Область предания 14.1.

      "Господин, вы в порядке? Вам нужна помощь?"       Незнакомый голос вклинился в сон и Лотар долго не просыпался, но призывы дошли до абсурда и доконали. Лотар разлепил глаза. Перед ним полицейский, а сам он, ватный и со звоном в ушах, лежит на скамье в парке. Без ушедшего тенька половина лица нагрелась, так что скоро слезет кожа, на волосы, рубашку и брюки налетели листья с больных иссохших каштанов.       — Нет, спасибо, — произнёс он как с того света, лениво огляделся. Никто не претендовал на его лавку. Он с трудом вспоминал, как добрался сюда и отключился, как сообразил подложить сумку под голову для удобства и от грабителей.       Густав был прав: ко второй трети двадцать первого века стало невыносимо жить в городах, да и везде, где светит беспощадное и барахлящее солнце. Скольких он сегодня на добровольных началах привёл в себя, любопытно.       Сам Лотар в зной и в любую другую погоду — два разных человека, не одно и то же выносливый и грубый субъект. "Не на то мне даны две ноги, чтобы подламываться!" — твердил он до лет исковерканного климата. Если он не установит дома кондиционер в противоречие политике "зелёных", не оторвёт от сердца и кошелька счёт за электроэнергию, то продолжит валяться от тепловых ударов, одного за другим и вплоть до сумерек. Нашёл оправдание на костылях, если его спросят невзначай по наводке коварного автора: его нашли в озере, куда он прыгнул освежиться прямо в одежде и где его настиг-таки обморок.       Лотар, к своему лёгкому сожалению, ещё не нашёл человека, который не рухнет под его весом, не скинет его запечённую голову с плеча и будет обмахивать тетрадью, пока тот не очнётся. Он справлялся сам как получалось.       Иногда помогал кое-кто из вентиляторного завода, иногда братец. В пограничных состояниях Лотар осознавал, что трепещущий и весёлый Корнель подле него — это фантазия, но доверялся ей, разрешал довести себя до лавки или крытой террасы, если, как сегодня, Рольфа или коллеги по кафедре не было рядом. Появление братца — это не признак хронического помешательства (автору это невыгодно), а лишь предупреждение, что Лотар выходит из строя от жары и духоты в трамвае, на раскалённой улице в чёрной панаме с уточками и без неё.       Корнель не влиял на окружающую среду, как и среда на него, на привидение. Он повисал на поручнях, старший брат здоровался, и люди позади Корнеля оборачивались с недоумением. "А, ты не со мной разговариваешь?" — и Лотар, сложенный вдвое на сиденье, думал: "Дела мои плохи". "Выйди на следующей, давай, я тебя поддержу". Лотар вставал как бы с его поддержкой, как бы с его помощью вставал у дверей, но вагон встряхивало, Лотар ударялся о пол и желал здесь же уснуть. "Ой!.. Хлоти, вставай!"       Следующая остановка — парк, зелёный, преимущественно тенистый, но неотвратимый сон взял реванш там, в его глубине.       Лотар всю дорогу до лавки и забытья общался с братом, не раскрывая рта — и улыбаясь, улыбаясь без конца. Корнель в его мутных глазах свежий усатый и жизнерадостный альпинид в расцвете сил, у которого лишь одно несчастье в загробном мире. "Ну, когда же мы встретимся?.." — и неожиданно сменялось сожалением: "Тебе место не выделено". Коутс во всём угадывал положение друга больше чем полвека назад.       — Я не пьян. Я устал после работы, случайно вздремнул.       — Хорошо, что на этот раз не в озере.       Доктор Мейендорф подскочил. Перед ним тот самый полицейский, что оформлял его протокол в начале нынешнего пути. "Автор надо мной издевается".       — У вас волосы слежались. — Полицейский с усмешкой на себе показал, где именно и под каким углом.       Лотар не озаботился торчащим клочком так, чтобы по дороге включать фронталку и заново его приглаживать, прятать под волнистые пряди. На утренние пары, по благодатной пасмурной погоде, он ушёл без головного убора — так и двигался сейчас к Дрезденскому кладбищу.       Густав с мужем обследовали Цвингер, а Лотар сновал между могилами, надеясь к ночи забрести куда хотел. Раскачивал гвоздичным букетиком перед замшелыми надгробьями, словно дразнясь.       "Ты всегда шла впереди меня, о сердце, днём и ночью".       Живые цветы на могилу супругов Клемпереров, выживших в Холокост и в дрезденской бойне. Как скромный мемориал гонимых филологов, евреев Дрездена, это место упокоения Виктора, доктора университета, где ныне преподаёт Лотар — такого же, как Лотар, свидетеля февраля сорок пятого, кто так же в середине месяца обрёл свободу и сбежал... Спустя пятнадцать лет после смерти Евы нашёл место рядом с ней.       Лотар мог их знать в бытность криминальинспектором, мог обыскивать его скудные пожитки, его жилплощадь в еврейском доме с видом на Каролабрюкке, как он писал в "Записной книжке"... Мог принести еды и табаку за пазухой.       Он изредка отвлекался от тупого созерцания, осматривался. Припаркованный вдали автомобиль, взрослые люди у одной из могил, их маленький ребёнок от скуки прогуливается по рядам, разглядывает пышные венки, ленты с надписями, цветы; похоже, и учится арифметике в последний дошкольный год, высчитывает прожитые года по памятникам.       Знакомые Лотара со школы, ресторана, ветклиники, гестапо не удостоились земли здесь после налёта британцев. Их развеяли по ветру и дыму на Альтмаркте — не его знакомых даже, угли с номерком — или похоронили в той стране, куда они удрали.       При должном старании Лотар найдёт и отца с матерью, но желания никакого. Не ребёнок Ирмы, не господин генерал, а выскочка из "философов" без майсенского конезавода, чинов, хозяйства, жены и своры детишек, внуков и правнуков, — позор Мейендорфов.       Лотар искренне удивлялся, как Фаберы, привлечённые сюда именно архитектурой и историей, не записались на экскурсию по историческому центру Дрездена в первые дни, — но записался вместе с Густавом. Встретился с ним пораньше, чтобы он успел высказать все впечатления от места, которое Лотар последний раз посещал глубоко в детстве.       "Ты трезвый?" — Он аккуратно перебил радостное изложение увиденного в Цвингере, восхищение статуями, видами и звоном колокольчиков.       — Конечно.       — Святые угодники, неужели!       — И вчера был, — Густав слегка нахмурился, зарылся в бряцающую почтальонку. — Вот тебе доказательство... Вот, смотри что связал.       Он достал махровую рыжую игрушку на цепочке-подвеске. Лотар пригляделся: бельчонок. Хвост шире и плотнее туловища, пришитый к спине по всей длине, чёрные глазки-кнопки на опухшей бесформенной мордочке, нос крестиком.       — Держи.       — Зачем? — Лотар очнулся.       — Просто так. Возьми, как подарок. Я ни к чему не обязываю, просто... на добрую память. Ты меня почему-то помнишь, и вот, с ним дольше помнить будешь.       Густав заводился от напряжения и упорства Лотара, настаивал, вручал брелок ему в руки, и Лотар сдался. Рукодельная игрушка от Густава — не взятка как доктору Мейендорфу. Он освободил в сумке место под игрушку размером с кулак, расспросил, как его стирать и ремонтировать и чему не подвергать, и пока Густав не погрузился обратно в воспоминания и не открыл галерею с тоннами однообразных фото, спросил:       — А "Купание нимф" ты видел?       — А-а-а, — он растерялся. — Мы с Отти ещё в Галерею древних мастеров вместе сходим, когда он вернётся, и обязательно всё отыщем.       — Он снова в разъездах? — добавил уже нервно.       — Да, у него здесь приятели по мотоклубу, он с ними путешествует по окрестностям. Недалеко отсюда, но и не близко. Я пока один.       — Как же ты без него?       — Я перескажу ему экскурсию, а он — что видел из местных красот. Может, когда выселимся из гостиницы в конце отпуска. Он повезёт меня этими дорогами и всё покажет, хи-хи.       На самой экскурсии Густав наблюдал отреставрированные экспонаты под небом и на уровне улицы через камеру телефона и только так, непрестанно всё щёлкая — либо отмечая для господина Фабера, либо в подспорье близоруким глазам и забывчивым мозгам. Лотару незачем было фотографировать то, на что он каждый день любовался с велосипеда или в окно трамвая, и нечего было записывать. Он вставлял робкие, но каверзные вопросы у стен каждого сколько-то знаменитого здания, требовал современные трактовки событий и действий земельного правительства не далее чем в двадцатом веке.       Вежливая полемика с гидом, комментарий за комментарием — и Лотар довёл экскурсию до конца как бы наравне с проводником. С гордостью и на правах слависта шёпотом озвучивал и переводил для Густава надписи сапёра Ханутина, донимал гида с коррективами, добавлениями, как раньше называлась та или иная улица, какое известное заведение находилось в таком-то доме, где сейчас чередуются несчастные лавчонки-банкроты. "Поверьте мне на слово": отсылая на доселе неизвестные документалки и архивные фото, "достоверно не фейковые", Лотар указывал: на месте этого стояло то, это было таким, а это вовсе не таким — а когда экскурсовод затрагивал эпоху ГДР и до современности, он отстранялся и внимал молча, но с долей отвращения. Панельки, социализм, штази... форменное уродство.       — Откуда ты знаешь так много про ту Германию? — Густав потрогал его плечо, и Лотар не заметил, как он сразу следом вошёл в кафе.       "Здесь панорамные окна, чёрт побери, Вигг, отвяжись, нас не должны видеть, это место для меня одного, отвяжись... Да мы нигде не спрячемся".       — Это история... и предпосылка к тому, чтобы я родился не здесь.       Густав захлопал глазами, помолчал. Оба взяли свежую творожную запеканку с прилавка-холодильника и оплатили сразу: если кому-то не понравится запах керосина и они расстанутся навек, то захватят коробок с собой и не затормозят над чеком в неловком молчании.       — Ты ведь не поддерживаешь эти идеи, правда? — с надеждой спросил Густав.       — Тогда я бы с тобой, гомосексуалистом, не связывался. Нет, не поддерживаю, даже кое-где прямо осуждаю.       — "Кое-где"? — Он говорил всё тише, но Лотар его примеру не следовал, твердил:       — Хотя бы касательно геноцида. Не тот способ выбрали, если уж понадобилось расширить жизненное пространство и расчистить...       — Всё, что они творили, ужасно!       — "Они выполняли приказы". — Он показал пальцами кавычки.       — Ты же их не оправдываешь?       — А кто бы поступил иначе? — равнодушно оторвал вилкой кусочек от запеканки. — Если твои предки, винтики в машине Судного дня, прямо не участвовали, то одобряли немым смирением. Если только не эмигрировали заранее.       — Нет...       — Поздравляю. Им разве позволили бы протестовать? Их покарали бы так же хладнокровно, и Густав Мария не появился бы на свет.       — Мы все знаем, что это были страшные времена, — голос затрясся, и Густав отодвинул тарелку. — Понимаем, что всё произошедшее — это большая ошибка, и нам больно осознавать, что весь народ к ней причастен.       Лотар слушал и не забывал про запеканку с чёрным чаем.       — Судя по тому, что ты недавно сюда переехал, тебя вряд ли водили в концлагерь...       — В следующий отпуск наведаюсь в Польшу. И с научным интересом, и за этим.       — После всего, что нам рассказывали, никак нельзя даже рассуждать об этих зверствах! Что, упаси боже, допустимо, а что... вдруг теперь надо повторить...       — Правые настроения усиливаются, и что ты предпримешь, когда они возьмут верх? Смиришься, как твои родственники?       — Я не знаю, я не выживу. Переедем с мужем куда-нибудь подальше. Может, в Штаты. Куда ещё деваться?       "Хе-хе!" — подумал Лотар.       — Нельзя этого допустить. В западной Германии, откуда мы с Отти, быстро зажимают людей, кто хочет и призывает возродить тот безобразие.       — Ещё бы.       — Но здесь!       — Вы с господином Фабером выбрали худший город Германии, но запрыгнули в последний вагон, успели в последние месяца стабильности...       — Ты о чём?       — О неизбежном. И если набраться храбрости и заглянуть Третьему рейху в глаза, то можно и перепрочесть своё радика...       — Нет!       — Ты слышал о вивисекции?       — Угу.       — Усатый психопат её запретил. И законодательство о защите животных он разработал.       — Его ничто и никогда не оправдает.       — Разумеется, но мир не чёрный и белый. Хе-хе, и на чёрной форме СС есть светлые серебряные нити. Если начать отмечать перед нынешними нацистами положительные стороны той политики, осуждая всё остальное, знаешь, что они заявят? "Раз я, мол, допускаю правоту Ади в частностях, то в тридцатых я бы был не столь избирателен и мне окончательно вскружили бы голову". Ну-ну, глупцы!       — Лотар...       — Временное пренебрежение общим.       — Хватит, пожалуйста.       — Серия преступлений, ты считаешь, порочит имя и жизненный путь человека?       — Такого уровня — да, ещё как!       — А если вынужденно?.. Я столько всякой ерунды из биографии Гитлера услышал и прочитал за последний месяц, лекцию могу прочитать о его моральном состоянии в разруху Республики и о надеждах, когда он пришёл к власти, какие им руководили в корне благие и патриотические чувства. Он, дескать, остро переживал за Рейх и попросту не мог распорядиться ресурсами иначе, тем более при давлении соратников, кому было выгодно поставить Гитлера во главу государства — но ты меня слушать не будешь.       Густав, поджав губы, замотал головой.       — Ты веришь всему, что говорят его последователи.       — Изучаю, но продолжаю судить объективно. Изучать — не значит вовлекаться.       — Ты именно вовлекаешься.       "Голубчик мой, совсем не помнишь, в чём тебе Уберменш сознался шестьдесят лет назад, отчего ты рот разинул".       — Всегда есть мирный путь, есть компромисс!       — Отнюдь нет, и напрашивается вывод, какой выбор заслуживает прощения.       — Это — путь ненависти... ведь так? Постоянной, ежедневной, просто потому что мир таков, каков есть.       Лотар не уставал ему кивать.       — Не надо такого.       — Такого и мне не надо. Этим пусть неонаци маятся, но их уже не остановить. Они разогнались как следует.       — Саксония — рай на земле! Чисто, безопасно, чего им здесь не хватает?       — Хотят, чтобы и на Западе было так. Германия — наш общий дом... если мы не отколемся, а всё идёт именно к этому.       Густав обратился-таки к блеклому заветренному бруску.       — Нельзя, чтобы они поднялись. Почему им дают объединяться и заявлять о себе? Это же и законом запрещено!       — Свобода слова.       Последовало толкование Конституции и прав немецких граждан, мысли об их преломлении в сознании неонацистов, жалобы и стенания Густава от угрозы их с Отти семейному счастью.       Лотар отвлёкся на уведомления в чате вентиляторного завода, заставил Густава вылететь с ним и разминуться сразу у входа. Тайный сообщник Тёрнера пожирал глазами их двоих и в дальнем углу кафе, и изнутри через панорамное окно.       Фотография доктора Мейендорфа со спины и его знаменитого приятеля подорвала репутацию, и Рольф вынудил преподавателя обсудить это кощунство наедине. То, что случайные свидетели полулегального допроса таращились в телефоны по уши в личных делах, играло на руку. "Нас связывает давняя история". — "Оправдывайтесь". Лотар кое-как успокоил его неприязнь суждением о Густаве как о "подопытном гее", собирательном образе выходца с западных земель, которого Лотар берёт под личное покровительство и надзор, "пока он сам не депортируется обратно в Вюртемберг".       После сепарации Саксонии защита его в посольстве будет проблемой и новостью для всего германоязычного мира, а сейчас заводчане сравнительно вольны в преступных деяниях. Как в средневековье и пару веков тому их братья по взглядам били жидов в черте осёдлости, с той же молодецкой удалью они, наследники, атаковали безобидного туриста, прививали животный, тот же средневековый страх. Он остро реагировал на притеснения, кричал: "Я не опасен!", но борцов за нравственность и традиции лишь науськивала его кротость.       Однажды Густав догадается, что Лотар с ними заодно, но пока укреплял с ним самые миролюбивые отношения, какие возможны в Дрездене 2030-х между ним и гетеросексуалом старой школы, стеснённым обязательствами перед Тайлером Тёрнером. Надежды, что ни день, трещали по швам от вопросов Лотара по типу: "Ты испытал бы ко мне любовный интерес, если бы не познакомился с Оттмаром?"       "Следующий вопрос".       "Втрескался бы?"       "Я не буду отвечать".       "Уклонением ты делаешь лишь хуже".       "Я женат, и на этом точка!" — взвизгивал так, что труженик завода услышал бы его на другой стороне проспекта.       Как много раз Густава, не раз прозванного шкурой, выбрасывали из баров как драную кошку! Лотар подходил, хотел защитить и привести в себя, но Густав стонал: "Прости, в другой раз" и быстро смывался. Слёзы затапливали глаза, текли вокруг покрасневшего носа, капали на яркий вязаный кардиган, застывали на очках. Густав шмыгал и хлюпал, протирал влажные ноздри, не поднимал взор на прохожих и сияющую набережную. Несколько бокалов пива мотали его туда-сюда, он загребал полуботинками и на ходу запутывался в заплечном ремне, подбирал отлетевшие значки и пины. Скажет слово — воскликнет, как-то выразит боль — пробудит брезгливость. Жалкое зрелище.       Лотара разбудил звонок среди ночи, когда ему обыкновенно и по его же настоятельной просьбе писали в мессенджерах и строго до полдевятого вечера, — и то звонил Густав.       Ему сначала померещилось — отчего он и распахнул мигом веки от жужжания, отчего жемчужный блонд едва не осеребрился — что копы собрались в наиболее беспомощный час потревожить его беседой о Рольфе. Доктор Мейендорф уже бегал с ним недавно, и тот в разгаре погони, извиняясь, оглашал оживлённой улице его фамилию: Тёрнер то укажет на солнце в неположенном месте, то засветит угол татуировки на загривке.       "Я погиб", — думал Лотар при звуках вибрации. Телефон заглох, и снова зажужжал, покатился к краю стола. Расплата за бойкот, выбитая входная дверь, Лотару не по карману, но кто из могущественных диктаторов в своё время не был арестован и сослан из цивилизации?       Но нет, этой ночью доктор Мейендорф, снёсший нежелательные контакты, ссылки и чаты, в безопасности — если только Густав-авантюрист не звонит ему из участка. "Перепил".       — Вигг!? Чего тебе? — Он концентрат человеческого гнева, сонный, тёплый ото сна.       "М?.."       — Что, зачем звонишь?.. Тьфу ты.       "Извини, что так вышло, но можешь помочь?" — проскулили в трубке.       — Что стряслось?       "Забери меня, пожалуйста, я не знаю, где я и как далеко до моей гостиницы".       Лотар вытер лицо о подушку, пожалел, что не сбросил и не заснул при беззвучном режиме. Абсурд крепчал.       — А мне откуда знать, где ты? — он сел, укутался во вторую простыню, заменявшую одеяло в зной.       "Тут вывеска на парикмахерской "Грегорштрассе, 21". Но это может быть и поворот, она на углу..." Без запинок отрапортовал и с чистой совестью продолжил растянуто мямлить и глотать слоги.       — У чёрта на рогах. Как тебя туда занесло? — но сам вбил улицу в навигаторе.       Густав связался с большой компанией, его завели в незнакомое место и случайно бросили, когда он отошёл по нужде. Теперь он сидел на лавочке в обнимку с полупустой сумкой, трясся от бессонницы и описывал, что видит при свете фонарей, припоминал, мимо каких табличек и памятников он сюда пришёл.       — В навигаторе забанили и в службе такси?       "Я боюсь, напутаю, выйду за пределы Дрездена..."       — Не спи!       "Денег почти не осталось с собой, — зашептал, — не хватит. И меня в других городах часто обокрасть хотели в такси... Я никому здесь не доверяю как тебе..."       — И заносит же тебя дьявол в задницу мира с кем попало, порка мисериа! — Перебил в ожившем негодовании.       "Извини, это не повторится, но сегодня я уже не дойду сам. И с навигатором тоже заблужусь. Мне одному страшно".       Лотар невидяще уставился на постер с Валькнутом. Глаза привыкали к темноте, и комната наполнялась предметами.       После всех преследований и унижений легко встать на место безответного, шаловливого и доверчивого пьянчужки. Ни отбиться ему, ни дать сдачи. Его рассеянные, но мирные друзья — крепость от агрессивной молодёжи.       "...а ты знаешь город".       — Да не знаю я город! Сам неместный!       "Но больше меня знаешь. Ты и по навигатору меня выведешь".       — Где ж твой ненаглядный, когда он так нужен... — Отвернулся к окну.       "Ближе, чем горизонт! — торжественно оглушил и захихикал. — Он сам такое говорит постоянно. Где конкретно, не всегда может назвать".       — Эх, он занят, и я тоже. Мне вставать рано.       "Прости".       Лотар выругался в сторону. Умом понимал, что ситуация у Густава безвыходная, кто бы ни был виноват.       "Я либо усну здесь, либо..."       Лотар снова перебил, уже без недовольства и упрёка, и Густав, как всегда, разом заткнулся.       — Либо уснёшь в другом месте. Я собираюсь, жди и не уходи никуда! Слышишь? Я перезвоню. Имей в виду, что я без машины.       Густав — полный придурок, да и Лотар не хуже.       Он мог вызвать такси, сесть с Густавом и так проводить до гостиницы, всю дорогу не давая вырубиться, и поволочить в номер, но планы чуть-чуть изменились.       Тишину спящего Дрездена, некрупного города, изредка прерывали гудки на вокзале. При всей любви к бесконечным пешим прогулкам Лотар устал петлять, срезать перекрёстки в дворах, стоять на светофорах у абсолютно пустых дорог. Первые машины он повстречал в подсвеченной дорожной пыли на мосту в Нойштадт.       Детские площадки. Подсвеченные статуи во мраке. Световые пятна и коридоры. Брусчатка и асфальт под фонарями сияли лентами в косматой траве. Деревья и столбы отбрасывали по три тени; те перекрещивались в чёрных ромбах, мозаикой разрезали дорожки и газоны.       Лотар спрятал неуложенные волосы под панаму. Он торопился, мчался мимо подъездов, налетал на шлагбаумы и ворота, экономя зарядку за счёт фонарика. Над его головой, в паутине ветвей мерцали две яркие звезды в мутно-жёлтой бездне. Люди даже светом загрязнили мир вокруг.       Лотар дышал свободно, но заметил это далеко не сразу. Его не мутит, голова не кружится без палящего солнца. Ни мошкары, ни тропических гусениц, ни малярийных комаров, которых он ждёт не дождётся в здешних широтах. Кажется, нет ничего дурного в сумеречном и ночном образе жизни. Человечество выше Италии и Испании треть века мучается от летних температур — отчего ж ему, Лотару, не переучиться спать в жару и утянуть за собой Новосаксонию. Быть весенней и летней сиесте, закреплённой на уровне закона!       Ночная прохлада — блаженство для Лотара. В приятной сонливости, раз уж не просыпается покурить, он вдыхал свежий воздух, чистый, ночной, с загородных полей.       Много лет он возвращался пешком с работы по такой погоде и в такое время суток, условно по этим улицам. Сейчас не восстановить, где находился ресторан, он закрылся в начале Второй мировой — следующей всеобщей мобилизации обезлюдевшая кухня не стерпела.       Лотар ещё подозревал уловку полиции, которая не без спиртного подкупила Густава, и заманивает через него, бессильного, друга в капкан, уповая на его прославленный альтруизм — но мчался спасать от сообщников. Он присылал скриншоты своего пути, переспрашивал, много ли у Густава заряда, и тот вопил: "Хватит до того, как ты придёшь!". Звонкий, но умотанный голос, будто те друзья пытали Густава изо всех сил. Лотар уставился в экран, неудачно осветил им дорогу, врезался в прохожего. Через пять метров, когда мужичок скрылся за угол, созрел вопрос по маршруту, на который навигатор не мог ему ответить. Срочно понадобился доброжелатель из полуночников.       "Фройляйн!" — окликнул он девушку на другой стороне переулка, та не обернулась. Лотар как можно тише побежал к подсвеченным белым полосам и к ней. Он белый чистокровный немец, не должен испугать. Он в непростой ситуации, ему нужна помощь.       За два метра от торопящейся леди шепнул "Простите..." — и рука в оранжевом рукаве подлетела к его носу, и глаза как ошпарило. Наросла выжигающая боль, и Лотар с недовольным криком лёг на стену, чтобы его не отбросило на проезжую часть. Звук каблуков не отдалился, но где стояла незнакомка, готовая обезвредить Лотара ещё раз, сложно было распознать. Она не даст приблизиться ни на шаг даже макушкой вперёд, слепым и согнутым в три погибели.       Лотар показал лицо, горящее и заплаканное, дал знать, что девушка не по ошибке зарядила в него перцем, что они нигде прежде не пересекались.       — Стойте, я дорогу хотел спросить!..       — До участка дальше, до торгового центра, он на Бергплац.       — А где вход в "Газель"?       Он вытянул шею к умолкшему источнику озлобленного и твёрдого голоса, но воспалённые веки разжать не сумел.       — Разливайки сейчас не работают. Никакие.       — Где в неё вход, скверная девка?       — С внутреннего двора.       — Замечательно, спасибо... — и проворчал, когда она исчезла из его поля помутнённого зрения: — Где теперь этот чёртов внутренний двор, вашу мать? Как я его найду?..       Свет телефона выдавил из глаз новые кипящие ручьи, обжигавшие кожу; разноцветные линии дорог и тропинок расплылись с домами и маячком Лотара.       "Газель" — это разливайка! Дивный портрет диктатора: ищет, где выпить глубоко за полночь, и пристаёт к юным фройляйн!       На окраине города, куда забросило Густава, настолько тихо, что Лотар за десять кварталов распознает дребезжащий голос друга, когда ему наберёт — приглушеннее, чем в трубке, из-за домов и придорожных лип. Лотар наивно предполагал, что Густава сморит сон и довести его до ночлега тем или иным способом не составит труда, его не укачает. Пьяное тело с двумя пропущенными встретило его, спящее с сумкой на обнимку. Лотар растолкал его.       — П-привет... Прости-прости, спасибо за терпение... Что с тобой? — Он прищуривался в ответ на моргание красных щёлок.       — Дорогу спрашивал, — Лотар осторожно прижал оттянутые рукава к глазницам, и без того промокшие по пути. — Могу сдать тест на наркотики, если пожелаешь.       — Нет. Ты пошёл на жертвы ради меня, я не заслужил...       Он скоро воспрянул духом, в общем и целом свежее Лотара, так как очевидно лучше напитался ветром с полей. Густав приставал со щекоткой в салоне такси, и его доброволец умолял задремать — чтобы в конце пути через тот же мост грубо втащить его к себе в квартиру, потолкать в уборную, прежде чем уложить. "На горшок и спать!" — Отправил и постелил на гостевом диване напротив своей кровати, отписал Оттмару, где тот может забрать благоверного, если приедет к утру.       Провести бы Густава пешком по улицам первого и второго порядков, чтобы пробудить стыд — но по виляющим глазам, зубам, обнажённым в улыбке, ясно было, что наутро друг не вспомнит ни друзей, ни парикмахерскую на Грегорштрассе, ни вспышки фонарей в окне автомобиля. Он не заметил, что его везут не в гостиницу, смиренно принял, что его подгоняют с ворчанием по другому маршруту, укрывают чужим одеялом.       Утром Лотар, как ни клялся в ночи проучить старого друга за бражничанье, подлетел к постели Густава с его первым осмысленным выдохом. По себе не мог посудить, что принести ближнему в похмелье, поэтому ждал указаний.       — Ой, Лотар?.. — пробормотал с кислым лицом.       — Доброе утро. Если я заварю тебе кофе, то убью тебя?       — Я не буду. Спасибо. Занавесь окно, если не трудно... и водички, пожалуйста!       Лотар прошёл к балконной двери, и Густав правильно для себя поступил: проводил его прищуренными глазами и заметил за стеклом клетку с птицей. "Это... голубь?"       — Он самый. — Хозяин задёрнул шторы и жалюзи, разлучил двух питомцев. — Я слежу, чтобы не поджарился. Уберу с солнцепёка, когда на пары пойду.       "Оба рады неисчерпаемой пресной воде, один круглосуточно, а другой лишь по утрам", — подумал Лотар. Он отошёл выполнить вторую просьбу, вернулся с распечатанной трескучей бутылкой в полтора литра. Густав лежал в прежней позе, но озарённый.       — Ты их держишь? Одного только? — Он осушил тару ещё на треть.       — Выхаживаю и отпускаю, да, по одному.       — И ещё хочу спросить... — Отлепился наконец от горлышка. — Который час?       — Седьмой.       — И уже так светит! — Уткнулся в твёрдую подушку.       — М-да. Солнечным утром вспомни о тех, кто мучается с похмелья, и пожалей их.       — Точно... Я не мешаю?       Густав приподнялся и рухнул обратно. Плотное тяжёлое одеяло, оставленное Лотару автором непонятно для какого случая, размягчило его и приковало к дивану.       — Пока что нет, лежи, но к половине седьмого я тебя подниму. Таз нужен?       — Нет. Меня от пива никогда не тошнит. Почему, не знаю.       — А медиком называется!..       — Если б не нашлось минералки, то подошло бы пиво, но ты не пьёшь.       — Тебе не хватило?!       — Не кричи, голова трещит. Мне безалкогольное. Для этого оно и придумано, я думаю.       — Сбегать в магазин?       — Нет-нет, можно и воду.       Молчание. Лотар времени зря не терял, одевался, отгородившись от Густава дверцей шкафа, и сообщал Оттмару, что его розочка, политая с похмельного утра, скоро вернётся в цветник.       — А можно потом на голубя посмотреть?       — Отчего ж нельзя.       — А это...       — Что?       Густав нащупал очки у изголовья, на табурете, надел и рассмотрел портрет Моряка, книги на полке. Насторожил Лотара тем, что когда поднимется разбитый и с тяжёлым черепом, первым делом достанет мемуары, развёрнутые к стене, пролистает — и весьма, весьма огорчится.       — Это твой дедушка? Но у него петлицы... нехорошие.       — Прямо скажем, гнусные. Знакомься: тот, кого поделом убили до краха Германии.       — И зачем тебе здесь его портрет? — Он снял очки, облегчил участь больным глазам.       Лотар проворчал:       — Хотел в него дротики кидать, но пока их не купил.       — А что там за книги?..       — Ты здесь первый и последний раз, я тебя притащил отсыпаться под моим наблюдением, а не на очередную экскурсию!       — Пожалуйста, не кричи... — Он поддержал ноющий лоб над подушкой, которая до сих пор не промялась под ним.       — Сколько мозговых клеток вчера погибло, не счесть. Потому и голова трескается, если ты не знал!       — Знал... Я каждый раз понимаю, на что иду. Заимствую силы и настроение у следующего дня.       — И после этого ты считаешь себя врагом самоубийств.       — Мы об этом говорили? Вчера?       — Неважно, ты всё равно не вспомнишь, дырявая башка. — Оборвал и ушёл завтракать.       Густав не опознал Моряка, однако держать гостя в своей берлоге небезопасно — может и настучать от нечеловеческого испуга. Голубя он так и не посмотрел: его раньше выдворили на лестничную площадку, в лифт и в такси до гостиницы, чем им завладела неутолённая одержимость птицами.