Самозванец 11.1.

      В стане тираноборцев поселилось сомнение, в ком-то — настоящее отчаяние. С каждым годом поклонники Маляра и его компаньонов всё больше отдалялись от него, а после тридцать седьмого года "проще подстеречь главаря в Мюнхене и там прибить", где он зачастил пребывать по поводу и без — и не одно это обостряло пораженческие настроения.       Ещё в ноябре тридцать седьмого, когда приближённая к дипломатии Барышня в двух словах передала протокол Хоссбаха, с языка Бернхарда сорвалось:       "Ненавижу его, ненавижу! Ненавижу! Теперь-то самое время действовать! К этому всё шло, и нет дороги назад! Зачем нам жизненное пространство? Потомственные арийцы уже расселились, где им нравится... Долой двадцать пять пунктов! Почему я не дослужился до генерала и министра! Я бы его так разнёс!"       — И мы бы навек с тобой разлучились.       — Мы не в Советском Союзе! Меня не упрячут в ГУЛАГ!       — Тут есть местечки почище ГУЛАГа, — тихо произнёс Пауль и заткнул друга-фенриха до позднего вечера. — Я как охранный полицейский тебе говорю.       Архив Службы безопасности от праздника к празднику набивался актами о сорванных покушениях и досье на неудачников, охрана усиливалась, Барышень-ячеек государственного аппарата привлекали к охоте на внутренних врагов. В опалу угодил и заступник из берлинских чиновников средней руки.       "Проклятье! — Некто из Барышень на воскресном заседании в сердцах перекрикивал ревущий приёмник и зарабатывал оплеуху. — Из-за безмозглых психов нам неоткуда будет достать взрывчатку!"       — Дадим пыли осесть и выступим в неожиданный момент.       Его перебили два голоса:       — Надо успеть до того, как власти перекроют нам кислород! Пока с мандража не запретили стволы всем подряд.       — Они-то, они знают толк в неожиданности, а не мы! Мы до чёртиков предсказуемы.       Бранились, ворчали, сотрясали воздух съёмной квартиры Петера и Вернера — и бездействовали, погрязали в служебной рутине до конца следующей недели, чтобы вновь воскликнуть громче эстрадной певички: "Раззадорили ищеек для нас, мы опоздали!"       — Мы с Петцем более чем уверены, — выразился Шульц однажды, — что большинство акций подстроено нарочно и по распоряжению Маляра. Петер подхватил:       — Дескать, "смотрите, небесные силы не дают ему погибнуть, пока он не завершит свою историческую миссию", — и его слова отозвались эхом в Вернере.       С конца сентября, с Мюнхенского соглашения, не потухала едкость в замечаниях. "Англия, Франция... С такими помощниками мы далеко не уедем. Маляр их всех подомнёт!"       А скольких диверсантов изловили Петер и Вернер вдвоём на общественных началах, не отчитываясь руководству!       "Сгнить на хлебосольной немецкой земле выбираешь... или войти в коммунистический рай? Чтобы там обработали за верность Союзу! Наградили высшей мерой!.. — Били больше для представления, вкладывали в дрожащие кулаки записку. — Свяжись с ним по городскому телефону, получи инструкцию и проваливай! Беги, и действуй за рубежом, и донеси нам о других агентах. Мы позаботимся, чтобы начальство ничего не узнало".       "Для чего это всё?" — изредка спрашивали их.       "Как между нами, я не озвучу, а как для нашего отдела..."       Унтершарфюрер Шмидт продолжал:       "Хотим повышения. — Подмигивал. — Но вы в безопасности. Пособите товарищам ради общего врага".       — Чёрт побери, из Швейцарии тянут руки к его шее, из Британии, чем мы слабее и хуже? —Вильгельм ругался и забывал от негодования, чей сейчас ход в карточной игре. На книжной полке, прислонившись к стене, шипело радио.       — Мы презренные трусы. Располагаем всем, о чём мечтают иностранцы и всякие швабы. Встречали Маляра каждый божий день и спрашивали, как дела! Стыд и позор, — нагнетал Пауль.       — Так нажми сам на спусковой крючок, когда ещё раз повидаемся, — сказал Оскар, долговязый блондин-северянин, штурмовик на повседневную замену Бернхарда.       — И в чём тогда наша коллективная заслуга? — Вильгельм спохватился, когда его толкнули в плечо, и выбросил даму.       — Мы его придержим, чтобы не сбежал, — Вернер попытался в юмор.       — И чтобы этот оболтус промазал и всадил мне пулю в лоб? — сказал Вильгельм. — Он в упор не попадёт!       — Что ты предлагаешь?       — Махнуться ролями. Я хочу лично продырявить ему виски, узнать, есть ли у него мозг.       — Надо иметь мозг, чтобы укрепиться на таком посту, — Оскар взялся защищать свой избранный предмет.       — Или телохранителя-колдуна, — выдал Шульц, за ход избавился от всех карт и победителем ушёл на кухню.       Его долго заклинали не вытряхивать остатки безалкогольного глинтвейна, и непокрытая кастрюлька остывала с красной лужицей на дне. Виноградный сок, анис и корица на плите, имбирные печенья в духовке, ароматы запечённого мяса из соседних квартир — декабрь. Рождество витало в воздухе, хоть позади день святого Николая. "За живого Маляра вам бы влетело от Рупрехта!" — бытовала присказка. Оглянуться не успеют, как их папаша-волхв замесит штоллен по исконному рецепту, а Оскар угостит рассыпчатыми ангелочками и звёздочками, как обещал.       — Верни... А, Верни!       — Чего? Печенье в порядке, ему выпекаться ещё долго.       — Я не про это, — Пауль оседлал его любимый стул. — Ты заикнулся про Колдуна, и я вспомнил недавний сон, хотел тебе рассказать, но вылетало из головы.       — Как давно приснилось?       — Позавчера.       — Я дурной толкователь, но валяй.       В пустынном пригороде Берлина зимней ночью без единого фонаря, на узкой тропинке между непролазными снежными кручами и проезжей частью шагала девочка с ранцем. Мимо неё ползли автомобили и вжимали её в цепь сугробов. Из мрака школьницу зачерпнул трамвайный вагон, по-видимому, рядом с конечной — остановился без платформы и не по указке дорожного знака, словно такси, и не по жесту девочки, а как полуночный маньяк.       — Вагон полупустой... Сидят сплошь взрослые люди, и девочка с ними, садится, смотрит в окно. К ней подошёл мужчина... Кто у Маляра личный шофёр?       — Кемпка. Ты не помнишь его в лицо?       — Не помню даже, чтобы видел. Часто так бывает во снах, незнакомцы вместо известных лиц.       — Такова их природа. Дальше.       Ещё одно замедление — и Вернер схватит его за грудки и тихим "Наш господин фенрих вытрепал бы тебя за то, что мямлишь" заместит Бернхарда. Он уселся напротив, на гостевой стул.       — Этот Кемпка так и назвался личным водителем Маляра, — Пауль растапливал в пальцах шоколадную конфету в обёртке, вещал без вовлечённости и сильного чувства, — и рассказывает, что их машина напрочь сломалась.       — Девочке?       — Да! А дальше выветрилось: пострадал Маляр или нет, снаружи ли кто-то подстрелил, в машине ли что-то сломалось, не помню. Но факт, что теперь ищут виновного.       — Значит, кто-то извне постарался.       — Угу, и девочка знаешь, что говорит? Встаёт, обводит всех в вагоне, всех честных заспанных, усталых и потных тружеников, и смело так говорит: "Выбирай любого". И тут оказалось, что я сижу в этом самом вагоне, я один из пассажиров, и девочка на меня тоже показала...       Завершил, не уповая на то, что проймёт Вернера переживанием с истёкшим сроком годности. Тот сидел невозмутим. Разговоры из гостиной долетали до кухни с кряхтением радио.       — И тебя накрыли?       — Мне приказали там же и искать врагов государства!       — Нашёл?       — Будильник помешал. Я не успел даже отдать честь. В следующий раз меня за это накажут, думаешь?       — А он наступит, следующий раз?..       Хмурая фраза Вернера перед тем, как он снова подошёл к печенью, произвело на Пауля большее впечатление, чем он на Вернера всем зловещим повествованием.       — Это знак? Мы живём вместе наш последний адвент? — Подвёл итог обречённо, но уравновешенно.       — Не суетись.       Недолгая пауза. Оскар за стеной гаркнул: "У меня северный голос, я могу перекричать пароход, и не заставляйте меня так делать!!", в ответ испуганно зашуршали, успокаивая.       — Постоянно думаешь об этом, вот и проникает в сон.       — Погадаешь, так это или не так? — Пауль захлопал треугольными серо-зелёными глазами. Ресницы его по-южному длинны и пышны, подбородок остёр как заточенный камень, тёмные короткие волосы непокорны воску и вазелину. — Мы ещё в казарме этим тебе надоели, но случай нештатный...       — Давно вы меня не просили... А теперь бесполезно, всё ясно как белый день.       Смятённый Пауль воссоединился с Союзом, а Вернер юркнул-таки в изолированную комнату. Петер не отказался бы от сожительства в одной спальне, но Шульц отстоял берлогу о единственной кровати, выселил друга в гостиную, где Барышни по воскресеньям не возмущали его режим сна, не продавливали широкую пружинную софу.       Оба возомнили, что с опытом работы при Гейдрихе нахватались закономерностей, наметили порядок взлома ящиков и сейфов, половиц, подоконников, вторых доньев и стенок. Когда нагрянут с арестами и обыском, гестаповцы не бросятся первым долгом на бумаги, лежащие на краю стола — "идиоты, что ли, свою погибель на видном месте держать?" Равнодушно пролистают письма от госпожи Шульц, Изольды и господина Крюгера, а в письмах Астрид Хагенсону извлекут неяркие, но признаки его революционного духа.       Нет, нелепо спрашивать у футарка, магии удачи и совпадений, грозит ли беда. Очевидно, грозит, и два дня упущено.       Не пристало Шульцу сочинять, по каким бессердечным и беспристрастным рунам он прочитал наступление местного конца света. Он дополнил тревожный чемоданчик личными документами и бельём, подготовил для разорения, кинулся в прихожую за пальто с намерением вшить в него наиболее ценные письма, но застыл на пороге перед беззаботными Барышнями. Его здешний апокалипсис столь же близок, и глупо рассуждать, в этом ли пальто он сбежит вон из столицы.       Астрид — умница, если дублирует письма и хранит у себя копии, Хагенсон её вознаградит.       — Чего встал? — накренился Вильгельм в кресле.       У Пауля кровь схлынула с лица. "Нам каюк?.." — Он кивнул самому себе.       — Пока развлекаемся, но я бы посоветовал тебе — да, тебе, Петц — собрать вещи.       — Успеется. А что, завернут к нам на огонёк?.. Ты садись, садись. Бери.       Вернер помолчал, развернул карты веером.       — Да, развлекаемся. Что толку трястись над пожитками? Как барышни! Будь что будет.       Пауль нервничал из-за родителей, с которыми обитал из соображений личной финансовой и бытовой выгоды, и его сверху добивали королями, дамами и валетами, не оставляя возможности покрыть их.       Игра объединилась с фантами, на полу лежала шапка Петера с рукописными листочками, более широкая, чем шапка Вернера. В ходе обмена картами, коротких, но жарких споров банк заданий пополнялся.       "Не повезёт тебе мои фанты исполнять... Момент! Подождите!"       "Торопись! Пойдём без тебя, сам проиграешь и своё же задание вытянешь!"       Их накопилось раз в двадцать больше, чем участников — и те всё же возмущались: "Почему мне выпало именно это?!" Вернер кукарекал в платяном шкафу, Оскар, пародируя, растекался на софе как Дирижабль и почёсывал косматую голову Вильгельма как львёнка.       Выпало несчастье тянуть фант и Вильгельму. Он прочитал, и лицо вытянулось.       — Я не буду.       — Ишь!       — Я другое вытяну! Кто эту дрянь написал? — Он вручил бумажку судье Петеру и продолжил частить: — Надо, чтобы кто-то следил. Опасно таким баловаться!       Петер заключил: "Всё в порядке, иди, выполняй". Непричастных Вернера и Пауля не посвятили в подробности дела. Оскар перебрал пальцы, с радостной улыбкой, злорадствуя, проводил Вильгельма взглядом до окна. Тот долго напрягал силу воли, подчинял страх, стискивал кулаки перед отдёрнутыми шторами — и открыл створку. Звук едва не перекрыл глотку и не придушил его. "Ненавижу вас", — и трусливым фальцетом опрокинул на улицу со второго этажа:       — Долой! — и живо захлопнул окно.       В Петере проснулись сочувствие и неподдельное опасение за тайну собрания, он с больным сердцем вскочил и сразу за ним чуть не вывернул оконную ручку.       — Коммунистов! — и тоже не оставил проветривать. Спрятался от случайных прохожих и приставов за шторой, погрелся. Вернер поаплодировал, но без облегчения.       — Зря, зря.       — Что именно? — Пауль места себе не находил на целом ковре.       — Пауза, как минимум, была лишней.       — Я сделал что мог, — Петер приземлился слева на маленькую подушку, что обыкновенно красовалась, в расшитой наволочке, на спинке софы.       — Давайте я ещё что-нибудь крикну, — обозлился Оскар, и Вернер вспыхнул:       — Своей лужёной глоткой ты нас разом в могилу зароешь! Оставьте все.       Лидера среди Барышень не было, и Шульцу нередко повиновались как старшему.       Обстановка смягчилась, Петер отвлёк от тревожных дум очередной легендой из застенков Службы безопасности — и включил в неё Вернера для правдоподобности.       — Не открещивайся, ты со мной стоял!       — Стоял, но после твоих приглашений в ту сторону не смотрел. Я нёс документы Хаймеру... — и махнул: Петера не переломить.       — Слабые и робкие духом ослепли от недовольства, — тот с деловитой ухмылкой выбросил карты, — а я видел всё.       Вернер в силу предварительного отвращения к сцене не мог поддакнуть Петеру ни в чём. Моряк припёр Колдуна к стене и как бы прижался своим лицом к его — "носы-то их явно соприкоснулись!" — а Колдун его оттолкнул, дескать, сейчас не время и не место для спонтанной любви, на том и разминулись. Сошлись они в кабинете Моряка в этот рабочий день или нет, однако завершили его сравнительно бодрыми, с нежными и сытыми улыбками и "даже как бы взъерошенными".       — Кому тоже не хочется мешать их романтике, как и мне? — усмехаясь, спросил Оскар. Ободрился и Пауль.       — Коллега и подчинённый, ничего сверх того. — Вернер скептически пожимал плечами, и Барышни восставали против него как средневекового еретика. — Ещё Журналиста Маляру сосватайте!       — А ведь Дирижабль мой как деревце в поле одинокий... Секретарь был бы у него посыльным мальчиком, слугой наравне с милым сердцу Маляром.       — Ох, как бы Журналиста ревновал...       — Вы в своём уме?!       — Дай подурачиться напоследок! — фыркнул Пауль на Вернера и замолк с такой серьёзной миной, словно планировал хранить обет молчания до облавы, непременно скорой.       — Как они подписывали сто семьдесят пятый параграф, если сами...?!       — Высшему командованию закон не писан, — возразил Вильгельм. — Спроси у Бенно, когда к нам заглянет, он подтвердит.       — Допускаю мысль, — Вернер не прекращал ворчать в шуме раззадоренной молодёжи и воплях помянутого Журналиста на радио, — что Колдун зачем-нибудь приворожил Моряка на верность до гроба, и пусть даже на загробную, чёрт с ней! Но крутить шуры-муры в коридоре...       — Интересная идея с приворотом, — привскочил Вильгельм. — От приворота к перевороту! Это к твоей мысли о захвате власти Колдуном и Моряком?       — Вполне, — ответил за Вернера Оскар. Пауль подхватил:       — А если у них прочная духовная связь, что будет, если мы грохнет Колдуна? Как раз перед Маляром. Хотелось бы верить, что Моряк-сирота примкнёт к нам.       — Мечтай, но было б недурно, — буркнул Вернер, и его стегнуло озарение. Ему требовался ариец-марионетка, через него Шульц, серый кардинал, правил бы Рейхом. Моряк — эталонный кандидат.       "Он призванный из преисподней демон под ликом арийца, направляется только Колдуном..." Гипотезу Пауля не поддержали, но Вильгельм зажёгся. Оскар воскликнул и сбил его настрой:       — Погодите! Моряк после смерти Колдуна разве нас не закроет? У него все ресурсы, с горя накрошит в капусту. Не рассыплется же он как голем.       Говоривший вздрогнул от того, как Вильгельм выплюнул холодный глинтвейн в кружку и чуть не поднял вой, заставил пожалеть о поспешной иудейской метафоре.       — Мне его профиль очень сомнителен, — заявил, поменял скрещенные ноги. — Слишком уж лоб закруглён назад. У Вернера, например, не так выражено, он молодец, хотя я чувствую средиземноморскую примесь.       — Из-за чёрных волос? — строго спросил тот. — К чёрту!       — Не только. Что-то в тебе от альпинида.       В сердце Шульца неприятно ёкнуло.       — Про Моряка дальше говори.       — Жидовское в нём есть, я чувствую! Не могу обозначить, что именно внешне, но когда он подошёл руку пожать, меня аж покоробило. Еврей при власти, что и требовалось доказать!       — Я тебе весь архив перекопал! — Петер поднялся на колени. — Я доказал, что он не еврей! Отчим не родной ему.       — Антропологию не обманешь. Да и его способности к музыке... — Пожал плечами и вернулся к забытым картам. Его инициативу возобновить игру не поддержали.       — Вспомни ещё анекдот про бюсты Мендельсона и Вагнера.       Удары во входную дверь и вовсе не позволили бы доиграть партию — абвер у крепости Барышень.       Во всей квартире не найдётся достоверных улик: ни рассредоточенных по углам деталей винтовки, ни динамита, ни даже набитого магазина с патронами. Письма Шульца, так и есть, перебрали не сразу — зато вывернули полки с бельем, зашвырнули все ковры на столы и кровати, подняли матрасы. Барышни сгрудились у чистой стены под картиной, ничем не примечательной панорамой летних полей.       По тому, как взволновался Петер, агенты догадались, какого рода незапыленные бумаги они достали из-под софы. Прочли по диагонали...       — Кто такой Маляр? Кто Журналист?.. Это ваши клички?       В белоснежный лоб Петера упёрся пистолет. Хриплая торжественная речь Журналиста погасла в выключенном приёмнике. Его поклонник едва не расплакался. Заикаясь, он вытряхнул из себя наконец: "Дайте носик припудрить..." Похлопали по карманам, сунули руки, разогретые под кожаными перчатками, под рубашку и штаны, не нашли цепочек, верёвок и крючков для холодного оружия и с конвоем в два человека сопроводили в уборную. Петер сутулился, когда уходил, не размыкал рук за спиной и не давал товарищам намёков, что задумал.       — Печенья! — возопил Шульц, но его беспокойство вмиг потушили тремя наставленными дулами. Оскар потрогал его по плечу, шепнул: "Дирижабль за нас покушает" и не приумножил симпатии к себе и друзьям.       Взорвался крик: "Медика сюда! Вызовите!" Один из конвоиров, растерянный, перебежал в гостиную к коллегам и Барышням, онемевшим из принципа, и заорал в упор:       — Должен быть телефон! Вызывайте медика! И этот отравился!       — Ты же его прощупывал, — сказал стражник, самый близкий к выходу и потому слегка оглушённый воплем.       — Вмонтировал коронку с ядом и сломал об металлическую палочку, сейчас так модно. — Он метался по гостиной, заглядывал даже на антресоли, пока Вернер не остановил его железным "Здесь нет телефона. Мы на улице по городскому разговариваем, мы не идиоты".       О процессе по делу Союза барышень, мелководному, дьявольски нелепому, не обмолвятся в газетах. Никаких официальных разглашений: фольксгеноссен не должны усомниться в том, что партия допускает преступность — тем паче госизмену и тем паче в Общих СС.       Однако тем, как бесследно пропало тело Вернера Шульца и кто заколотил в его гроб удушенного работника морга, вполне могли возбудить нервы общественности накануне светлого христианского праздника. Успехов им в поимке восставшего мертвеца в Дюссельдорфе. Туда он направляется, но лишь на словах.       Совсем не жаль Индрикиса. Его рок известен с казармы ему и Вернеру, более того, он знал слишком много обо всех, заложил бы их, не выдержав пыток. За ним раскусила капсулу с цианидом вторая Барышня, но её успели оживить. Сообщники вынуждены были до прихода медиков смотреть, как Бернхард обливается пеной и отказывается вставать, и в этом все итоги протеста.       Шульц умолял Барышень молчать рыбами, обещал взять на себя ответственность — в том числе за то, к чему не имеет никакого отношения. Он живо громоздил отягчающие обстоятельства на одиночных допросах, приближал казнь, и его, сговорчивого, возвращали в камеру целёхоньким. Присваивал себе роли, которые на него не возлагали, и заслуги мятежников, чтобы тех за отсутствием вины отпустили раньше — для довершения дел. "Иисусе, зачем ты страдаешь за наши грехи? Мы, пентюхи, разве этого заслужили?" Вернер не отвечал им, вооружённый тайной стратегией, последней в бытность Шульцем, и втайне извинялся перед Моряком, нетленным белокурым кумиром из Галле.       Подгонял послужной список до повешения или расстрела, уклонялся от гильотины всеми правдами и неправдами. Разбитая стеклянная палочка в уретре! Иглы под ногтями! Переломы пальцев! Хоть бы и раскалённые железные туфли — голова должна остаться на плечах.       Согласного со всем, его быстро приговорили к любезной фаршировке пулями в подвале. "Передавай папе привет от меня! От всех нас!" — произнёс Оскар, когда их Спасителя уводили навсегда.       Вернер брёл в Штеглиц, скользил босиком по наледи, переулками и тёмными периметрами парков огибал вечерние сверкающие ярмарки и проспекты. Сдёрнул красное полотно со свастикой и завернулся как в римскую тогу. Наготы он мало стеснялся, но гораздо хуже тащиться в середине декабря по улицам Берлина в импровизированной юбке — халате погибшего патолога. Воскресший эсэсовец не влез в узкие брюки, слишком короткий белый халат треснул в плечах; Вернер отчаялся и повязал его на бёдрах, скрутил рукава на талии декоративным пояском. Обувь не подошла по размеру, а стёртые носки не помогут в ночной морозец.       Шагал, и как только замедлялся, голые ступни, как подвижные протезы, прилипали к тротуару. Они смялись и помертвели от ходьбы, изнеженные. В груди мешались вросшие пули, две, три или больше — направление вне очереди к его знакомому хирургу из восточной земли. "Сибирский снег растает даже на его трупе, снежинки тают на подлёте", — судили его знакомые в былые времена; он даже не простудится. Мягкий холод не щипал лицо, не остужал воздух между флагом и разогретым телом.       Вернер, признаться, сам был впечатлён предсмертными словами, которые высшие силы вложили ему в уста перед лицом очередной гибели: "Зло неискоренимо, но имеет свойство затухать на десятилетия, погружая мир во тьму". Словоблудие не изменило ему.       В последние дни его беспокоило, как в распорядятся его телом. Кто кого обгонит: регенерация или вскрытие... Бесподобным манёвром будет явиться Маляру за окном рейхсканцелярии, напугать до остановки сердца его и караульных, всех причастных к суду и расправе — но ему гарантированно отрубят голову, не пожалеют, запрут на том свете безвылазно.       Его не ожидают увидеть ни Шульцы, ни Барышни. Камрады попрощались с Вернером раньше, чем он с ними, и бессмысленно возвещать Союзу о воскресении перед окончательной разлукой. Несколько выстрелов и извещение о ликвидации предателя сорвали овечью шкуру с диссидента, отсекли его товарищеские узы.       Воскресные заседания на квартире постепенно отойдут в прошлое как забытые сны. Пауль коллекционировал для них мелкие новости политического характера и детали крупных событий, Петер щедро угощал откровениями из-под грифа "секретно", не обделяя вниманием никого из предметов в партийной верхушке. Бернхард изредка навещал однокашников с должностными и военными тайнами, Вильгельм резюмировал за бутылкой берлинского вайса с сиропом диких ягод... Четырёхлетний сон, героический и настолько же абсурдный.       В доме на Хердерштрассе не ждали гостей, на звонок откликались долго. "Я сама открою!" — голос госпожи Шульц в прихожей. Тяжёлые старушечьи шаги из кухни. Поворот ключа... Из щели пахнуло едой — безвкусной, остывшей с ужина, но едой.       — Дева Мария! — Госпожа Шульц подобрала уголки шали на груди, не отпустила дверь. Вернер опустил глаза, оглядел себя.       — Мам, ты ошиблась.       — Ве́рни!.. — Слова не шли. — Как же ты...? Заходи, заходи! Ты...       Она прикоснулась сзади, убедилась, что Вернер не призрак и не хладный труп.       — Дома дед? — спросил он вполоборота к матери и поморщился: изогнулся под неудачным углом.       — В отъезде. Подогреть тебе ужин? У нас только макароны со шницелем, больше ничего не готовила, а ты такое не любишь.       — Было бы недурно, разогревай.       Он потоптался на грубом коврике, счистил иней. Изольда стояла на пороге гостиной, таращилась на брата. Вернер тоже не обрадовался встрече, прошипел "Здравствуй".       — Иза, чего стоишь?! — крикнула мать из кухни, не видя никого из детей. — Набери в таз тёплой воды. А ты проходи в гостиную, я принесу тебе!       Вернер проплыл в квартиру мимо шустрой Изольды, не поспешил разворачиваться из полотна. В этом виде он, кажется, не выглядит дискредитацией режима, если забыть его служебные достижения. О них вовек не забудет господин Крюгер, который не может быть о них не наслышан, как все Шульцы. Вернеру дивно свезло, он избежал головомойки.       Он недолго ждал за журнальным столиком и оттаивал. Мать подошла с тарелкой раньше, чем Изольда, и пообещала горячий чай.       — В чём это ты, в юбке?.. А тебя же казнили, Верни.       — Да. — Он набросился на макароны, загребая их вилкой, а не наматывая.       — Они промахнулись, ты притворился мёртвым, а потом улизнул в чём попало? Другого я и представить не могу.       — Нет, стреляют они бесподобно, я умер почти мгновенно.       — Как же тогда...?!       — Считайте это рождественским чудом. А в меня и вправду стреляли, сюда и... Вроде сюда. Если были ещё, я уже не слышал и не чувствовал, как ноги сейчас.       — Ешь, не отвлекайся. Иза!! — она оглушила Вернера. — Сколько можно? Шевелись!       Иза внеслась с низким жестяным тазом, споткнулась о ковёр, но удержала всю воду; задвинула под столик и села напротив на колени. Отмахнулась, когда мать предложила ей пустое и широкое кресло позади.       Небритый Вернер в белой юбке ниже колен, с множеством кнопок и связанными рукавами, обнажённый выше пояса, под смёрзшимся полотном как под парашютом, поглощал макароны без соуса, отгрызал от шницелей, будто при всём безразличии к макаронам не ел ничего вкуснее. Задолго до Вермахта научился не рассиживаться за обеденным столом и в казарме привил эту расторопность Барышням.       Поднимал брови на Изу, та прятала глаза, заправляла за уши уже не жидкие кудри, а волоски, одним своим присутствием портила брату настроение, но не волчий аппетит.       Когда порядочная старшая сестра в первый день на станции распознала бы в Вернере лазутчика, ей понадобилось на это несколько лет переписки, щебетаний по телефону и коротких встреч. Вернеру, наоборот, без длительных поездок и сожительства с Шульцами, в отрыве от них трудно было подстроиться под их нравы, воспитать черты, которые якобы унаследовал наравне с Изой. От чего воротил нос и что обожал из еды маленький Верни, какие песенки ему пела госпожа Шульц, во что играла с ним Изольда, совершенно на него не похожая...       Он заезжал к Шульцам на выходных, неуверенно клялся навестить на Рождество, что и выполнил сейчас чуть заранее, — и в Изе рождались сомнения и нечто порочное, неродственное. У Вернера энергетика не урождённого Шульца; приют и СС не могли так сломать и извратить его существо, как его запомнили женщины и господин Крюгер. "Он чужак..." — и то сильнее воспаляло в Изольде отнюдь не сестринские чувства к Вернеру, парню, внешне обогнавшего свой возраст.       — Ты с ребятами готовил покушение на фюрера? — тихо спросила госпожа Шульц.       — Враки, — буркнул Вернер и разом спасся от объяснений мотивов и от ссор на идеологической почве. — Ложное обвинение. Вас обыскивали?       — Да, приходили, перевернули всю вашу с Изой комнату, поколотили кое-что из серванта. Видишь, и твою полочку разорили... — запричитала она. Вернер не повернулся всем корпусом, скосил глаза. На помятой рамке с фотографией детей следы нещадного взлома: сабля и щит склеены из щепок, у зайца шов на животе, а разукрашенные шишки на месте нетронутые.       — Они под гардеробами искали?       — Кто ж там ползать будет? Было б что там хранить... Ты куда?       Он вытер ноги флагом и вышел, и его обнаружили в спальне Изы стоящим на четвереньках с одной рукой под шкафом. Днище гардероба на высоте не больше семи сантиметров, Вернер копался на ощупь и, судя по звукам, что-то отдирал. "Ты второе дно срываешь? Или загнал что-то?.." — фрау и фройляйн Шульц кружились и садились рядом, предлагали что-нибудь твёрдое и длинное, но Вернер продолжал с гримасой напряжения ломать ногти, виться в узком халате.       — Не сняли... — выдохнул наконец.       — Что не сняли?       Вернер достал из комка пыли плоский бумажный свёрток, который он давным-давно прилепил на лейкопластырь. Два слоя обёртки из макулатуры, и настал звёздный час паспорта на имя Лотара Мейендорфа.       — Поддельный, выходит? — произнесла госпожа Шульц.       — Поддельный не поддельный, а надо быть ко всему готовым, особенно если служишь в СС. Никогда не знаешь, когда на тебя сошьют дело. — Он пролистал паспорт. — К весне появится отметка о браке.       — Что?       — К невесте поеду, в Дюссельдорф, и чем раньше, тем лучше.       Он поднялся и ушёл доедать, и женщины утятами отправились за ним.       — У тебя одежды нет! Мы всё вынесли, как только получили извещение! — заохала госпожа Шульц. — Посмотрю, есть ли ненужное тряпьё у твоего деда, а если и это вынесли, я по-быстрому на машинке новое сошью тебе по размеру.       — И ещё денег в дорогу дадим! — пискнула Иза.       — Верну в ближайшее время, — Вернер готовился разбушеваться, поддевал короткие спагетти со дна.       — Не спеши.       Он вскочил:       — Поспешу вернуть, как вы поспешили выбросить все мои вещи и поскорее обо мне забыть!       — Когда зашёл слух о твоих преступлениях, а ты столько натворил, что от смертной казни живым не уйти...       — Ушёл. Потеряли сына на вокзале, но шишки хранили. Там я для вас не умер? — Своими воплями, обращёнными ко всем и ни к кому, выгнал Изу в спальню приходить в чувство.       Она тянула с признанием, и когда допускала мысль, что оно неотвратимо и должно непременно случиться до отъезда Вернера, считала себя последней дурой.       Напросилась пойти с ним, и брат скрипел зубами, не глядел на неё, брёл со своей скоростью, насколько позволяли старые дедовские ботинки. На его плечах весенне-осенняя куртка в заплатах и свитер, ветхий, растянутый на локтях, но более-менее сносный по размеру, на ногах — галифе, сверстники Наполеона. Вернер убедил родственниц, что халат не принадлежит никому из ныне здравствующих, объяснил, на какой улице сорвал полотно (а сегодня отказался вместе с Изой возвращать его, как бы сорванное ветром), уверил, что отошлёт одежду по почте, как только обзаведётся собственной.       "Не забыть по крюк через Магдебург, если она навяжется. Маг-де-бург, крюк на запад — и на юго-восток..."       — До трамвая! — твердил он. — Время позднее.       — Я отовсюду вернусь по главным улицам. Тут дороги чистые и светлые, ты знаешь, и я умею за себя постоять.       Она догоняла, растирала руки в варежках перед собой и не понимала, как её брат, раздетый, так легко перенёс холод.       — Гм...       — Выцарапаю ему глаза!       — Ужас.       С каждым пешеходным переходом, с каждой преодолённой улицей у них обоих колебались и увядали надежды на авантюры, хоть и волновались сердца. Пока шли, не наткнулись ни на один грохочущий трамвай, Вернер рыкнул и пошёл дальше, к железнодорожной станции. Изольда, скачущая позади, для него самая мучительная ноша.       — Ой, Верни...       — М?       — Как ты доедешь на перекладных до конца, на тот конец Германии, если... Что, если тебя застукают?       — Это не твои заботы.       — Ты вообще не Кауфманн и не Шульц!       Молчание, треск льда под двумя парами зимних ботинок.       — Кто ты? Мейендорф?       — Для тебя это теперь неважно.       Он блеснул глазами сверху вниз, и сестра притворилась, что согревает замёрзший носик.       — А откуда ты тогда, скажи? Из Дюссельдорфа?       Вернер очнулся вдруг.       — Нет, невеста приезжала оттуда в мой родной город.       — И тебя отпустили к ней из приюта? — спросила недоверчиво.       — Я никогда не жил в приюте.       Изольда ахнула от осознания, что он с рождения рос в чужой семье, Шульцы никогда не теряли его на вокзале в Первую мировую, а последние четыре года голубили пройдоху, однако кое-где совестливого и благородного… и она, Изольда, ни в чём не виновата именно перед человеком, идущим подле неё. Она точно не родная сестра ему!       Снова молчание, длиннее и тяжелее всех предыдущих. За домами сияли огни железной дороги, Изольда и её названый брат срезали путь через тёмную улицу. Вернер схватил Изу за рукав тёмно-рыжего пальто, и та насильно отбросила распущенные мысли, так давно её терзавшие. "Он защищает меня от ночных грабителей, да, да".       — И напоследок. — Он замедлил шаг. — Покажи мне бельё, о котором ты рассказывала...       Изольда от врождённого женского рефлекса или от холода сопротивлялась в первые секунды, когда он тянулся на носочках, зажимал ей немые губы и, трепеща, второй рукой расстёгивал пальто на шерстяной бледно-жёлтой кофточке, на плоской груди под розовым ажурным лифом на косточках.       Она нестерпимо тоскует без спутника жизни, без покровителя! После гибели отца не видела мужчин рядом с собой, кроме сварливого господина Крюгера! На рынке невест она залежавшийся товар! Нечто, упиравшееся ей в щуплые бёдра, дало гнусный совет, на каком поприще она в конце концов найдёт призвание и разбогатеет.       Бесстыдный Вернер, по той же причине превозмогавший влечение со дня личного знакомства с Шульцами, не заботился, чтобы пальто долговязой Изольды не испачкалось о стену дома, заколки не впились в голову, причёска не растрепалась, а госпожа Шульц не заклевала вопросами, где так долго пропадает её прежде мечтательная и конфузливая дочь.       Загудела полицейская машина, Вернер мигом вынул горячие руки из-под кофточки и запахнул пальто, оглянулся по обеим сторонам закоулка. "Тебе пора?.." — подумала и оставила Изольда при себе, брат снова поцеловал её мокрые вспухшие губы, грубо шепнул: "Счастливого Рождества" и выскочил под фонари, прошмыгнул к кассе.       Изольда стояла, распалённая, и провожала его взглядом — не подозревала, что Вернер не приложит доброжелательной открытки к посылкам и конверту с деньгами, не вскроет и не прочитает ни одного её письма. Да, она не прекратит называть Вернера братиком и по имени, не отберёт прозвища "Хагенсон" у его таинственной подруги.