не принимал объяснения Отти, почему он бездействовал, и крался с ним на стоянку до мотоцикла.       — Пустяки, — выдохнул он. — Он промазал бокалом меньше, чем с метра, так что и в голову кулаком бы не попал! Ни тебе, ни мне, а уворачиваться я умею хорошо, ты знаешь. Я сейчас не такой пьяный, чтобы не успеть увернуться.       — Тут опасно. Переедем?       — Вместе с этим добрым незнакомцем! Он жил здесь дольше нас, отобьёт. — Он хихикал, подскакивал на носочках, и значки звенели на его сумке. — Он, знаешь, как стаут. Не совсем сухой, оттенки есть, вкус такой... роскошный, пышный.       — Ты как всегда, — и вовремя отнял губы от его распаренного лица.       — Он мне нравится, а тебе?       — Тоже.       Они уселись на мотоцикл, окунули головы в шлемы и тронулись быстрее обычного. На первом светофоре Густав поднял забрало и постучал по забралу Отти.       — Я совсем забыл спросить у него...       — Для меня он Лотар Мейендорф, а для тебя, он сказал, Уберменш.       — Всё ещё не помню! — Помолчал, снова не сумел отогнать или унять неприятные сомнения. Способ немедленно привести мысли в порядок и настроиться на смиренную теплоту у него единственный: насильно и в спешке снять с Оттмара шлем и поцеловать несмотря ни на что.       Тем же вечером Лотара озарило, где он мог видеть любовников до знакомства вживую. Новостной канал Дрездена с ярко выраженной правизной, негласная рубрика "туристы Западной Германии", видео подписчика. В рабочие часы, когда муж зазевался, Густав с бутылкой пива влез на автобусную остановку и ползал там на коленях — по личному желанию, без цели, но с несокрушимым оправданием. "Вам какой автобус подсказать?.. Такой симпатичный вид... Чем я нарушил закон? Кому я помешал?! Крыша крепкая, железная. Сквозь штаны печёт! Отти, давай сюда, здесь красиво... Не надо меня снимать!" Господин Фабер не паниковал, крутился вокруг остановки, успокаивал полицию и так же невозмутимо, но пока ещё не грубо говорил ему: "Густи, розочка моя, давай слезай, я тебя поймаю, не бойся!" Густав прыгать на него не собирался и вообще никуда не торопился, допивал явно не первую бутылку. "Я на остановке!" Оттмар пробормотал за кадром: "На ней, как правило, стоят... Нет, нет, не вставай!" Густав пошатнулся и сел, сложил ноги; расспросил полицейских, почему его хотят скинуть вниз. "Знать бы вам, какие тут замечательные виды, отменили бы этот глупый закон! Чем я навредил и кому?" — "Никому, но можете навредить себе". — "Меня страхуют! Влезьте сами ко мне, а вас посторожат снизу". — "Только чтобы спустить вас". Густав погрустнел, но остался греться на крыше самым скромным образом.       Лотар определился: они с Людвигом, как бывало, антагонисты — но пригласил его на прогулку наедине. Поклялся: "Не обижу и не дам обидеть" и с опаской задумался о вездесущих ультраправых. Упускать эксклюзивный во всех отношениях кадр, каким является Густав, хуже ссоры с культом Тёрнера.       В конце апреля ударила жара, и Лотар долго бродил в поисках затенённой лавочки. "Не пожелал прогонять женщин с ребёнком, пару на свидании или стариков" означало для него "Не нашёл".       "Глобальное потепление, начало конца", — с долей мечтательности подумал он, отказался расстёгивать рубашку и обнажать торс. Немного завистливо щурился на раздольный, насыщенный блеск Эльбы, вообразил, что люди уже купаются в ней, разбросав полотенца на шезлонги. Ранним утром субботы или воскресенья Лотар и туда выберется, однако не с Густавом. Тому нельзя показывать раздетых мужчин, Лотару — женщин, обоим заказано место в сауне, чрезвычайная радость от созерцания симпатичных граждан и гражданок исказит уже их лица. У Густава радость эта умножится на его излишнюю эмоциональность...       Он открыл Лотару тьму тьмущую текстовых смайликов на разные случаи жизни, завалил ими в диалоге, и разгадывать их значение Лотар продолжил под липой на краю парка, где такси высаживали и забирали людей. Интернет с его сорокалетней историей и бездонным содержанием никогда не раскроется ему настолько, чтобы он уверенно и наравне с обществом завяз в паутине корпораций, вседержителей. Искать евреев среди их учредителей или гендиректоров ни к чему — отдели, Лотар, сначала живых людей от ИИ, самостоятельные сознания от продажных.       Густав подбежал к нему, не то оптимист в фазе обострения, не то заранее подготовившийся в пабе для блеска глаз, в джинсовой бейсболке, у которой в лобовой части блестел-таки розовый треугольник, в мятой белой ветровке, в бермудах, изорванных у колен, в короткой салатовой футболке и с дребезжащей сумкой-почтальонкой.       — Ты почему с непокрытой головой? — Поприветствовал его вопросом, чуть не клюнул козырьком. Лотар отстранился.       — У меня нет с собой.       — Домой к тебе вернёмся, и ты наденешь!       — Дома тоже нет!       Рявканье не напугало Густава, он отскочил, чтобы снова прилипнуть и помешать быстрой ходьбе куда глаза глядят.       — У нас разговоры другие, успокойся.       — Ты хотя бы представляешь, сколько людей сейчас в городе от тепловых ударов падают? Не представляешь! Устанешь их на ноги поднимать, если ты медик. А ты не медик, тебе не понять! Причёски не хотят помять, а потом мнут... об асфальт.       — Не поднимай, если тебе в тягость.       — Не могу, я десять лет на медика учился!       — Значит, не ной. По теньку пойдём, между домами.       — Там такая парилка!..       "Он не уймётся?" — спрашивал Лотар у себя, но не у сердобольного Густава. Не удавалось сбить его на посторонние темы: достоинства и недостатки "дешевейшей в Германии" гостиницы, дела и самочувствие господина Фабера, планы на ближайшие дни.       — Людям вроде меня, которые посвящают себя другим людям, не нравятся такие дни, никто не щадит себя. Этот климат — пытка для немцев, это не их естественная среда!       Густав сам сорвался в универмаг по дороге, попросил подождать снаружи либо внутри у входа. Лотар вернулся в Интернет, пролистал крупицы свежих новостей, присоединился к спору незнакомцев, развернул прения в защиту единомышленника — и на него что-то нахлобучили, выключили свет. Лотар перехватил руки, скрутил Густава, выдавил из него громкие айканья и отбросил, пока очевидцы не скрутили его, Лотара.       Снял с головы чёрную панамку с мелким принтом, жёлтыми резиновыми уточками.       — Купил тебе самую дурацкую, носи теперь.       — Чёрную?!       Густав с доброй, но победоносной усмешкой шагал по улице, подпрыгивая со звяканьем, впереди него.       — Носи. — Его ничего не смутило. — На первое время такая сойдёт, а ты купи лучше, если эта не по душе! Но чтобы при мне, на солнцепёке, носил и не снимал! Я не хочу тебя откачивать.       — Как скажешь.       — Ты что-то об Отти спрашивал?       — Ты б ещё дома меня оповестил, если б что-нибудь с ним стряслось, поэтому...       — Я был не дома... кхе-кхе.       Гипотеза Лотара сама собой подтвердилась. От Густава пахло чем-то липким и сладковатым в обе их очные встречи, и Лотар, не будь осведомлён о его излияниях, погрешил бы на стойкий гель для душа или парфюм.       — Ну, что про Отти?       — Я забыл кое-что у него спросить в тот раз, — они остановились на светофоре, и Густав сжимал руки за спиной, чтобы навеселе не коснуться Лотара. — Надеюсь, раз вы единое целое, ты свободно ответишь за себя и него.       — Конечно.       — Что там у тебя?       Лотар раздражённо уставился туда же, куда и Густав: на беспорядочную кучку воробьёв. Кто слетал с велопарковки и садился поодаль, кто чистил пёрышки, кто поворачивался, качался и тряс хвостиком — и все вразнобой чирикали.       — Птички.       — Ну, да. Ответь мне теперь, — отвлёк Густава. — Тебя никогда не обижали из-за ориентации?       — Нет, это строго запрещено.       — Даже в страшном сне тебя прилюдно не называли чудовищем?       — С чего бы? В третьем классе задира пытался упрекнуть, но ему сделали ой какой серьёзный выговор ещё до того, как он рот разинул! Доучился в другом городе, на весь мой посёлок прославился, я ведь не совсем в Штутгарте вырос, в Вендлингене-ам-Неккар.       — Сразу эвтаназировали бы его! Зачем ему жить, консерватору?.. — Тишина. — Как у вас, на западе, вообще с эвтаназией и абортами обстоят дела?       — Что я от тебя слышу!..       Они прошагали следующие сто метров молча, засмотрелись на небольшую аварию.       — А как отнеслись родители? — продолжил Лотар.       — Спокойно, и они, и сёстры, и брат, когда повзрослел. Прекрасно, когда их сын и брат способен любить, а кого, дело десятое. — Они перешли дорогу, секунду подумали и перебежали на тот конец гипотенузы перекрёстка, к площади, где они гоняли голубей. — Ну, честно говоря, я долго беседовал с ними на эту тему. Мой отец старой закалки, ему трудно понять. Думает, что я переболею, хорошую девушку ещё не встретил, вот и балуюсь. За три года практики не переболел! хе-хе. Профдеформация помешает, я...       — Гинеколог.       — Точно! Отти рассказал или слышал от кого-то? Ко мне из разных земель приезжают на приём...       "Ловко", — рассудил Лотар. Густав удобно устроился, как в том веке, обусловливает этим отношение к дамам как к сёстрам, мамам и бабушкам во Христе.       — А я весь мир люблю, да, обнимаю и целую всех подряд.       — И трансов?       — Всех-всех!       — И тех, кто преследует тебя и называет дыркой? Ладно.       Густав помолчал.       — Ты не подумай плохого, — сказал. — Я не забываю, что женат, и в этом смысле никого не подпускаю.       — Скучаешь, когда муж в разъездах?       — Неа, — осклабился Густав. — С ним нигде и никогда не соскучишься. — Притихнул, исчерпав тему, зачастил поправлять очки на вспотевшем носу. — А если останавливается в деревушке с плохой связью, он это потом компенсирует...       — Проехали. Детей от тебя не ждут?       — Мы усыновим, когда полностью созреем для этого.       — А про сексуальные девиации, полагаю, в другой раз поговорим, в уединении.       — Смотря, что́ ты считаешь девиацией. — Он непрестанно заглядывал в лицо Лотара как невеста, словно ждал в нём искру загаданной эмоции.       — В. Другой. Раз.       — А у Отти всё сложно. Не ладит с родителями с самого каминг-аута, они ждали женщину в доме. Не созванивается с ними, не навещает и изливает всю любовь на меня.       — Изливает человеку, тоже не дополучившему любовь, и восполняет её. Знаю, о чём говорю... Надеюсь, он счастлив в браке с тобой, — произнёс Лотар равнодушно, но Густав зажёгся.       — Одно то, что Отти много лет колесил по западным землям и выбрал именно меня как первого мужа... Шестой год живём душа в душу, и пусть так продолжается.       — А сколько тебе?       — Тридцать один. Познакомились, когда я учился на третьем курсе и был в самом начале профессионального пути, ха-ха. Он дожидался меня из медунивера.       — В отличие от тебя, Грета, Гудрун и Георг гомосексуализмом не отметились? Это не семейное?       Густав встрепенулся, как только зазвучали имена.       — Нет ещё. Откуда ты их знаешь?! — Нахмурился из-под козырька как ребёнок.       — Ты сам рассказывал.       — Не помню. — Время блеснуть слёзкам за круглой железной оправой, но Густав отложил драму.       — Переставай пить.       — Я не напиваюсь до беспамятства! С пивом это очень сложно... Быстро вымывается из организма.       — Уверяю, именно в тот момент, когда ты рассказывал про сестёр, ты не был пьян, — небрежно утешил его Лотар. — Мог накануне встречи хлебнуть домашнего кваса от русского соседа, но не более того.       Густав неожиданно пожал плечами и отменил подступающий насморк.       — Ну что ж, пусть мозг вычёркивает что-то и освобождает место для свежих воспоминаний. Ведь так?       — Угу.       — Давай здесь и остановимся? Как в тот раз?       Лавка на площади и под палящим солнцем. Лотар сел и приподнялся тут же — проверил, как бы не прилип на оттаявшей краске. Значки всколыхнулись на сумке Густава, когда он разгребал в ней мусор, вытряхивал чеки в урну, доставал коробочку сока из зелёных яблок.       — Я бы и тебе купил, — виновато опустил глаза, прорывая плёнку трубочкой, — но не знаю, есть ли непереносимость чего-то.       — Всё переношу.       — Ой, да? — Отпил немного. — А какой любишь?       — Апельсиновый.       Помолчали.       — Сходим за ним?       — Сиди!       Он выбирал, что ещё спросить у Густава, дитяти-переростка, сосущего светло-рыжую перемолотую мякоть, и отгонял от себя дух Фрейда. Бросит Густав случайный и ненавязчивый взор на ремень мужских брюк или на мужские же обгорелые лопатки, саркастические замечания просыпались и жужжали роем в мозгу его товарища. "Как ни крути, для меня ты лицо Запада".       Единственное увлекало Лотара по-настоящему: эксперимент, попытка обнаружить и развернуть для себя личность за ярлыком "содомит".       Густав взболтал ногами несуществующие морские волны, договорил:       — Не могу знать, переменилось ли что-то в их ориентации. Мы сейчас отдалились, и они много упускают при созвонах, хотя мы обычно всё друг другу доверяем... Уберменш?       — М?       — Шепни по секрету: где мы встречались раньше? Пожалуйста, мне очень интересно.       — Самому бы оживить это в памяти.       — В каких состояли отношениях?       "Хищник и жертва", — умолчал Лотар. Набрал воздуха в грудь и зачастил:       — Служебных! Как раз около врачебных, и я покушался на твою птичью душонку.       — Кхе. Может, тебе приснилось?       — Я всё ближе к осознанию...       Голуби, иногда нахохленные и с распущенными хвостами, вразвалочку бродили по чёрно-белой брусчатке, раздробленному эху сорок пятого года, обсуждали меж собой голубиные дела и не опознавали в двух неприятелях своих поклонников.       — ...к осознанию того, что всё происходило наяву, но в прошлой жизни, которую я досконально помню. Нас разлучила моя смерть всем на радость. Америка, шестидесятые... У тебя стая одомашненных голубей жила в спальне, — Густав встрепенулся, — Но ты не выпускал их, потому что во дворе общежития, в фургоне, жил парень с прирученным виргинским филином.       — Общежития? Я был только в кампусе Боннского университета, где учился.       — Как и тогда.       — Здорово! — Восхищение отходило на второй план. — Чтобы я жил в прошлом веке на другом континенте с моей сегодняшней натурой... И седые виски ты видел не у папы, а у меня? Отти ошибся?       — Не признаюсь же я ему, что застал тебя тогда сорокашестилетним!       — Расскажешь подробнее?       — Потом, у нас несколько дней впереди.       — Все их хочу провести с тобой, когда Отти уедет к друзьям.       — Странно, что ты не боишься, — сбавил он голос. — Забыл, почему?       — Ты же не бьёшь меня и не швыряешься бокалами, да? Да. В тебе больше терпения к моему естеству.       — Поживём-увидим. Ты либо забывчивый, либо идиот, не как раньше.       — Простофиля, лучше сказать?.. — Густав поник от излишне вызывающего словца, которому ныне место лишь в медицинском справочнике.       — Или так. В любом случае... Хочу извиниться. Тогда я был слишком резок с тобой.       — Эм-м, ладно. — И продолжил: — Что хочешь со мной вытворяй, ругай, запрещай, наказывай. Только руку не поднимай на меня. Мне очень это не нравится.       "А кто тебя спросит?" — подумал Лотар.       — Знаю, знаю, знаю, и со спины не подходить, за плечи не хватать, а за талию и задницу тем более.       — Откуда ты...?!       — Всё оттуда.       Нет для Людвига оскорбления страшнее, чем умышленный удар, его-то Людвиг мог никогда не простить, после него месяцами прижимался к стене запуганным щенком, дёргался, скручивал сильное и вполне мужественное тело — хотел сжаться до ничтожных размеров своей кроткой голубиной души.       Его ясновидящий друг, посредник между немцами, делился впечатлениями, какой эффект на Людвига произвела единственная в жизни порка в пять лет, когда он, несмышлёное дитя, паинька во все времена, умыкнул и не смог выкурить отцовский табак в подражание отцу же.       — А каким ещё ты меня запомнил?       — Ты путался с негром европейского происхождения.       Густав задумался — и махнул.       — Сто процентов не в этой жизни. Я если и общался с темнокожими, то никогда не встречался.       — Но спутался бы?       — Что за вопросы!       — И кстати, насчёт последней встречи: я могу узнать, почему ты так невежливо покинул нас с господином Фабером и удрал к тем молодым людям?       Густав сплющил пустую коробочку, отогнул уголки, соорудил мини-кроватку и покачал на лакированной доске, отвечая:       — Вам я разве был нужен? Вы ровесники, вам интереснее наедине, и вашему взрослому разговору я помешаю.       — Сомневаюсь, что возраст для тебя проблема. Молодые не всегда терпимые, ты получил урок, а усвоил ли... — и на этом закончил взыскание.       Густав отправил люльку в урну, со стыдливой оглядкой побрёл к голубям. Лотар вздохнул: "Ну, валяй". Он что-то достал из кармана и щедро рассыпал у ног, согнал птиц с округи, толстых и худых, распушенных и сравнительно здоровых. Лотар вскочил и поймал Густава за руку: "А ну покажи!" Тот разжал дрожащий кулак с зёрнами, овсяными хлопьями и пшеном.       — Хочешь их мучений, добрый человек?       — Мучений?.. Это же крупа.       — Это пшено! Убери с глаз моих, издевайся, когда меня рядом не будет или в своём вольном Штутгарте, — он растёр крошки о брусчатку, ненарочно пнул жирного голубя как мяч и мало огорчил. — Здешнюю живность в обиду не дам.       — А что есть взамен? — Густав не расправлял плечи, пока шумел его приятель.       — Ничего. К чёрту всё. На помойках они сами не найдут еды питательнее.       — Тогда сделаешь кое-что для меня? — Он робко опустил руку за следующей горстью, пересыпал в ладонь Лотара. — Кинешь, когда я скажу.       Прокрался в середину бурлящей сизой лужи и дал знак, указал прямо на себя. Лотар послушно бросил корм ему на опущенную голову, которую он успел закрыть шиворотом ветровки. Густав согнулся как гриб под гнилой обвислой шляпкой, и на него обрушился грохочущий разнопёрый шторм. За крыльями и хвостами не разглядеть было счастливого лица Густава и его сияющих зубов, не услышать смеха, он мелко топтался по кругу. Страх точно его не занимал, скорее восторг и любопытство. Он выглянул из-под импровизированного капюшона, приспустил укрытие, дёрнулся и выпрямил руки, поймал голубя обеими.       — Есть! — Воскликнул со смехом. — Смотри какой.       Ветровка скатилась по спине, и птицы взбили пыль, кидаясь врассыпную.       — Можно и одной рукой взять, за крылья... Вот так.       Лотар показал, как. Голубь отказывался таращиться на охотников, ломал шею, напрягал все мускулы.       — Ему не больно?       — Ничего ему не будет, не переживай.       — Укусит, осторожно...       — Да ручные они! Скажи, когда отпустить, — и Густав приказал тотчас.