Гнев авиации 12.2.

      IV отдел РСХА — жалкий и косный филиал заветной лаборатории имени лотарского наместника, в своих программах бодро марширующий к пропасти со свастиками на знамёнах и с окончательным решением еврейского вопроса на плечах. Там и громкая нетерпимость к чужакам всех сортов, и курс на реванш неоконченных военных операций, там "прорывались" через все безвыходные котлы и сужения крепости Европы до крепости Германии, потому что "через что только не прорывались!"       Лотар относился прохладно на грани с агрессией к этим фанатикам, бывшим офицерам СС в штатском, слепым перед неумолимым роком германцев и полновластно губившим его человеческий ресурс; кое-как любезничал с теми, кто заслуживает его симпатии; кое-кому угрожал переводом в айнзацгруппу, в прифронтовое пекло Оста.       Черты национальной внешности, характера, и мышления никого, кроме него, не заботили. Он использовал свободы ради личной выгоды, шагал в ногу с нацизмом в достижении общих целей, в какой мере это позволительно, а в прочих — ровно настольно, чтобы единомышленники не распознали в нём смутьяна. Не долго верёвке виться, его вызвали к начальству.       "Вы хотите участвовать в ликвидации евреев, но ваше обращение с ними вызывает большие сомнения... Злоупотребляете доступом в частные дома и переписки, всеми привилегиями тайной полиции, чтобы путаться с евреями! Они вас окрутили, и вы принимаете это как должное!.. Шпионаж? Чем увенчается ваш шпионаж, можно узнать? — Комиссар не дал ему открыть рот: — Их имена, адреса, семейные положения, места работы нам уже известны. Что ещё?"       Лотар промолчал.       "Ни слова больше про еврейский вопрос! — прошипел комиссар. — С меня снимут голову за ваши хитрости. Подавайте на увольнение, пока я лично с вами не разделался".       "Попытайтесь".       Глаза комиссара округлились. Голубоглазый узколицый инспектор напротив него, судя по паспорту, семидесяти трёх лет, которому внешне не дать и сорока — как знать, хорошо сохранился бы и после автоматной очереди в упор.       "Клянусь, — он вернул самообладание, — что вы однажды закончите как ваши драгоценные паразиты".       Молчание.       "Я приложу к этому руку и ни о чём не пожалею. Свободны!"       "Свободны" означало не отпущение грехов и возвращение к сегодняшним рабочим обязанностям. Это приказ очистить рабочее место и провалиться куда подальше. Писать заявление об уходе не стоит труда. Лотар подписал ордер на обыск собственной квартиры, защитный арест, поездку в Польшу или Литву вслед за внутренними врагами. Он чурался трёх вещей в мире: неправомерных приказов, гильотины — и крематория, после которого его прах не сольётся воедино. Надеялся и после захвата Берлина сохранить имя Лотара, подделкой документов не довести до бюрократического кавардака... "Свободны" означало "ждите пешек Литценберга из А4, стол не накрывайте, чемоданы навыворот".       Не Лотар ли мысленно аплодировал, когда захваченный Паулюс на всю Германию вещал о её скором проигрыше? Перехватывал руку, избивавшую неповинного жида в допросной, как будто присматривал раба не по чину? Не он ли ворковал с соседями убившегося еврея, с неоднозначной ухмылкой провожал их за границу и описывал пожитки, ещё не успевшие быть "унаследованными", расхищал и, вычитанные от корки до корки, сдавал Рейху, как и положено? Атаковал лишь тех евреев, которые плюют на распоряжения, закладывал тех, кто не держал языка за зубами вне круга доверенных лиц, и тем извинял двуличие самому себе.       После тридцать девятого и на всю Вторую мировую его покинули радость и смех. Бойкот Астрид не усугубил мрак, но отрезал его и от ясного, счастливого будущего — созерцания нового Ренессанса с того края света и в компании умной и благонравной фрёкен. Германия катится в преисподнюю, и притворным рачением в еврейском отделе Лотару не приблизить и не отдалить катастрофу. Мир дрезденских иудеев сужается и сужается, скоро Лотар выучит их имена и адреса, и это будет напрасно. Их выпроводят в ближайшие дни, наскоро и одним приказом, если сослуживцы Лотара идейно не разгромят их всех под дурманом полномочий.       Весь штат местного гестапо — и каратели в том числе — для него, старика и имперского медведя, малыши, позволяющие себе нелестные догадки о его личности. Где безвинный слух, там и донос, а Лотару не следовало бы умирать в родном городе.       Коновал, ловец чумных собак на досуге, и стряпуха без звания СС, не идущая по головам, потому что "даром проломит шлемы и черепа под собой". Известный вдовец и одиночка, что жестоко платил за остроты, за "мёртвую бабу" и "щенят". Своевольный брюнет, что смеет радеть за чистоту крови, помнит Вильгельма II не как настенный портрет, не выглядит недоедающим, тихо огрызается на пустословия. Ветеран Первой мировой, а ныне уклонист, не нюхавший пороха или первитина за шесть лет, но который, отведав танкового шоколада, заменил бы дивизию как невменяемый и самоотверженный до самоубийства боец, передушил мирное и вооружённое население как куриц, не потратив ни пфеннига. Отпетый трезвенник, который равно не впадал в табачную зависимость и отвергал религиозные запреты на этот счёт. Бесстрастный и с тем вспыльчивый, с личным достоинством, склонный к выкрикам, рукоприкладствам, нападкам на зубоскалов, с виду параноик, что прячет от Рейха ужасные деяния и постоянно бежит от совести либо невидимого шершня.       Он, когда вернулся в Дрезден, не обратился к знакомому хирургу, ожидая, что ему всадят новые пули промеж рёбер, и это случилось. Доставка продуктов к Паннирам задержалась до ночи, вслед за брехавшей Дарлой через пятьдесят метров пал её хозяин. Съёмная квартира, работа, партбилет, семидесятилетняя история — всё погибло.       Лотар растёкся в луже крови, уткнулся в рукава пальто, но Корнель явился и будто отодвинул гестаповцев, окружавших труп. "Как же так..." — произнёс во мраке. Пока Лотара прижимало к сырому асфальту в окружении рассыпанных грязных овощей и длинных ног, вращало в одуряющей карусели, братец, турист в мире живых, прекрасно себя чувствовал, грустно улыбался, не валился набок, к стене центрифуги. Лотар перхал кровью, пока ещё двигался с пробитой спиной и поясницей, неведомым образом ощущал мягкую ладонь брата на темени — тот делал вид, призрак, что придерживает волосы. Не успели обсудить, почему и откуда снизошёл Корнель, сожалеет ли он, что иноверец Хлотарь никогда с ним не воссоединится.       Убийцы отчитались начальству, но не хозяйке квартиры. Лотара вычёркивали из гестапо, из абонемента библиотеки и почты, но госпожа Шуберт приветливо откликнулась арендатору на том конце телефонного провода. Никто не успел донести до её сведения, что Лотар убит, однако банковский счёт заблокирован, уже пошёл отчёт дней тунеядства и неприкаянности, и мертвецу остаются считанные дни в тёплых комнатах, без долгов — с холодильником, набитым костями, органами и мясом.       Он скормил останки Линднера-Бауэра поровну соседской семье и бродячим псам, организовал их трапезу как расправу над отщепенцем клана и украсил нечёсаной шерстью Дарлы, закопанной там же неподалёку, в мёрзлой почве со снегом. Этой зимой престарелая овчарка еле двигалась, быстро насыщалась костями и жилами Линднера-Бауэра и всё неохотнее собирала их по всей квартире в кучку. Её припасами Лотар тоже отпотчевал дворняг, иначе гниль его выдаст — городские легенды ждать себя не заставят, но ему не нравилось прозвище людоеда.       Иронично, труп ничто не задерживало дома, он днём и ночью призраком шатался по Дрездену, барахтался на уровне живых. Он исключён из города и государства, ему не принесут пенсию, семидесятидвухлетнему. Мертвецы не знают денег, они ни к чему. Без морали гражданина с паспортом он безнаказанный варвар как с удостоверением гестапо; творить чертовщину в маргинальные дни вполне в его духе. Он крал и безвозмездно, без меры передавал Паннирам на скорое уничтожение, им нужнее. Не брал сверх необходимого, устраивал разгул своеволия не до поджогов и не до мести тем, кто навредил Лотару до тридцатых годов — вкушал извращённую свободу в таком почтенном возрасте, что без слёз не взглянуть.       Он вступил в партию в июле сорокового, и номер его партбилета устремился в бесконечность. Тем почудился предателем, что на фоне вот-вот совершеннолетнего молодняка из гитлерюгенда он походил на ископаемое, которое как будто сомневалось во власти, пока необоримые обстоятельства не вынудили подчиниться. Те, кто приметил бы в его завидной наружности след юношеского мистицизма, слишком стары, чтобы помнить деятельного офицера, повара и отца двух детей, и то Лотару на пользу.       Он убился в расцвете сил и сохранится таким до Страшного суда — и что ж отдал взамен? Никто ему до сих пор не ответил; ещё рано подводить итоги и платить по счетам.       Он шагал мимо столовых, библиотек, глухих задворок, и ему больше не мерещились охотники за предателями, за "еврейскими прислужниками". Да, Лотар прослыл их шпионом, потакателем, слугой их племени, но никогда не ляжет под иглу еврея, "медицинского работника". До лишения их апробаций в тридцать восьмом отгораживался шприцами, орал "Прочь!.. Не подходи! и унесёшь кровь в себе, не заставляй марать руки!"       Он даром не обходил исторический центр, по старой памяти прогуливался мимо домов со звёздами, с табличками и надписями "Jude". Дети прятались в сугробы, дёргали мам за юбки — где видано, чтобы Лотар освобождался раньше восьми, не задавал вопросов о жизни и планах, не навязывался с планшетом и карандашом, мчался вдаль без оглядок, колючих прищуров, остановок. Чего таить, все грязнокровки погибнут, в лучшем случае от пули надсмотрщиков.       Прекрасная погода вечером тринадцатого февраля, небо с полудня прояснилось — не к добру. Снегопад заглушал гудки и перестук на железной дороге, звон на трамвайных путях, радостный детский визг — а теперь над городом что-то постоянно мерцало, от горизонта эхом разливался обыденный гул. Над головой узкие стеклянные балконы, каменные плющи, купидоны, карнизы с пышными венцами, завитки, стебли и статуэтки в любой маломальской нише, где хватало стены на фасадах. Колонны и арки всюду, где им сумели отвести место.       "Боевые порядки самолётов-бомбардировщиков совершают беспокоящий налёт по кругу... Первая волна боевых порядков тяжёлых бомбардировщиков находится... Они идут курсом восток-север-восток".       Город был относительно спокоен, надеялся, что это ложная тревога, и сбился со счёта, какая.       Что из этого Лотар слышал впервые? Названия городских районов в данной последовательности, их курс. Раньше — удары по сортировочным станциям на периферии, не такое ошеломительное число раненых, как в иных землях. Дрезден, казалось всем, неприкосновенен, незначим с точки зрения войны, орда беженцев оттеняет перемещённые ведомства Берлина, противовоздушную оборону давным-давно вывезли к фронту за ненадобностью здесь. Дрезден станет новой столицей среди выжженных и переполненных трупами окраинных городов — на это надеялись в заголовках газет.       Дела шли наисквернейшим образом. Лотар наслышан о приказе депортировать из Дрездена последних евреев, семьдесят штук, по большей части супругов немцев и немцев-полукровок, к евреям всецело приравненных. Ему неотвязно чудилось, что с дрезденскими особями погубят и всех германских в тех гетто, которые ещё не захвачены и не разобраны по брускам и человеческим волоскам. Смешило, как буква закона переписывала генеалогию и назначала людям их корни, и Лотар логически предполагал шанс обратного перевоплощения. Как показал опыт "личных евреев" верхушки, такое ещё как возможно и допустимо.       И куда их эвакуируют? — гадал он и бродил по окрестностям Пирнайше-штрассе. Известно, что в когти Советам, жрущим лагерь за лагерем, крепость за крепостью.       Взревела сирена. В Дрездене ярко как в солнечный день. Солдаты в казармах, свидетели полевых и гражданских налётов, верно, истолковали бы этот небесный символ. Если заставят сойти в подвалы, Лотар может не сходить.       "Внимание, внимание, внимание! После первых заходов крупное соединение вражеских бомбардировщиков изменило курс… Населению предписано немедленно проследовать в подвалы и погреба. Полиции дано указание арестовывать всех тех, кто остаётся на открытых местах".       Лотар не полиция, арестован будет он.       Крепнущий свист его не обманет. Он бросился куда глаза глядят, и хлопнула первая бомба; фальстарт.       Улицы и площади опустели от ночных работяг, никто не кричал от того и сего. В рот и глаза летела сорванная краска, на голову — черепица и оконные рамы. Стекло совсем неслышно звенело и раскалывалось, хрустело под сапогами, уводило ноги и ждало незащищённых объятий.       Бабахало на подлёте и падало, не разрываясь, с такой силой, что от града рухнули бы мосты и провалились жилые комнаты. Лотар на Зигель-штрассе, запертый с трёх сторон. К югу упорно и с нехилым разбросом терроризируют Большой сад, на западе — усердно бомбимый центр, на севере — ненадёжный Каролабрюке и Новый город, оазис у преисподней. Где хотел укрыться, дорогу туда завалило обломками крыш, предметами мебели и быта. Сновать в переулках крысой ещё опаснее: там от рухляди никакой защиты и аварийных лазеек.       Ударные волны от фугасов били по ушам и рёбрам, швыряли Лотара на грязь от вмиг растаявшего снега. Сдавалось, что кровь из лопнувших органов свободно плещется в нём, как в мешке, и вольготно стекает из разбитого лба, с по́том и бурыми комьями умывала иссечённое лицо. Шапку унесло неизвестно куда, прочь от растрёпанных волос. Лотар содрогался и чуть не вопил от каждого взрыва поблизости как мальчишка. Один на изломанной улице, ещё находил силы и повод ковылять восвояси от шторма, апогей которого впереди. Ветер прибивал его к тротуарам и стенам, он косился на низко планирующую и рокочущую авиацию, оружие божьего возмездия, и считал напраслиной грозить им кулаком, что-то гаркать. Кружатся как стервятники, не оставляют в покое Гроссергартен, не намерены сберечь в нём ни одну тропинку. Если ломать и уродовать безвинный город, то до последней торговой палатки и клумбы, до последнего деревца, ребёнка и живого существа.       Щедро взбитый в мусоре, на себя не похожий, Лотар хватался за рельсы и либо крепко держался как когтями, либо заслонялся от тряпиц и камней, с высоты мостовой напоминавшими горные валуны. Гремело, куда ни поверни звенящие уши; пахло оседавшим газом… и гарью. Лотар прочистил глаза: Дрезден полыхнул. Вспышки и разрывы бомб затерялись в слитном грохоте и огне, проспект — в чёрном дыму.       Лотар не сдвинется, и его раскрошит чердачная глыба. Прочь! туда, где его так же засыплет, как углями копчёную сёмгу.       Забиться щенком в развалины мешал ещё не угасший инстинкт самосохранения. Свежая кожа могла не пробиться через окостенелый уголь, оторванную голову или конечность никто не приложит к запечённому туловищу.       Счёт на секунды, и каждая как час. Ветер усиливался, ноги до колен заносило пеплом и сажей, и чуть к сапогам подбирались лижущие языки, вскипал ужас. Ничтожное мирское напоминание на кухне в виде раскалённого масла — мало сходного. Лотар прыгал через шевелящиеся рыжие заросли и уносил их тлеющие репьи на пальто, отбивался им от высоких пылающих столбов и вылетал обожжённый с головы до пят, ещё плотнее ими объятый и обласканный. Всюду огонь, и спасения от него нет. Сирены заткнулись.       Зыбкие колосья пригибались под натиском фугасного урагана. Так часто разрывало воздух над Лотаром, глаза так проедали копоть и разнокалиберная пыль, лёгкие так забиты горьким чадом и так сожжена глотка, внутри его грызла заживо такая боль, что нечего и подниматься, вслепую скрести по напалму. Его прокатило по жгучему ковру, и он вскочил куропаткой не сразу. Решил, что не встанет, его вспухшие ладони приварятся к мостовой, и на него скинут бомбу, упадёт вечное небо.       За семьдесят лет сознательной жизни плакал только от лука, и теперь — от сора в глазах, как будто скорбел по уничтоженному фатерлянду, будто Лотару до сих пор небезразлично, что происходило вокруг. Чей пронзительный шум прижимал его ничком, в каких ещё районах ад прорвался на землю, сколько бомб лежало около него и стерегло подходящий миг, чтобы Лотар разлетелся от их синхронного залпа на тысячи влажных кусочков... До какой, чёрт побери, улицы он добрался, как далек ближайший от него бункер.       Понизу яркая сверкающая рябь и фосфор. Сверху — непроглядный смог, бомбардировщики. Вдалеке — будто бы тени, люди, не нашедшие уголка в погребе и которым он больше не нужен. Лотар убеждён был, что это не замученные им души, которые утянут его в пожар. Они прятались от огня, не в нём, и так выманили бы палача в нетронутое местечко, через проломы да в пригород.       Корнель оттащил его за опалённый ворот свитера как павшего алкоголика из грязи — или это Лотара отбросило в очередной раз. "Отстань! Всё кончено!" — Лотар заорал ему, кашляя, и захлебнулся в жаре, не перекричал вой шторма.       — Хлоти!.. — Братец улыбался ему, кротко, вдохновляюще. — Соберись немедленно!       — Незачем жить, отстань! Дай сдохнуть!       — Успеешь. Места не приготовлено! Прячься, пока можешь! Дай помогу!       — Пошёл!..       — Поднимайся!       Корнель таял в дыму и подступавшем прибое пламени, но окончательно не потухал, здоровый и невредимый. Подошвы липли к мостовой, к раскалённым и взрытым булыжникам, Лотар валялся, жмурился, но сквозь веки, во всполохах ещё наблюдал Корнеля — что станется с истинным выходцем с того света?..       Не такого Прометея они ожидали.       Дым и одуряющие хлопки не поглотили ничьего "Иэ-э-эх!", но Лотар в чужом подвале. Человек-факел с нарывающими сырыми лохмотьями вместо лица и рук, не полностью уверенный, жив ли на самом деле. Едва не выплюнул лёгкие от рези, когда его уронили и поволокли туда-сюда, и забылся, миновав предсмертные муки.       Смерть с тяжёлыми вздохами пинала его и вытряхивала проданную душу. Корнель рассказывал, что имел в виду под "места не приготовлено", но Лотар игнорировал — переспросит, когда очнётся. Слабовидящий и зарёванный, он не слышал ничего, что не есть его ожоги, отторгающие кожу и влекущие к оголённой плоти все слабейшие воздушные потоки. Не слышал одежды на себе, сатанинского пекла в бомбоубежище, запаха жжёных волос и тканей, толкотню и возню, роптания, но не всеобщий ужас. Валялся в углу без стонов, не корчился, дерущим кашлем сообщал женщинам и детям, что медицинская помощь ему пока не лишняя. "Дайте ему отмучиться, он безнадёжен", — шептали сёстрам и жёнам. Лотар ждал, когда его, паразита, добьют или выкинут в огромный костёр за дверью, чтобы не расходовал их кислород. Когда смаргивал мутные и солёные капли, видел знойные сияющие кущи и как перед ним падали и рассыпались на колючие щепки стропила. Бессмертный, от животного страха он не отвык.       Уцелевшие клочки волос промокли в поту, и зачесалась вся голова. Во рту солоноватый привкус, лоб накрепко стянут свернувшейся кровью как бинтом, губы потрескались, слёзы размыли сукровицу и раздражили чумазое мясо на носу и щеках.       За колючим песком подвальный мрак выглядел гуще и зловеще. Невыносимо душно и жарко, кругом не так много галдят, как в минуту его появления — бетонные стены не трясутся, штукатурка не сыплется инеем на страдальцев. "Провалиться этому Мучманну, вентиляция ни к чёрту, мы задохнёмся!" Кто-то истерично молился во весь голос и получал затрещины. Кого-то заставили смочить тряпку водой из пожарного ведра и обозвали курицей. Людей, сотни раз подготовленных ночными сиренами, застали врасплох, но они успокаивались наконец, мечтали попасть в деревни или Нойштадт в минуты тишины. Чем тише на поверхности, тем громче под землёй. Люди зашелестели, впустили и выпустили перебежчиков с соседних проспектов, вынырнули сами, и их подхватил смерч, выкинул в бурлящий хоровод. "Поздно спохватились, замрите!" — стегнуло Лотара по ушам.       Свистнули несколько бомб и оглушительно лопнули над потолком. На пленного американца бросались с криками, и он отбрехивался на ломаном хохдойче, почти ложился у выхода и цеплялся за ступеньки, обозревая происходящее и рассказывая о нём.       Наверху пировал огонь, выдавливал горожан из хлипких прибежищ, из щелей, окон и балконов, и торопился погубить их до единого, отнять всё: воздух, имущество, жизненные силы. И его одолел ветер, не менее могущественный, с рёвом протащил по руинам. То, что не смогли раздробить фугасы, без передышки колотило и стучало, носилось с треском и зычным грохотом. Загудели самолёты, и шторм усложнился их снарядами, летевшими не по заданной траектории. Куда целились пилоты, куда их дважды направляло командование, никто не мог предугадать; разрушать уже нечего.       Сплошная буря пламени и дыма, печь Аушвица за приотворённой дверью. Огонь взлетал к небу, стелился, затекал на лестницу и вниз, плясал как вереница ведьм в Вальпургиеву ночь и отскакивал, приглашал на дьявольский канкан, утаскивал силой.       Американец завыл, отпрыгнул от раскалённой дверной ручки, и вакуум поглотил его. Удержаться за обломки дома, чьё-то обугленное тело и нырнуть обратно не вышло бы: всё, что не горело, нагревалось и плавилось, и что живое и неживое дотрагивалось до них, прикипало навек. Вопли быстро утонули в стихии, и никто не осмелился подобраться к двери и захлопнуть её, подпереть коляской, чемоданами, неподвижным Лотаром. Его боль утихала, как и дыхание, частые вздохи сквозь зубы и клокочущие хрипы, и острота свежих воспоминаний.       Он опять проваливался в небытие, а пятьдесят человек в тесном помещении с ним встречали преждевременную смерть. Прижимались к стене напротив огненных струй на пороге, обмякали, пока ползли и заключали родных в объятья, и засыпали. Лучшая смерть в эту ночь — от удушья, так Лотар быстрее восстановится. Он поблагодарил бы судьбу не за неожиданную смерть, а за меньшие повреждения. Впору ему промыть глаза и осмотреться, чьи карманы стоит опустошить и на чьи средства протянуть первое время, когда полиции не до казней мародёров, но и его сморило. Кто проснётся и проникнет под упавшее небо, кроме него, что за небывальщина...       Вместо неба густая жёлто-коричневая завеса, блеск высоких огненных столбов как маяки в плотном тумане — или посадочные огни для победоносных военно-воздушных сил. Кто дал разрешение на убой: британцы, Штаты? Советский Союз? Площадки на верхних этажах некоторых жилых зданий-счастливцев расчищены ураганом и фугасами, открыты для их вертолётов. Лотар встретит их, спросит, в чём их выгода.       Нет смысла реставрировать и воссоздавать по памяти архитектуру, думал он, сердцевины Дрездена больше не существует. Он шёл наугад по обезображенным улицам мимо костяков зданий, безликих, обглоданных и мёртвых. Камни крошились под его весом и угрожали его сапогам докрасна разогретым нутром. Локоны не отросли до исходной длины, и знающие спутали бы Лотара с убранным Вернером Шульцем. На нём не свитер с высоким горлом и брюки, а потёртое дырявое рубище, как на местном силезце. Не озябнет и полностью голый, но эти Помпеи когда-то потухнут, снова выпадет снег и заиграет весенний холодок. Какую верхнюю одежду Лотар ни стянет с угоревшего мертвеца, на чём угодно унесёт въедливую и тошнотворную гарь.       Он проснулся в зловонии и жаре среди преющих трупов. Хватит ли противогазов добровольческим отрядам, большой вопрос. Короста слезала со щёк и подбородка, кожа сходила под нагретым железным кольцом, грязные слёзы текли в покоробленную почву, в воронки от снарядов.       Исторический центр выжжен до тротуаров. На тех, кто вчера спрашивал у господина Мейендорфа дорогу, ворочал мешки на фабрике, помогал беженцам на вокзале и в госпиталях, Лотар натыкался только в его области, которую армада бомбардировщиков не выбрала первоначальной целью. Безымянные и нагие сморщенные головешки налипли друг на друга и на останки Дрездена там, где их догнал неразборчивый и жестокий вихрь. Разорванные на мелкие клочья, частично похороненные под насыпями и блоками песчаника, вразнобой и густо разложенные на открытой местности — где могло распластать и развеять Лотара. Он с уважением огибал и переступал их, не задевал понапрасну. С них ничего не взять, драгоценности, валюты и плоть сварились в нерасчленимый комок.       Пустые глазницы витрин и квартир проводили Лотара до Гроссергартена, его искалеченных поясов. Удивился зрелищу на Матильден-штрассе: его дом снесён не полностью, первый этаж погребён под тремя рухнувшими, стены напомнили коробку со строительными отходами.       Ураган не прокатился насквозь по внутреннему двору-тупику и не выкорчевал липы с корнем. Судьба здешнего бомбоубежища Лотара мало занимала, как и судьбы соседей. О тех напомнили женские стоны, негромкие, но душераздирающие, как может причитать мать над задохнувшимся или раздавленным ребёнком. Лотар постоял, оглянулся и убрался прочь, в Альтштадт. Несчастная Ута.       Когда прояснятся дела и Ута куда-нибудь денется со своей утратой, Лотар вернётся за черновиками писем к Астрид и самими её письмами, его истинным сокровищам. Документальным и научным книгам, которые он запоем читал и перечитывал, подолгу разыскивал, складывал на полках в два ряда, грош цена на рынке.       Горизонт тихо гудел, как будто отражал ночное эхо, не унималась пальба из двустволок, и Лотар пригибался, поджидал случайную пулю. У него затрещала голова: довольно. Ничего не стоит ему впасть в гнев и добить этих выживших, которые назло могильной тишине и покою дразнят его служилые нервы. По искорёженным аллеям и бульварам, между зубьев фундаментов, у подножий сыпучих гор вслед за Лотаром бродили животные из зоопарка, где он проходил учебную практику — где принимал роды у обезьянок, кормил львов, зебр и лам. Он помнил в морды некоторых зверей, живых и мёртвых, наблюдал за грифами, которым одно удовольствие парить над свалкой мяса, ковырять его клювами и когтями, пока муравьи-военнопленные не добрались до их пищи.       Очевидец конца света перешагивал трупы, преодолевал условный Дрезден поперёк его пылающих улиц, через бреши в стенах, карабкался горным козлом по руинам, открытым всем ветрам, по тлеющим углям, сплавам рыцарей, ангелов и нимф. Не жаждал натолкнуться на недобитых инвалидов, на прежних коллег. Военнопленных привели разгружать проходы и увели ни с чем. Беззвучно приплыл народ из Нового города и стал разыскивать домочадцев и знакомых — и не посмел дотронуться до исковерканных сушёных брёвен, смести родной прах веником в урну.       Хрупнул булыжник под чьим-то тяжёлым побелённым сапогом, и зашуршали сухие крошки.       Эсэсовец с охотничьим ружьём застыл. Он таращился на господина Мейендорфа, чья спина помнила обе пробоины, носила обе пули. В его фигуре предсказуемо обнаружили не воскресшего Спасителя. Два спаянных дула подрагивали в чистых и блестящих руках, вяло клонились к пеплу.       — Не поможет, — хмуро отчеканил Лотар. — Не расходуй патроны.       — Ты... Почему?! — и выстрелил. Мимо, лишь встряхнул воздух и сердце Лотара. Перезаряжая, не умолкал: — Выродок... Тебе серебряные подавай! Забыл, что тебя прикончили неделю назад?       — Угу.       — Дрезден оплакивал, а?       Лотар ногтем смахнул белые разводы со щёк. Глубокий треск у горизонта раскатился по больному и ветхому миру, следующая партия истребителей захлопала в ядовитых густых тучах. Блеснули синие звёздочки...       — Господин Кёлер!       — Чего ещё? — Он вскинул ружьё.       — Беги отсюда!       — А?..       — Убирайся, они всё сделают...!       "..за тебя!" Очередь из пулемётов, как строчка швейной машинки, застрекотала над Эльбой и за городом, гулкие оранжевые залпы в полумраке на пару секунд отвлекли господина Кёлера от многократного мертвеца. Боль не зажимала Лотара в тиски, но драться, овладевать стволом и патронами он не торопился. Он бросился с захламлённого пустыря в укрытие, и оттуда — домой, кто бы там ни завывал... Снаряды ружья, показалось его затылку, обогнали звук.       Занавес отсёк от его ушей свист зажигательных бомб над бывшей Вилсдруффер-штрассе, отчаянный галоп стрелка из-под истребителей, крик агонии от десятка осколочных ран — и вопль Дрездена, недобитого и крайне возмущённого. Здесь тлеет жизнь на окраинах, не сегодня завтра растечётся по центру, и пробьёт час Лотару влиться в их содружество беспомощных голодранцев. Прирождённых господ, если им угодно.       Забрезжил лучик во тьме человеческих жалоб, обломков и тухлых обугленных тел: доставили письмо от Астрид. Свежее, февральское, невесть на какой почтамт. Не Лотар его забирал.       — Господин Мейендорф! Нет! Я письмецо... вам... Его чуть не утилизировали, я отбил.       Лотар отвёл нож от его горла и отлетел в угол с помятым конвертом; вчитался и больше не слушал гостя.       Катастрофа, созревшая за несколько минут, верно, настигла секретаря Отто в укреплённом бункере гестапо по его новому адресу. Растёртое и пухлое лицо его не было столь запыленным и безмятежным, как у Лотара. Тот с первым вдохом изрядно наелся пепла, крупиц песчаника и стекла и который день активно разыскивал воду, а отыскав, не определился бы, на что её сначала потратить: на утоление жажды или на мыльно-рыльные процедуры. Отыскал кортик в пригороде, в не тронутом бомбами и штормом, но опустевшем частном доме, наточил и им кое-как брился, ровнял проплешины, орудовал как собственным.       — Вы почему тут один? — пробормотал Отто и вытер заложенный нос, неспособный отвлечь бывшего начальника от округлых баварских строчек. — Мы собираемся у моста Мордгрунд, все, кто выжил, и ждём машины с продовольствием, теперь им ничего не помешает доехать. Вы с нами?       Его обожгли лютым презрением.       — Проваливай!       — Нет, меня не подослали! Я сам по себе.       — Я числюсь мёртвым, мне не место в вашем убежище.       — Почему? К вам приходили из А4?       — Да, но я был не дома. — Лотар заметался, не нашёл, на чём и чем написать ответ, чуть не попросил карандаш. — Много людей выследили?       — Совсем нет. Кто не пришёл на работу, либо жил в Старом городе и угорел прошлой ночью... либо слишком занят домом и семьёй. У Хедрика — слышали, может — жену с маленькой дочкой ураганом через три улицы прокатило и к стене приварило как статуи. Не успели до моста добраться.       — У Майера?       — Да. Дом его стоит, внутри выгоревший, конечно, до самых верхних лампочек, а в нём никого, не успели сбежать...       "Туда их всех", — Лотар промолчал. Дождь посыпался на город из тёмного непроницаемого купола, робко застучал по щетинистому темени, промыл сокровища на столике из цельных кирпичей и блоков — в основном перевёрнутые миски, кастрюли и столовые приборы. Ничем этим Лотар по известным причинам не пользовался, ждал подарка судьбы в виде осадков — но более прозрачных и обильных, разумеется.       "Дождь накрапывает? Дождь, у нас!" — восхитился гнусавый Отто, и Лотара покоробило: он ещё здесь. Чего он ждёт, захотелось спросить. Этим и возобновил без ехидства и язв самую натянутую беседу за последние дни, пряча драгоценный листок за пазуху не своего пальто.       — Ничего не жду. Мне некуда податься, вот и гуляю без поручений.       — Обратно в Хемниц?       — Вчера бомбили мой Хемниц! — Отто не обрадовался тому, что наконец захватил его пристальное внимание. — Беженцы подались туда на вокзал после нашего, взд... вдре-бе-зги раз-збитого — и они атаковали их в Хемнице! Чтоб их, неладных. Чего они достигли у нас, чтобы перекинуться на Хемниц? Здесь замечательная погода была, хоть генштаб сноси, хоть что. Почему они на Большой сад взъелись, на жилые кварталы?.. Крови захотели! Наши заводы не задеты, ну, почти не задеты. Не в них целились. Вагоны сорвало с путей не их бомбами, а ураганом. А если им надо было боеприпасы разметать, то знали бы, что они не на пассажирском сортируются, чёрт, чёрт, чёрт...       Лотар не спешил его успокаивать. Он поднимал посуду над собой, как будто так она соберёт больше бесплатной и ничейной воды, чтобы чем-нибудь отфильтровать сор, парящие клочки чеков, записок и документов.       — Нелюди они после этого?!       — Нелюди.       — Это полный абсурд. И мысли нельзя допустить, что британцы атаковали не мирное население! Пожарный расчёт весь погорел у Эльбы, не успел людей вывести через водные коридоры, как это сделали в Гамбурге. Во второй рейд всех разметало, все не выжили, — он высморкался. — Помяните моё слово, об их терроризме напишут в "Рейхе" и вся Германия затрубит!.. Ох, если подумать, насморк — это спасение, дышать невозможно... Господин Мейендорф! — Хвала Всевышнему, он мигом отвык от "господина инспектора", и Лотару не пришлось его постоянно одёргивать. — Господин Мейендорф, вы потеряли кого-нибудь?       — Без понятия.       — И не интересуетесь?       — Мертвецам это ни к чему.       — Встретили бы их среди мертвецов, тьфу, — и покружился ещё по его пристанищу, трём углам многоквартирного дома. — Как, почему вас это не трогает?       Противно было отмахнуться афоризмом типа "Истинное горе безмолвно", и Лотар, задумавшись о своём, не ответил.       — Как вас угораздило спастись, ума не приложу... — и Лотар неминуемо раздражался. — Вы были не в городе?       — Нет, я всё видел. — Он замер, дал себя осмотреть с макушки до пят, Самсона, стриженного наголо, без бровей и ресниц, но вполне живого и ухоженного. — Мне повезло.       — Это не просто удача...       Лотар рассвирепел. Как в кислом облаке вина или коньяка, в шумном пабе, когда со свежей стеклянной розочкой кидался на незнакомцев с острыми языками и взглядами... Отто как не бывало в его форте. Он поскользнулся, убегая, и рукотворный каменный забор обвалился под его подошвами. Кортик снова не напоен горячей кровью.       На плаху бы отвели Лотара, в машину до Брайтенау, на массовое сожжение трупов, ему по боку. Омерзительно то, что ему поставили в вину отсутствие видимого траура. Пожилая сноха его не заботила, "неродной человек" — а Лотару, действительно, не над чем проливать горькие слёзы и блаженно смеяться. Печалиться ему пристало из-за писем Астрид, утопленных в зреющем ливне под завалами дома на Матильден-штрассе, откуда Лотар не сумел их выкорчевать целыми, и только.       Юная Йоргенсен нарушила обет молчания длиной в несколько военных лет. Взволнованная слухами о бомбёжке, она заблуждалась в перечислении и деталях зверств, требовала ответа — его Астрид, которая едва ли помнит голос и внешность Лотара, и только его, дорогая, глупенькая как младшая сестра.       Сердце Хагенсона не залилось уютом и теплом, не сжалось, бессильное перед целомудренной любовью, но свет скорой благодати озарил Дрезден, рассеял тусклые зачатки скорби по сокрушённой крепости.       "Ты всё переврала... Я числюсь здесь мёртвым и не имею повода восстановиться, письма могут возвращать назад или выбрасывать. Если отправишь голубя, заверни посылку в брезент, у нас дожди. Времени у тебя примерно до середины марта... Мой дом разрушен, твои прошлые письма засыпало бетоном и размыло, и это для меня страшнее всех местных трагедий".       Недоставало бумаги и чернил для их насыщенных описаний, для дотошных подробностей трёх налётов и излияния малейших претензий к Астрид.       Лотар находил цель за целью, зачем он до сих пор не расстаётся с прахом бесценной саксонской столицы, забытой дьяволом и богом. Он сблизился с военнопленными, меняя бесхозные и лишние трофеи на искомое, где "бумага" — это плакаты и газеты с чистыми полями и оборотами, а "чернила" — жидкость, стекавшая по надломленной игле как по перу, или угольная щепка.       Когда среди даров бесчисленных невскрытых катакомб обнаружились шнапс и разносолы, Лотар не прикоснулся губами к запретному плоду, взялся спекулировать им за оружие и деньги. Больше денег, ему обеспечивать себя и свою женщину! Астрид не узнает, чем её заочный супруг, безработный погорелец, добывает средства к их будущим путешествиям по свету, если не обнаружит, жительница спокойного Штайра, в них стойкий и многослойный запах смерти.       Жителям фабрик и прежних боен не слаще других, их в назидание водили разрозненным строем мимо дурно пахнущего тлена, который учинили соотечественники без их согласия. Их ловили с алкоголем и посудой, казнили у шершавых стен, голодных и вусмерть пьяных, на глазах у безучастного Лотара, богатевшего день ото дня.       "Кто смеет здесь говорить о судьбе? О мести — возможно, но какая судьба?!" — ругались дрезденцы, распинали гаулейтера на все корки. Сам Лотар не уважал чаехлёбов как следствие Первой мировой и ныне проклинал их пуще Америки, расового отстойника, но не обмолвился бы о наболевшем, точно ощущал за него личную вину, ведь виноват каждый. Он не разделял бунт против рока и Божьего предопределения, ведь переложить ответственность на него — значит признать британцев выразителем его воли, значит поставить их выше немцев и всех людей на белом свете, кто не погиб от взрывов и огня.       От большой скуки он приходил-таки к гнёздам эсэсовцев, к почерневшим челюстям фундаментов с наспех заставленными от сквозняка оконными проёмами. Платяные вешалки из кривых металлических балок у входа создавали видимость, что здесь временно организуют посильный быт. В близлежащих зданиях ещё бесился огонь, и на его осколках, на отпрысках грозного и ненасытного чудовища, офицеры кипятили чай. Костёр постоянно утекал, и они с воплями кидались врассыпную, выбегали за кирпичной крошкой и напарывались на горделивый прямой силуэт. "Приглашения ждёшь, упырь?" — хлестали его, уже не раскачивая Маузерами у носа, не загоняя как дикого зверя.       Обитатели Дрездена и особенно IV отдела РСХА, те, кто с задором отдавал честь впереди Лотара и расшибал ему нос в фанатичном "Хайль!", кто щупал без спроса его книги, скользили теперь по нему ненавидящими взорами. Одни эсэсовцы и гестаповцы боязливо презирали его на почтительном расстоянии, других Лотар доставал из погребов, опухших и взмокших, с налитыми трупными пятнами. Он застал их взросление с первых лет: встречал у детских садов и школ в Республике, готовил их заказы в ресторане, с ними ездил в трамвайных вагонах и толпился на торжественных собраниях — и их волочил за ноги наружу.       Обрушился один из мостов на Нойштадт, и Лотар не искал иных дорог туда. Усопшие в Старом городе влекли к себе подобного им.       Свободная и жизнеспособная рабочая сила, он кроме поимки невзрачных птиц с конвертами и сочинением эссе расчищал улицы от мусора, точил ножи, соскабливал ржавчину и наросты с чужих сокровищ. Днём и ночью заматывался влажным лоскутом и спускался в подвалы; проникал с одолженными фонариками в загазованные и глубокие укрытия, в какие военнопленные не смели и шагу ступить. Спотыкался о расплавленные кухонные приблуды, коляски, чемоданы. Жертвы, дети и взрослые, полулежали как будто в крепком сне, но не могли очнуться и пролопотать имя-фамилию спросонья. В некоторых районах не осталось дремлющих, чью кровь не выпил и чьи глаза не растопил бы жар. Облезшие и липкие кости, колтуны соломенных скальпов хрустели и сминались, как плотный зыбучий песок с чавканьем впитывали в себя подошвы, расшатывали Лотара. Он не отрезал карманы и не изучал под светлым небом, что быстро и вызывающе; на скорую руку обносил их, доставал трупы и клал на ступеньки, у самых дверей.       Его подчас тоже выносили, удушенного. Оставались за кадром визгливые просьбы не сжигать друга добровольцев, не сбрасывать назад к угару, на рассыпанную хлорную известь, и не осквернять, а похоронить хотя б за чертой кладбища как отлучённого. Раз пять Лотара оплакивали в разных отрядах и через день встречали на ногах бодрого и с похищенными кладами в розницу. Свежий воздух действовал на него "воистину животворяще, и почему с остальными спящими это не работает?.." Лотар не гнушался ядов, гнили и тифа, не останавливался на том, сколько раз его клали в общий ряд мертвецов и почему ему присваивали серийный номер вместо имени, притчи во языцех — до первого погребального кострища на Альтмаркте.       Он выкапывал в свалках бомбоубежищ то паспорт и лицензии на имя пруссака-врача, невероятно на него похожего, то аккордеон. В его полку служили музыканты-любители, и сам Лотар хотел играть, но наклонностями его генетика обидела. Он выдавил воздух из громоздкой и хлипкой машины, нажал на клавиши, с тяжёлым сердцем вызволил её из душной темноты и сторговал, самый заметный из трофеев. Взял на карандашик во что бы то ни стало выучиться нотной грамоте от Астрид в новой жизни, под чужим именем. В Дрездене он ещё номинальный Лотар Мейендорф, в обращении с женой — Хагенсон без фамилии, в другой точке мира через пару месяцев — Ганс Хорн.       Где Лоти возил братца на санках, где перекидывался снежками и грыз разноцветное мороженое, раскиданы были пёстрые куски в метр-полтора длиной, отбивали аппетит и волю к счастливой жизни. С номерами как ценниками, с именами по документам и памяти как названиями продуктов, взрытые и закопчённые тела, не всегда с головами и четырьмя конечностями, растягивались по тротуару. Не обязанность Лотара проверять наличие пропусков в оцеплённый центр у людей из Нойштадта и деревень — но как только гражданин замедлял шаг, разглядывая штабеля трупов как ярмарочный товар, распознавал в них знакомцев и далее не шевелился, он вмешивался как последняя инстанция.       Обывателей, на груди которых зияли дырочки от сорванной латы, он, чёрный от копоти и сажи, белый от пепла, таскал на тот свет и в обжитую высотку, завернутых в одежду как барахло для стихийного базара. Убирал лиц и арийского происхождения, и беспородных зевак-мигрантов, и тех, кого в бытность криминальинспектором запомнил как евреев. Последним давным-давно запретили курить, пить и всячески портить здоровье, так что за чистоту их организма Лотар ручался. Правда, мускулы суховаты из-за недоедания; стерпится. За две недели до дрезденской бойни людей, погибших в бомбёжку, перестали считать. Евреем больше, евреем меньше.       Огонь не вырывался за стены кирпичной печки, а запах мяса тонул в гари, крепко объявшей Дрезден. Никакого спроса с покойника.       Зачем он будет издыхать в ожидании пайка, когда он волен обеспечить себя пиром во время чумы. К чёрту банальную этику, дрезденцам на всё есть раскаяние и оправдание от кровожадной партии, и "сырьё животного происхождения", допускал Лотар, применимо для любых их нужд, и понятие крайней необходимости им лицеприятный судья.       Николас Брэм Виктор Шмидт, криминалькомиссар B4 отделения гестапо и последний доносчик на Лотара, в будний день застал его в поле зрения, шмыгнул по его пятам, пожелал заговорить с ним, дотронуться — убедиться в его выносливости и добром здравии, как сплетничали в его добровольческом отряде. Лотар чувствовал мирную погоню и не перечил, вёл его раскидистыми городскими садами, мимо рогов арматуры, овитых лозами металлических проводов, в своё жилище как старого друга.       В облагороженных стенах отозвался ленивым "Хайль" и сдержался от пощёчины, что образумила бы комиссара раз навсегда или свела с ума. Тот уставлял на него тонкое дуло Маузера, будто готовился сделать выпад и вонзить его в грудь, и отводил, беззащитный.       "Как тебя победить?" — кричал его взгляд, и комиссар произнёс это вслух.       — Серебряными пулями, говорят, — фыркнул Лотар, кивнул на ёмкости с ароматными ломтями. Он подбивал комиссара к тому же греху, что и Панниров. Комиссар не поверил в то, что Лотар "ловил животных недалеко от снесённой ветклиники или зоопарка, душил и разделывал".       — Не буду это есть!       — Но хотите?..       — В этом ключ твоего бессмертия? — Комиссар срывался на крик. Переступит черту — и не покинет логова каннибала.       — Глупости. Вы пережили бомбёжку без оккультных уловок.       — Я был с Мучманном.       — И как вы смотрите на качество бомбоубежищ? Оборудованы добротно, для спасения людей и не для проформы?...       — Ты не человек!       — Так я не прошёл испытание? — Юмор, погибший в зародыше, отдавал у Лотара едкой отравой.       — Откуда ты черпаешь силы?.. — Комиссар усилием воли не внюхивался, пятился с поднятым Маузером. — От человеческих душ?       — По-вашему, я стою и за авиарейдами, всеми тремя?       — Ни пулями, ни огнём... Сатана за тобой, признайся! — и не услышал ответа. — Или ты будешь жить, пока не выполнишь миссию? В Германии, в Саксонии, здесь? Или на всей земле от нашего лица?..       — Вам она не приглянется.       — Какова она?!       — Я уже казнён за попытку её воплощения.       Комиссар растерялся на пару минут.       По легенде, Лотар пережил всех Мейендорфов. Дрезден — выжженное поле, а дрезденский палач исправен, растоптанная совесть его не мучит. Кто уцелел из его обидчиков, кто стоит на его пути в чистилище?.. Комиссар вздохнул.       — Тебе нужно устранить препятствия?!       Он задрал Маузер к виску. Лотар поражённо уронил: "Что вы имеете в виду?", и тот взбеленился, ни за что не разогнул бы локоть.       — Только если это приблизит твою кончину! Приятного аппетита! — и всколыхнул залпом остовы, обагрил пылевую корку на полу внутренностями своего черепа. Лотар опустился на колено и просидел, пока не сбежались оглушённые люди; доказал, что он не причина самоубийства, на вопрос "Что в тазу?" ответил "Кошатина" и делиться не стал.       Пусть ему, Лотару, будет стыдно? За смерть мужа смуглянки, кареглазого бастарда с коротким носом и низким круглым лбом, от своей руки? Нисколько.       Если бы он спасал пленников, мирных жён и детей от голодной смерти милосердным приглашением на ужин, возникал с деликатесами на толкучке, то осложнил бы лихую репутацию и вызвал пересуды. А вкупе с его уклончивыми небылицами — прямые и пустые обвинения в первобытном дикарстве, когда вокруг уже царил каменный век в полном смысле.       Ничего не располагало к борьбе за существование: полевая кухня, фургоны с медикаментами и едой, бригады медиков забирались в очаг Альтштадта, где неделями не затухал пожар и прохладный ветер разгонял дым вдоль волнующейся Эльбы. Презираемый Рейх заботился о бездомных и нищих гражданах. Грузовики манили и Лотара, в труднейшую годину он размечтался о сахаре, который не мог найти в подземных бетонных печах, но его ни разу не застали в длинной очереди.       И вне её Лотар нарвался на Уту, смутил её запахами сомнительной подпольной кулинарии. Занервничал от её "Всех троих...", но не напал с расспросами, куда она смотрела, почему взрослая Батильда не присмотрела за малютками, и прочими, дал её ресницам высохнуть.       Пули и дробь мешали идти, сгибаться и напрягаться, но Лотар благословлён судьбой тем, что свинец господина Кёлера прошёл навылет и не отравлял мозг. Он не Мессия, он нежить, вычлененная из всемирного механизма — и принимал свою участь сполна. Хватался за всё, что берегло человеческое разумное начало в нём. Где ему ни приходилось обретаться, он обустраивал кухню, готовил и питался культурно, гонял жирных крыс и поддерживал чистоту, насколько это возможно.       Догорающие соседние дома и ступенчатые столбы, их углы, рушились как карточные и поднимали столбы пыли. Стены насквозь просвечивались фарами и продувались, на Лотара и его имущество катились пепельные дожди. Дым кое-где пышно клубился, бурый и кудрявый, но чаще, виляя, рассекался и лился тонкими струйками; тлели последние залежи топлива для печей. На проспектах рычали мотоциклы и гремели повозки-катафалки. В часы кремации от площадей, от массивных решёток тянуло печёным мясом, той же человечиной.       Да, миссия...       Мало кто беспокоился сейчас о вырождении европейцев, момент торжества Гроссдойчланда остался позади, Германию вот-вот раздавят со всех сторон, Тысячелетний рейх изжил себя за двенадцать лет. Лотар — созерцающий мятущийся дух, безвластный очевидец краха собственных надежд, блеснувших в искажённом виде и обещавших развиться в утопию при должном вложении сил. Государство, былая могущественная Германская империя, плавно утрачивает то, ради чего Лотар вызвался жить веками. Ему грозит, кажется, неизбежный и неугасаемый расцвет невыгодных отцовских генов, которые он унесёт в непредсказуемое будущее и от которых не найдёт избавление. Он догадывался, что его Рай не сбудется, как и светлый Эдем со всемирной диктатурой нацизма. Уже через сотню лет внуки внуков спросят, к чему идёт человечество, разрешившее полное равенство и демократию, и Лотар ответит им.       За пазухой — букетик потёртых купюр и письма Астрид. Не сказать что она его единственная опора и истинная вера, но определённо его следующая контрольная точка в бесконечной судьбе. Когда жива его духовная питомица, Лотар для её благоденствия не замкнётся в нигилизме и отчуждении, как не замкнулся ради госпожи Мейендорф и госпожи Паннир. Она молчала, но по-прежнему ждёт его — под окнами квартиры, со скрипкой и перед распахнутым футляром. Навсегда с ним, испокон века и по доброе воле, его Астрид.