Гнев авиации 12.1.

      Судьба Лотара как первенца была предрешена и расписана до преклонных лет, а Корнелиус Альбрехт рос сорняком позади подневольного трафарета, на нём отец отдохнул. Никем Лотар так не дорожил — ни женой и детьми, ни родителями, ни Астрид — как братцем, униженным генетикой: тому достались низкий рост, карие глаза и отвесный лоб альпинида. Как Хаген смотрел в оба за передвижениями и словами Лотара, так и он обходился с братцем, провожал и встречал когда мог. Конни — домашний и мягкосердечный паинька, а Лотар "только и знал", что бранился с отцом, читал взахлёб всё подряд, разгадывал ребусы селекции от дядюшки, ходил за своей и соседской скотиной, бегал мальчиком-подмастерьем в ресторан. Дрался за хлев и мамину кухню и никогда — за родительскую ласку. Мать заведовала в семье поддержкой и нежностью ко всем нуждающимся, ждала в спальне и хладнокровного Лоти, но его любовь не целовалась, а готовила ужин и пекла брецели.       В детстве Корнель позволял вычислять свои параметры по линейке и сантиметровой ленте, недоумевал, почему Лотар не презирает его, и получал в ответ непредсказуемое:       "Ты не виноват".       "Значит, не виноват никто!"       "Те взрослые люди, которые по своей воле плодят метисов! Их надо судить, а не детей".       Светло-бронзовая кожа, курчавые волосы, профиль полукругом, покатая спинка носа, кроткая живость под деспотическим гнётом мужа, увёзшим горячую и бойкую итальянку из Ломбардии без протеста её, родителей, сестры, трёх братьев, обширного круга сватов и кумов — таков портрет Ирмы Пекоры. С возрастом её лицо иссекли тонкие призрачные морщинки, щёки опустились, уже в сорок лет их раздвигала тонкая старушечья улыбка. Она старела некрасиво, но, по-домашнему элегантная и гордая, не внушала Лотару расовой брезгливости.       Перед смертью Ирма благословила Конни на полёты и на свадьбу с Терезой фон Раниц, бесприданницей из обедневшего дворянского рода, зеркало младшего Мейендорфа по характеру. Хаген осудил молодожёнов за то, что сыграли свадьбу спустя два месяца, "слишком" рано и "без уважения к покойной", и не поспешили отселиться. Итальянская традиция проживания взрослых детей с родителями ему была чужда.       С Терезой Корнелиус и провёл свой первый отпуск в Мантуе, отчаявшись ждать, когда отец с сыновьями проведает там родственников. Позвал Лотара, Одри и маленького Фрица с собой, но брат отказался.       "У меня работа, скот... Там есть горнолыжный курорт?"       "С ума сошёл, это Италия! Северная провинция, но не такая северная, там нет Альпов... Но есть река Минчо".       "Тогда не надо. Я и в Эльбе поплаваю".       Утешая, Корнелиус делился долговременным восторгом, каждое лето и осень встречал те же пейзажи, ночевал в одних и тех же гостиницах и сам сгодился бы на роль местного туристического гида.       Конни заболтал брата, что останется в инженерном батальоне в Пирне, в самом крайнем случае отзовётся на должность воздухоплавателя "летать на аэростате, разведывать местность, не воевать!", но закрепился-таки в небесах. Он стыдился, что на срочной службе обустраивал дачный участок старших по званию, но тут же ободрялся: "Зато наловчился беседки и террасы сооружать, когда куплю дом нам с Терезой, уж облагорожу так облагорожу!" До Ноябрьской революции они с Лотаром шутили:       — А скажи мне как майор...       — Я в отставке.       — Тебя случайно не посвятили перед отставкой, кому майоры строят дачи? — искренне поинтересовался Конни.       — Оберстлойтнанту, разумеется.       — А генералы?       — Фельдмаршалу! — Рассмешил братца.       — А он?       — Кайзеру, чёрт побери!       Корнель как бы обменял потомство на Железный Крест и полный альбом побрякушек и гостил у брата не ради брата и его равнодушной жены, а ради их детей. Играл с Фрицем и его папой в солдатики, живо захватывали с братом детский форт и побеждали в полевом бою, нападали, когда и откуда войска мальчика ожидали меньше всего, и тем оправдывали офицерские чины.       "В военной школе тебя этому научат", — улыбался Корнель, и Лотар обрывал его:       "Не иди туда, отслужи и домой".       "А мне обязательно служить?" — спрашивал сын.       "А куда ты денешься? С руками-ногами, кровь от моей крови, почему б тебя не забрать? Ты воин на вес золота, но пообещай, что не задержишься в военной школе, — и шёпотом: — Как бы дядя Корнель тебя ни подбивал. Не смотри, сколько у него орденов".       Лотар после очередных именин показывал картонный Крестик, тормошил брата:       — Немедленно посмотрел, что мне дети подарили! Пусть теперь наш господин генерал заткнётся!       — Да, да... Можешь мои навсегда взять, на мундире им тесно. — Он завидовал подарку, как Лотар его настоящим наградам. — За войну так обесценились... Что отцу от тебя хочется?       Слова Корнеля "Ты выполнил одно из его поручений, не казнись, а я сам по себе..." — редкий случай, когда улыбка перевернулась, а в голосе засвербело не от простуды или шумных рассказов. Хаген хвалил его за Крест лишь прилюдно, шептал на ухо: "Не я тебя воспитывал, так что не моя заслуга. Ирмы в живых нет, хвалить тебя некому", а ставить в пример Лотару, болвану-уклонисту, считал ниже своей чести.       Фриц спрашивал у дяди, появятся ли когда-нибудь двоюродные братья и сёстры, и Корнель трепал его волосы:       — Нет, больше никаких шансов. Мы с Терезой уже в возрасте. Аист как раньше обносил, так скоро и совсем перестанет к нам заглядывать.       — Мимо дымохода роняет, — произнёс Лотар в стороне.       — Хлоти, это жестоко!       — Ты именно для наводки крышу красной черепицей покрыл?       — Оттого и крыша красная, что младенцы... Бр-р, не при детях! А ты, Фриц, можешь меня тоже называть папой. Утешь старика. — Произнёс и почувствовал на себе пристальный, но не угрожающий взгляд Лотара.       В Майсене, в доме дядюшки, незадолго после войны Корнель несколько дней посвятил историям из жизни лётчика, не сдерживая бурной радости от воссоединения. Лотар и Хардвин слушали за столом, кивали и мельком переглядывались: больше чем половины не понимали из его авиационной терминологии. Однажды, поведал Корнель, у него возникло внутреннее сопротивление приказу командира, и Лотар ухмыльнулся: "Ах, ты! бунтарь!"       — Что-то не так? — Корнель замер.       — Продолжай, — и тот завершил остросюжетную повесть тем, что на практике исказил распоряжение, вывел из строя два самолёта разом и был представлен к награде.       — А с тобой что? Как жена? Я не написал ей, не успел.       — Опоздал писать. Ещё в четырнадцатом году сбежала. — Добил сердобольного брата: — Взрослые уже, в добрый путь. Теперь я тоже бездетный, осталось развестись с Одри, и скатертью им дорога, отца им заменит другой мужчина, пожалуй, лучше меня.       Испанка затихла, но Корнелю некуда было возвращаться: авиация уничтожена Версалем. Корнель впал в уныние, отрезанный от мирных и военных полётов, и Лотар даже его пожалел. "Снова в инженерию, но что проектировать?.." Братец тосковал по небу, отращивал густые чёрные усы и бороду, и ему в ответ на драматичные стенания пожимали плечами: "Крылья Икара: и летаешь, и топливо не нужно".       Корнель, заброшенный Хагеном, когда-то наладил и укрепил связи Лотара с дядюшкой, а в последние годы Республики сообщил брату о кончине отца. Не смог раздосадовать тем, что старшего брата завещали не приглашать на похороны, вообще не упоминать у смертного одра и не одаривать никаким наследством поперёк последней воли господина генерала — и в очередной раз убедился, в кого Лотар такой мстительный и обидчивый.       Кроме всего остального, вёл активную переписку с сослуживцами, такими же лишёнными пенсий ветеранами Великой войны с разных концов Германии, и в начале тридцатых принёс Лотару слух о некой берлинской семье Шульцев, без подробностей утонувшей в потоке новостей о прочих несметных "незнакомцах". Лотар, вскормленный его выжимками из политических газет, взволнованный живой общегерманской угрозой с Баварии, хлопнул тогда по столу: "Разузнай об этих Шульцах!"       — Говорю же, глава их семейства погиб в середине войны! Моё письмо, которое я адресовал лично ему, развернули на почте, а про саму трагедию я узнал не от Шульцев, а от однополчан господина Шульца.       — Вот от них и выясни про исчезнувшего сына всё, что можешь.       — Ах, да что они мне подскажут!       — У тебя столько знакомых в Берлине, всех опроси! Передай мне всё-всё-всё о Вернере, озаботься, пожалуйста.       — Постараюсь, родной, а связи, да, у меня обширные. Поди, из Померании кто припомнит этого маленького Верни, как на руках его, грудного, носил, и на поезде нам его собственной персоной в Дрезден отправит.       — А этого нам не надо.       Дай Корнелю чуть больше времени на переписку и сожми время доставки писем туда и обратно до суток-двух, он накопил бы гораздо больше сведений о пропавшем ребёнке. Однако собранные крупицы, самое основное из его биографии, удовлетворили Лотара — и он, продав дом, внезапно и бесследно исчез как тот Вернер.       За годы его молчаливых странствий без вести дела Корнелиуса поправились. Железный Крест под воротником упростил отношение к нему как к полукровке, он вступил в НСДАП и перевёлся в вермахт, легкомысленно и с воскрешённым счастьем вновь принялся испытывать свежие образцы самолётостроения, готовиться к убийству иностранных солдат. "Быть военным лётчиком — это не на саночках кататься, ты прав, Хлоти, но мне нравится!"       Минуло шесть лет, и Лотар не оскорбился бы от хладнокровия к своему возвращению — если не в усадьбе младшего Мейендорфа и его госпожи, так в ресторане, откуда он уволился без гарантии восстановления. За день до Сочельника, шагнув на дрезденский перрон в потрёпанных и мятых ботинках не по ноге, он направился к брату и не ошибся. В саксонской столице и её окрестностях у Лотара не осталось ни прочих родственников, ни близких друзей, с кем бы он встретил новый год, не погрязнув в печали и ужасе перед лицом второй Большой войны.       Корнель, как и божился, обустроил дом в обобщённой итальянской манере. Красная черепичная кровля под сугробами, тёмно-зелёные ставни, флюгер-петушок, толстая резная дверь с тугими петлями и засовом, открытые террасы и мансарда с плетёными креслами, увитые сушёными лозами и заваленные снегом. Корнель летом не подвешивал горшки над столиками и под деревянным потолком, где им, казалось бы, отведено идеальное место — он сам собьёт их руками как боксёрскую грушу, когда возьмётся что-то рассказывать. Фасад то ли был облицован песчаником, то ли действительно из него состоял.       В пушистом снегу утонул и роскошный сад. Хозяин разбил на огромном участке фонтаны и декоративные пруды, газоны, альпийские горки, клумбы, тропинки из гравия. На заднем дворе вместился и огород, где Лотар копался на добровольных началах и "за ломтик пиццы".       Дверь открывалась, и изнутри повалили ароматы сливок, выпечки, рождественских пряностей. Ботинки, вот-вот спадавшие с ноги при широком шаге через порог, ступили на терракотовую плитку в прихожей, а рёбра затрещали от удушающего объятия. Пули впились в лёгкие, и Лотар к испугу Корнеля сжал зубы, схватился за объёмные пальто на вешалке.       Братец сиял от восторга, однако не терял дара речи ни на секунду, всплёскивал руками от одежонки с чужого плеча, обнял и подоспевшую жену, готовый любезничать с ней каждое мгновение, когда не взаимодействовал с Хлотарем. Единичные, размытые и вялые ответы на избранные из десятков вопросов. Лотара ввели в просторную светлую кухню-столовую, усадили на гостевой стул (и оттого не менее богато расшитый), поставили тарелку с пастой в бледно-жёлтом соусе.       — Давай я тебя обрадую?       Корнель обернулся к нему и уже не сводил глаз: впервые Лотар не фыркнул на "фигурные комки теста".       — Говори в этом доме что хочешь и никогда, слышишь, никогда не спрашивай разрешения!       — Я был худшего мнения о пасте. — Он накрутил феттучини на вилку так щедро и густо, что едва поместил её в рот.       — Да? Неужели?! Тереза, ты это слышала? Наш Хлоти полюбил пасту!       — С голодухи очень пристойная вещь.       Неосторожным и очень поспешным заключением — поспешным, несмотря на то что приехало с ним из соседней земли — он подписался на принудительные пробы всевозможных паст каждый день, на каждом обеде, в том числе им самим приготовленные по рецепту Корнеля. "Фигуре не повредит, а там, поди, какой-нибудь соус снесёт мне башню".       Пока Лотар обедал, Корнель перешёптывался с женой, не отходя далеко от гостя:       "Сходи, принеси".       "Что?"       "Это".       "Что "это""?       "Ну...! — Он взбил руками воздух. — Ну, это! То, которое... — Указал на Лотара. — Понимаешь, нет? Бестолковая!"       "А! Да-да, сейчас принесу! — Тереза вытерла пальцы о передник, и прежде чем скрыться в доме, развернулась. — У тебя?"       "Да, на верхней полке, поройся, оно где-то там глубоко. Столько времени не вспоминали..."       Тереза убежала, мягко шурша меховыми тапочками — подвижная жизнелюбка по подобию Корнеля и его матери, необычайно стройная для своих лет, черноволосая и черноокая, с виду южанка с непослушными летучими прядями, которые пучок не удерживал в плотных оковах. Лотар удивлялся, как братец ещё не обучил её итальянскому и не обсуждал секреты именно на нём, абсолютно уверенный, что Лотар их не поймёт.       Лотар хмыкнул на ореховое печенье и предупредил, что отныне не любит миндаль, как и фундук. Корнель услышал, что брат ездил в Баварию в некую зоотехническую командировку, обругал за отсутствие писем и телефонных звонков, сделал неуклюжий комплимент его новой стрижке. Исчерпав досаду, Корнель часто и искренне называл его главным рождественским подарком на последние годы "не сказать желанным, мы уже отчаялись тебя ждать в нашем доме, ты сюрприз, но оттого не менее замечательный".       — Ты тоже мой гостеприимный подарок.       — Ай, подожди...       Он многозначительно замолк, пока Тереза не подлетела к их столу с непрозрачным плоским мешочком, запыленным, с поперечными морщинами. Кивнул ей: "Граци" и торжественно переложил свёрток в руки блудному брату. Лотар разворошил — и откинулся на стуле, улыбаясь, выдохнул в потолок:       "Порка мисериа!.."       — Думал, мы так просто спишем в утиль эту традицию? Наденешь и отметишь с нами Рождество!       — На другое я не рассчитываю. Ты припас их кому-то ещё, но подвернулся я?       — Они с тридцать четвёртого года тебя ждут в шкафу!       — Как трогательно... — Он встряхнул красное нижнее бельё, словно они сквозь бумагу пропитались пылью и неуместными запахами. — А если бы я не вернулся?       — Я бы всё равно узнал, где ты и что с тобой стряслось. Теперь не смей покидать нас до нового года!       — И не собираюсь.       — Он продал дом, когда уезжал, представляешь, какой дуралей? — Он указал жене на Лотара. — Вместе с животными!       — Их отдельно. Куриц роздал соседям, а коз с собаками пристраивал на том берегу Эльбы.       — Какая разница! Ты бессердечный! Не подумал ни о себе будущем, ни о любимом братце! В Баварию — и там как в землю провалился!       — Корнель, к тебе пришли.       — А! — Корнелиус обернулся к кудрявому молодому человеку на пороге кухни. — Мой друг из Италии, Винсенцио, заехал погостить на две недели. На чемоданах сидит, вечером уже отправится домой. Как мы пустили недавно пассажирские авиалинии, так у меня всегда кто-то дома бывает оттуда. Можем и всю их семью разместить. Винсенцио! — Снова оглянулся на приятеля, на итальянском пригласил его за стол. Лотар обомлел на миг и смирно вернулся к еде. — Винсенцио, вот, на сей раз в одиночку прилетел. Жена не согласилась к нему присоединиться, хозяйствует в семейном трактире с сынишкой. Пятый год ему пошёл...       "Отец небесный" перетекло в зудящее "перке?!" и театральное негодование, от которого Корнель пуще развеселился.       Всерьёз Лотар был не способен разозлиться на брата, что бы ни произошло. Они выросли под одной крышей, в общей комнате, но сами по себе и не успели друг другу надоесть — и по смерти отца им не грозил делёж наследства. Корнель упрашивал Лотара обосноваться в родительском доме, автоматически отошедшем ему, младшему сыну, но тот ворчал: "Не ослушаюсь его приказа. В банке должны были заваляться деньги на моём счету, заимею квартиру поближе к центру". "После Рождества!" — заклинал его Корнель.       Лотар дурачился как в детстве, и в доброе подражание брату кисти сжимались в тюльпанчики, но не в общепринятых значениях, а подчиняясь любой сильной эмоции. Корнель — единственный, на чьи плечи наскакивает Лотар и кого треплет за щёки.       — Плавать ты так и не выучился?       — Нет, моя стихия — воздух. Земля и вода по твоей части.       — А если на воду приземлишься?       — Жир всплывает!       Кантуччини, имбирные коврижки, шоколадные кексы... Хозяин дома уходил утром на службу, а Лотар с невесткой до вечера пекли, взбивали, тушили, замешивали, лепили, просеивали, гремели посудой, трясли сковородку. Корнель после работы приумножал доход кондитерских лавок, приносил домой конфеты, трюфели и мармелад и вовлекался в процесс бесконечной и неустанной готовки.       У Лотара трескалась голова от шумных и эмоциональных рассказов братца — и просила холодного воздуха. Распахивал окно на ночь, и вскоре Корнель в одеяле стучался к нему, умолял не промораживать дом.       — Тебе нечем дышать? — Он двигал ногами взад-вперёд в тапочках, прогревал так шерстяные носки. — Если ты закалённый, в сугробе можешь спать, то я нет!       — Лётчик, посмотрите! На кого в облаках ветер дует?       — Не надо открывать больше.       Они сошлись у распахнутых створок, оба положили руку на оловянный рычажок.       — Когда уеду, закрою! Я тут заплесневею!       — Ты мне угрожаешь?.. Не выйдет! Не придумывай ничего. — Корнель упёрся в раму, не давая сдвинуть. — Не успеешь ни заплесневеть, ни стухнуть.       Они с Терезой встретили Лотара всё такими же бездетными, и поздно было это менять. "Мы с тобой, старики..." — Корнель заводил монолог о себе и брате и поджимал губы: Лотар не постарел — однако сам он с новой властью и новым состоянием воздушных сил сбрил бороду до еле заметных узких усиков, очистил белые круглые щёки. Он снова пилот.       — Ешь, вся твоя. — Корнель попросил накрутить три пиццы из остатков продуктов, и Лотар не заподозрил подвоха, решил, что будет поровну с братом и снохой питаться ими до отказа два-три следующих дня.       — Угу. Корнель...       — М?       — Ты ведь не чистокровный итальянец.       — И что? Мне просто по душе их кухня и культура, а у них принято не делить пиццу между несколькими людьми. Если возможно, то одна пицца на человека, или можно обменяться половинками, чтобы попробовать оба вкуса.       — Корнель! Я не к тому. И ты лётчик.       — Ага.       — Не в обиду говорю, но с твоей итальянской диетой, с ежедневной пастой и с рождественским меню под тобой не взлетит ни один самолёт.       — Не волнуйся, и не таких тренировали, — и пустился в анекдоты о своих учениках и сослуживцах.       Лётчик-испытатель с позывным "Чиабатта" всегда кричал как из кабины аэроплана и будто для того, чтобы хорошо слышать самого себя, тугоухого в силу профессии, и не обижался, когда на него срывали глотку в ответ. Каждая его история — спектакль одного актёра, он дополнял речь плясками коротких мясистых рук, разговаривал жестами, позой и мимикой, и "заткнуть его мог лишь штурвал".       Лотар терпеливо слушал его, жуя маргариту и немного щурясь, когда звук отражался от стен и бил по ушам, и остановил после слов о подготовке к войне.       — Да, что-то не за горами нешуточное. Только никому, что я служебные тайны распространяю!       — Если их не слышно за забором, то порядок.       — Выпущу своих птенцов и полечу за ними сам, жду не дождусь. Я снова в делах наконец-то, с целью в жизни на старости лет!.. Ты чего так на меня смотришь?       — Меня это не устраивает.       — Что?       Лотар отодвинул пиццу. Корнель счёл это за конец его трапезы, утянул кусочек.       — Посмотри, у тебя волосы седые! — Он ущипнул серебряный волосок на темени Корнеля. — Живи не тужи на пенсии ветерана, состарься с женой мирно, в тишине и покое, куда тебе летать?       — Как только восстановили воздушный флот, я отозвался в числе первых, — уныло зачастил Корнель. — Ты во мне не сомневайся, я восстановился на сто двадцать процентов, вон, новобранцев из вермахта учу... А что, — нарушил он повисшее безмолвие, — у тебя плохое предчувствие?       — У меня давно его нет, одни голые факты и статистика.       — Сейчас не Великая война, отпусти это. Знал бы ты, какая сейчас прогрессивная техника!       — Уступи её молодёжи! Или саксонский авиационный корпус заглохнет без тебя?       — Заглохнет, — кивнул тот с набитым ртом, прожевал. — И когда разрешили авиацию, я не прерывал полёты, и многие, как я, сюда вернулись. Я не могу просто так оставить...       Лотар перебил:       — Ты долетаешься до ПВО! Протестую.       — Меня бережёт небо, не волнуйся, — он похлопал по плечу негодующего брата. — Сохранит, как и до этого, могу тебя уверить. Мы быстро закончим, моргнуть не успеешь, руководство не хочет затягивать с заграничными целями. Месяц, два, мы всё сделаем, слетаем туда-сюда — и я дома.       Авиакатастрофа в Польше, блицкриг и, как считал Лотар, лично Геринг в сентябре отлучили штабс-фельдфебеля от службы во имя Германии и разлучили Корнеля и Хлотаря, "двух средневековых рыцарей". Корнелиусу Альбрехту, дотла сгоревшему в металлоломе, не исполнилось шестидесяти одного года. Трудно сказать, кто из родных горевал больше: вдова без наследников или Лотар, выключивший брата из жизни в его последние годы.       Внушать что-либо Корнелю в августе, в последние мирные дни, удавалось лишь в его доме, с пучком хрустящих спагетти в руках.       — Нет! — вопил Корнель, делал шаг, и Лотар с ухмылкой продолжал их сгибать над кастрюлей кипятка. — Ты меня не любишь!       — Люблю больше всех в мире, поэтому не хочу тебя похоронить.       — Я не пропаду, обещаю! — Он почти не двигал выпрямленными руками. — Ты всегда встретишься со мной на земле, так что не беспокойся. Я тоже люблю тебя.       Лотар не встретил, и никто, кто пытался разобрать чёрную груду железа под Кутно.