Область предания 14.2.

      Сначала Лотар горевал, что автор не нашла или не захотела присуждать ему должность на истфаке, однако мудро было с её стороны поместить героя-евгениста в полунемецкую-полуславянскую среду интеллигентов, где учёные всех мастей и этносов излагали путные мысли и концепции, предположения, ими же добытые — Лотар в своей стихии. Он всегда живо интересовался культурными, языковыми и антропологическими сходствами славян и германцев, обнаруживал в сербах-лужичанах их теснейший синтез. Достояние ГДР и советской оккупации ему в помощь.       Из научной командировки, из Турции, вернулась госпожа доктор Климе, внештатный сотрудник кафедры, специалист по истории Османской империи, будущий приват-доцент. У Лотара запело сердце: она единственная, кто из женщин университета разрешил поклониться и поцеловать руку. "Я не пользуюсь антисептиком, он сушит..." — пробормотала лишь, стесняясь. "У меня железный иммунитет, не беспокойтесь", — нежно улыбнулся ей доктор Мейендорф. Жилки и едва проступающие вены под тонкой кожей, загоревшей под южным солнцем, бесцветный лак на узких прямоугольных ногтях, полупрозрачный пушок на кисти, мозоль на среднем пальце, ремешок часов из белой потёртой резины, полоски шрамов у запястья.       — У вас кошка?       — В детстве поцарапала, а сейчас нет времени, я занята исследованиями.       Её работу Лотар смело назвал бы плодотворной: в статьях с упоминанием оттоманского владычества в южнославянских землях он встречал ссылки на её доклады и эссе. На пленарных заседаниях истфака или филфака, если приглашали их обоих, Лотар не сводил взгляда с доктора Климе, когда она скучала за столом, выступала за трибуной и когда выступал сам. Пушистые брови, вытянутые зелёные глаза, широкое и угловатое лицо, выраженные линии щёк под глазницами. Нос заметно расширялся книзу, отчего расставленные крылья увеличивали ноздри, но достаточно узкие, чтобы не придавать вид картошки.       Похождения Густава, как и проверка студенческих работ, нарушили священный покой Лотара, ко всему прочему странно увлечённого внешностью доктора Климе и тем, что́ она на досуге рассказывала о турках и болгарах. Он растерял сон и опустошил кофейные автоматы на обоих факультетах. Доктор Климе, более равнодушная к кофе, ненавязчиво озаботилась, не навредит ли это коллеге из её поколения, столь же хрупкого, сколь и все последующие. Лотар ответил, украсив верхнюю губу молочной пенкой: "Кофе — моё единственное счастье в жизни! Нечего её лишаться" — и в середине профессиональной беседы историки обернулись на сопение и вздохи, на Лотара с остекленевшим взором.       "Это что такое? Я умираю?.. Не здесь! Невовремя! Только не здесь и не сейчас! Можно до дома, автор?!"       — Что с вами? — Доктор Климе подсела к нему, и её озадачили:       — Какого я цвета?..       — М-м, обыкновенного. Ваш обычный цвет кожи. Вам плохо?       — Сердце прихватило, — выдохнул, зачерпнул больше воздуха. — Никогда раньше такого не было, — старался говорить как можно тише.       Под стол он не укатывался, кафедра не рябила и не проваливалась в темноту, в ушах не звенело, но сердце предательски ломило и стрекалось. Игнорировать это Лотару, с рождения не знавшему ни насморка, ни беспричинных болей, было невозможно — как и понять того, кто страдал недоступными ему хворями.       Историки и философы вернулись к разговору. Доктор Климе растерялась на миг и потрепала доктора Мейендорфа за плечо.       — В коридоре свежее, там вам полегчает, пойдёмте. — Хотела поставить его и вывести. — Голова не кружится?       — Оттого, что дышу.       Он повиновался; запыхался, пока добрёл до длинного кресла с обивкой, заменителя кровати для студентов. "Может, я позову медиков? Или пошлю за ними, а сама с вами останусь?" — трепетала доктор Климе.       — Нет!       — Можете лечь, — она отодвинулась, но доктор Мейендорф лёг на свои колени, незаметно прижал к себе руки, как бы обнимая в страшный час. — Не сдавливайте грудь!       Лотар что-то протарахтел, отдышался. Ощутимое сердцебиение не переставало отражаться в шее, требовать кислорода в ущерб опьянённому мозгу.       — Не отдаёт ни в бок, ни в руку? — Доктор Климе раздражала правомерной суетой, в тревоге касалась его спины.       — Нет.       — Улыбнитесь сейчас же! — Сильнее хлопнула его по лопатке.       Лотар повернул к ней голову, смягчился. Хотелось ей улыбаться беспрерывно, пока их не разлучит скорая, а ради обоюдной улыбки он завяжет с кофе навсегда, из копилки чёрного дня пожертвует ей на цветы и ресторан, сам вернётся в Турцию, если доктору Климе так ценна забытая в отеле зарядка для телефона — ради неё.       — Никогда так не болело... уф, — Лотар пытался её успокоить. — Это ведь не страшно?       — Как я могу сказать без осмотра?.. Я вызываю медиков.       — Не надо! Не стоит, эх, оно само пройдёт... — На всякий случай оглянулся, не столпился ли народ, и заметил в густеющей зернистой дымке фигуру Корнелиуса. — Местных позовите, из медпункта. Скорее.       Молодёжь зашумела, выбирая, кого послать за врачом, кое-кто узнавал в раскисшем блондине своего преподавателя — а сам Лотар удивлялся, как его резко отпустило. Он зачем-то продолжил играть роль больного, волновать доктора Климе... и умиляться её женским искренним хлопотам. Чем дольше она хлопотала о коварном Лотаре, тем ярче в нём вспыхивало чувство из прошлого века. Вспомнил, как за ним в трудную минуту ухаживала Астрид, его постоянная спутница, и как Лотар обожал её за это. Совсем изнежился.       Ему с направлением к кардиологу и с охлаждающей таблеткой под языком рекомендовали отправиться домой, а одного из преподавателей, кому по пути на филфак, попросили занести справку-освобождение в деканат. Лотар поспешил за угол — чтобы помчаться по тротуару вприпрыжку как ребёнок. Валидол скоро вытащит стрелу Амура из сердца, заполненного азартом и вдохновением на подвиги; избитый мотив. Кофе теперь не единственное его счастье... Он чертыхнулся на красном сигнале светофора, понёсся к филфаку за велосипедом и выразил в молниеносном беге переизбыток эмоций.       Женщина заурядного облика: средний рост, распущенные светлые волосы до плеч, персиковый блеск на губах, бижутерия в округлых ушах — и Лотар пленился ей, сам не зная отчего. Следующим утром задолго до своих пар приехал на истфак, не встретил доктора Климем на кафедре, ругнулся у стенда с расписанием и на кресле, где умирал вчера, за час ожидания пролистал, кажется, все новости города и Саксонии. Наконец доктор Климе появилась в поле зрения, поспешила к дальней лестнице — и глубоко оскорбилась, когда Лотар догнал её через весь этаж, не окликнув. Они были одиноки на площадке, и не подоспело никого, кто бы намекнул ему на ошибку.       "Не везёт мне нынче с женщинами!"       — Прошу прощения. Хотел бы поблагодарить за вчерашнее.       — Случается.       — Я не знаю, какие ваши любимые, — он достал коробочку с конфетами, чуть не помял от нервозности, — но здесь ни орехов, ни фруктов, ни кокосовой стружки, ни алкоголя.       — Нет-нет-нет!       — Возьмите. — Наклонился, прошептал, дрожа, и тем сделал ещё хуже: — Меньше десяти евро.       — Спасибо, — буркнула она и спрятала подарок. Замерла, прежде чем стремительно зашагать наверх: — Что смешного?       — Мне не смешно. — Лотар отворачивался, закрывался рукой, не в силах убрать улыбку. Как подросток! — Я слишком сильно вам благодарен. Простите. — Как Густав, чёрт его подери!       Он забыл на пару дней, за что и против чего боролся в рядах партии, куда его зазвал Рольф. В розовых очках мир казался Лотару безупречным даже в мелких бытовых неприятностях. Студенты не такие ленивые и бесцеремонные, каждому их опозданию и просрочке дедлайна доктор Мейендорф подбирал веское обоснование. Так прямым текстом и объяснял им причину неиссякаемых улыбок, оговорок, рассеянной путаницы в документах, всепрощения: "Я влюблён". Отзывался смехом на советы профессоров наведаться к врачу — рваным и неблагозвучным смехом, но с приправой жизнерадостности. Прежде он позабавил студентов "громом и молнией", пострадал за "фройляйн", а теперь испугал восторженным "Вы когда-нибудь любили?"       Накидывал идеи, что подарить доктору Климе на Рождество и на день рождения — узнать бы, когда он наступит! За пределами здравого смысла строил планы, как зимой сходит с ней на каток и на "Щелкунчика", как впервые посмотрит с ней "Три орешка для Золушки" — как доктор Климе зайдёт к нему домой, спросит, чей висит портрет и откуда Лотар достал эти ужасные книги... Впрочем, они оба учёные люди, оба историки по факту или в душе, знают, что изучать — не равно поддерживать.       Доктор Мейендорф не мог ничего поделать со своей надоедливостью, но время от времени сам от неё мучился, воображая себя на месте доктора Климе. В конце рабочей недели наведался на истфак, но так как подбежал к ней не из-за спины, встретил более радушный приём. Она даже раскаялась за холод, однако не приоткрыла завесу тайны, что именно ей пришлось не по вкусу. Лотар пригласил её на свидание в ближайшие дни, и она — о боже! — согласилась.       — И напоследок... — Задержал её, как только прозвенел звонок на пару.       — М?       — У вас нет никого, на чьё место я претендую по незнанию?       Он спохватился и оторвал руку от шеи. И снова эта глупая улыбка во всю ширину лица!       — Нет, я одна. Говорю же, нет времени ни на кошку, ни на мужа. — Доктор Климе, как ни странно, не спешила на семинар и стояла, облокотившись на перила.       — А я не отниму...?       — Пока нет. До сессии и мы живём весело.       — Если моё присутствие тяготит, — выдал он скороговоркой и потом замедлился: — то скажите мне как человек, наверняка кого-то любивший: как с этим справиться?       — Никак. Любите, дайте волю чувствам.       "Ну что ж, вы на это подписались!"       — Я скажу, если ваши визиты или поступки мне критически помешают. Что-то ещё?       — У вас занятие.       — Нудные вы! Тогда до послезавтра.       Она подмигнула на прощание! Поднялась на две ступеньки — и обернулась!       — Только не говорите мне, что от восторга опять забудете о сне и перепьёте кофе.       — Забуду, но не скажу. Я плохо сплю со дня вашего возвращения.       — Тоже мне богиня нашлась, чтобы мной так восхищались, — и продолжила вслух: — И не говорите, что встретите меня здесь на следующей перемене.       — А я собирался! — Он оживился от такой её вольной риторики, расцепил руки.       — У вас нет своих пар?       — Отпустил бы студентов раньше на пятнадцать минут и пулей сюда.       — Не стоит того. До послезавтра, вы меня слышите? — и скрылась за поворотом лестницы.       Лотар весь просиял, в нём эхом отразилось: "Послезавтра!" Он мог сразу брать отгул на последние учебные дни: работа не поддастся ему ни в университете, ни дома.       Начиная с Астрид, он смотрел на женщин как на сестёр во Христе и этим от Густава почти не отличался. Когда на улице к нему подлетала активистка на растянутом флаге как на крыльях и в качестве очередного протеста, заявления или перформанса обнажала голую грудь, Лотар отскакивал или падал с велосипеда с тихим "О, силы небесные", загораживался воротником рубашки и умолял прикрыться, "пока я до тебя сам не дотронулся!" Следующую половину дня тщетно вытряхивал из головы всё-таки умильное и приятное глазу зрелище — и представлял, что бы устроил Рольф, прогуливайся он в этот момент с доктором. Тот напал бы на девушку, не опасаясь баллончика, с ироничным приказом надеть хиджаб "в теперь уж мусульманской стране", призвал бы к целомудрию и пригрозил облепить стикерами её "передний бампер". Рольф сам делился со старшим союзником этим потенциальным планом действий. Умора.       Когда Лотар стоял на светофоре и, держась за руль, второй рукой спешно листал почту и чаты, его мельком отвлекали комплиментом в заметках — и он воспринимал это как вызов. Начинал рассуждать: "Симпатичный-то симпатичный, но стоит подстричься, как считаете?" и получал что-то вроде неловкого "Нет-нет, всё замечательно и красиво, вам пушистость только на пользу идёт" — и лишь однажды его поразили и заставили задуматься: "Вам говорили, что ваши глаза напоминают мрамор?".       В день свидания, пасмурный и оттого бесконечно благоприятный, Лотар достал лёгкое весеннее пальто с задних рядов платяного шкафа, затолкал в сумку зонт, и деревянная ручка-крюк осталась из неё торчать. В блаженной прохладе одно удовольствие лететь в центр города и к подъезду возлюбленной с пакетиком сладостей, ждать, когда она расстанется с научной статьёй и электронной почтой.       Доктор Мейендорф не заметил, после чего и как доктор Климе стала для него Ванессой, а он для неё Лотаром, упустил, когда они сократили дистанцию от "Sie" к "du". Не обратил внимания, чья рука первая потянулась к руке коллеги. Оба скучали в одиночестве в живописном и уютном Дрездене, тонули в преподавательской бумажной мишуре.       — Я не оторвал от важных дел?       — Я впервые за полтора года освободила себя на весь день от работы.       Ванесса бегло ответила на вопрос: "Хабилитацию представлять я буду не здесь, а в Лейпциге, и потом вернусь сюда. Стану я профессором или нет, не от меня зависит" и, услаждая слух и глаза Лотара, пустилась в сжатый пересказ её сегодняшнего громадного труда по дипломатии эпохи Ибрагима Первого. Лотар вначале ей сознался, что ничего не понимает в делах османов, если они не касаются славян, и Ванесса уделила им больше слов. К тому же, Лотара поздно осенило, что Османская империя и Порта — это не разные государства.       — "Порта" — это как врата? Не из итальянского пришло?       — Почти. Калька с османского.       — В арабском мире не понимаю нисколечко, но ты говори, говори.       — Я так весь день могу, — и перевела тему, спросила Лотара о его семье, пообещав потом поведать о себе.       Лотар вздохнул: видимо, нет никаких проблем в том, чтобы выдать настоящих родителей и Корнеля за выдуманных, эмигрантов Америки.       — ...Я скорпион, отец лев, мы жили как на вулкане.       — А если мой знак тебе не подойдёт, ты меня бросишь?       — Какой у тебя?       Откровенно неправильный выбор реплики, но Ванесса спокойно ответила:       — Дева.       — Нормально.       — Знак зодиака так важен для тебя?       — Хотя бы потому, что его вычислить проще, чем группу крови. Верю, что по нему можно предсказать характер и склонности, потому что не встречал заметных отклонений или противоречий. И... Это законный способ разделения людей по врождённым признакам, согласись.       — Меня напрягает твой образ мыслей.       — Тогда твоё право меня отвергнуть. И я, так-то, давно отрёкся от настолько грубой евгеники...       Тема замялась; удача на стороне Лотара. Ванесса начала издалека, о том, откуда её бабушки и дедушки, кем были и кем служили, и Лотар запутался, откуда тогда в его подруге эта форма головы и носа. Не столь распространённый фенотип в ареале, который она описывает... Озвучивать сомнение он не стал — и без того отколол номеров за неделю.       "О любви так много сказано до меня, я ничего нового не привнесу... Мне вроде бы хватит вдохновения на стишок для неё, короткий, но меткий как эпиграмма. Или что-то крупной формы, исчерпывающее о ней и обо мне... Даже оду смогу написать! Она достойна оды! Но теми же метафорами, теми же рифмами, что и миллионы любовников до меня. Напраслина!"       — Ты любил кого-то до меня? — спросила вдруг Ванесса.       — М-да, можно так сказать.       — И как это было?       — С одной плотские утехи без любви, с другой наоборот, и совместить не удалось... Верь или нет, я не имею цель купить тебя и заманить в постель.       — Поверю.       — Подождём, если только ты не захочешь поторопить события.       — Хватит!       Она сама не вытерпела паузы и снова заговорила об османах.       Надула губы, когда Лотар опередил её и выложил плату за два места на американских горках. Оба спросили друг у друга, выдержат ли они до конца аттракциона или не могут быть точно в этом уверены. Лотар заверил, что боли в сердце не повторятся, а то было необоснованной случайностью, и он постарается держаться молотком. Ванесса вцепилась в его плечо в начале трека, когда вагонетки брали разгон — надеясь, что Лотар крепко схватился за поручни и не отпустит их. Стиснутая рука онемела до первого нырка, стремительного полёта к земле и прыжка вверх. Лотар, оглушённый криками спереди и сзади, зажмурился... и знакомый голос с другой стороны от Ванессы, где нет сиденья, безмятежно произнёс: "Это ещё что! Вы в военном истребителе не летали!"       Корнелиус, следствие перепада чего-то в организме, возник поддержать брата на его виражах. Орали пассажиры, Ванесса иногда пищала и прижималась к Лотару, а тот косился на Корнеля, угадывая, на чём он сидит, так что не отстаёт ни на сантиметр, и раз уж братец спустился к нему, не угрожают ли ему, Лотару с ослабшим здоровьем, эти свободные падения и резкие взлёты по инерции.       Скупостью эмоций Корнель нейтрализовал все страхи и подпитывал мужество Лотара. Ему американские горки как тряска на лежачем полицейском, и он всем хладнокровным видом внушал, что бояться тут нечего — пока сам не завизжал на очередном склоне. Прорезался голос и у Лотара, подавив восклицания людей вокруг, порядком охрипшие. Катастрофа, если ближе к концу дороги проняло лётчика-аса, по обстоятельствам гибели знающего, на какой высоте тренированного пилота, даже ветерана-инструктора, ждёт реальная опасность...       Вагонетка замедлилась и застыла на финише, откуда и стартовала. Ванесса зашлась в истерическом, но недолгом хохоте. Вагонетки медленно опустели, и доктор Климе, переведя дух, толкнула Лотара, ни живого ни мёртвого.       Корнель подпихнул брата в противоположный бок. "Да я пошутил, хотел услышать, как ты заверещишь как девчонка".       — Дрянь... — Он задрожал от нервов, негодования, обиды или всего перечисленного.       — Что? Ты в порядке? Вставай, — с тревогой произнесла Ванесса, и бестелесный плут растворился в разогретом воздухе. — Дождь собирается.       "На тебя не капает?" — напомнила она снова, когда они выбрались из парка аттракционов обратно в город. Брусчатка покрывалась тёмными пятнышками, над головами прохожих распахнулись зонты. Лотар не поторопился доставать свой, потащил Ванессу под навес ресторана, распахнул перед ней дверь, но Ванесса замерла.       — Нет. Нет!       — Я заплачу́. — Лотар немного опешил.       — Ну уж нет! — Она осталась под навесом рядом с безразличной толпой.       — Это по моей воле. Я пригласил, я и оплачиваю... Мой тебе подарок, давай так.       Он закрыл дверь:к порогу летел пылевой вихрь с фантиками и пакетами из урн.       — И что о нас люди скажут? Что я нищенка. В Америке, откуда ты приехал, другие воззрения на этот счёт?       Лотар вовремя опомнился и не обнял её плечи за периферийным зрением, показался сбоку и лишь потом положил руку ей на талию. Короткий ливень щедро полоскал улицу, подгонял людей до такси и козырьков крыш.       — Уже не помню, как в Америке, но я привык платить за своих подруг как мужчина. В патриархальной семье вырос, и это сложно побороть. Я должен быть главным, и баста.       — Страшно.       — Но не так, чтобы не давать женщине права слова! За мной окончательный вердикт, только и всего.       — Тоже плохо. Сейчас доминирование мужчины не практикуется, европейское общество помешано на равноправии.       — И "фройляйн" вас называть нельзя, я так понял?       — Ещё хуже.       — Насочиняли...       — Я тоже не сторонница нововведений. Обращайся ко мне хоть "фройляйн", хоть не "фройляйн", но веди себя адекватно...       Она поёжилась, видимо, от дурных воспоминаний, и Лотар взял её за руки, спереди и не так грубо, как вёл её под этот парусиновый навес.       — Мне любопытно здешнее меню.       — Ты здесь один и питайся.       — Изучу онлайн и приготовлю дома сам.       — А ты умеешь?       — Освежу в памяти, как. С нашим ритмом жизни и вовсе забудешь, каким ножом куриное филе резать, каким яблоки чистить.       Ванесса промолчала.       — А ты пробовала донер?       — Конечно! Мой полноценный ужин, и если порядочно приготовлен, то очень питательный в сравнении со всем остальным. А к чему вопрос? Хочешь угостить?       — И самому попробовать. Никогда не ел, а чтобы самому его сообразить, надо иметь о нём представление.       — Быть не может!       — Может. Я почти всю жизнь в Штатах прожил. — Голос затрясся. От былых шпионских происков ни следа, и он боялся себя выдать ещё и перед любимой женщиной.       — Ты многое упустил. Дождь стихнет, и я сама тебе куплю там, где обычно беру.       — Нет уж, я... — Сдался под давлением её зелёных глаз, таких светлых и открытых. — Будь по-твоему.       Лотар не оскорбился, поймал её руку. Она капризничает, испытывает его стойкость, а он нахально улыбается, счастливый и словно юродивый. Любая прихоть его ясноглазой королевы — к её ногам и с глупой улыбкой.       Ему пришлось по нраву, что в лучшей забегаловке Дрездена по мнению Ванессы парни северной наружности щипчиками начиняли лепёшку в фартуках, перчатках и за прозрачным стеклом, на виду у заказчиков. Ванесса разрешила-таки Лотару оплатить два донера "с собой", посчитав, что сделала свой равноценный вклад в выбор перекуса — и по-дружески обсмеяла Лотара, от непривычки до ушей обпачканного соусом посередине шумного бульвара, поделилась салфетками сверх приложенных к заказу. "Как это есть?" — жаловался Лотар, откусывал с уголков, но выровнять лепёшку укусами не позволяла заклинившая челюсть. Ничто так не сближает на первых порах, думалось ему, как общее приключение или чья-то мелкая неприятность, исправляемая общими усилиями.       — Как тебе?       — Выглядит как то, что я легко соберу дома за меньшие деньги. — Лотар заглянул в смятое нутро лепёшки. — Помидоры, огурцы солёные... Лук... Кетчуп и то ли майонез, то ли сметанный соус с чесноком...       — Никогда не задумывалась.       — То есть, с лактозой нет проблем?       — Неа, с ней я дружу. Творог, йогурты на завтрак, чай со сливками... Единственная причина, почему я не разорилась на стоматологах.       — Хм.       — А ты за здоровое питание?       — Сложно сказать, — и продолжил, пока они стояли на светофоре. — Салат айсберг, чуть-чуть картошки... Это халяль?       — Вроде да.       — Тогда либо курица, либо говядина?       — Этот с курицей.       — И за такие деньги!.. К составу, выходит, не придраться. — Он завернул донер в пакетик и перебежал дорогу, незаметно вытер губы платочком.       — Если соберёмся в суши бар, ты умрёшь со смеху. Эти палочки... — Он посмотрел на свои пальцы, кривые в их отношении. — Выше моих сил. Я прихожу поесть в ресторан азиатской кухни, а не в центр развития мелкой моторики!       — Мужчинам их можно руками есть.       — Обойдусь.       — В понедельник же и пойдем! У тебя три пары, а у меня только удалённая работа с источниками. Я научу палочками есть... Или со своих покормлю.       — Злодейка.       Лотар напрашивался нести сумку Ванессы после успешной облавы на книжную ярмарку, брать на руки перед лужами и тем испытывать себя перед чем-то бо́льшим, стремился её развеселить и отвлечь от служебных забот, от беззвучных уведомлений. Выбил ей в тире игрушку и на вопрос, где он выучился так метко стрелять, спутался: "У меня друг был, австралиец, талантливый стрелок, я у него кое-что перенял".       По собственной воле сделал первые шаги в фотографировании в вечерний час на набережной Эльбы. Ванесса охотно преподала ему несколько уроков в обмен на то, что скинет Лотару все получившиеся снимки без исключения. Прекрасное дополнение: полчаса созерцать возлюбленную с наилучших ракурсов сквозь камеру и пачку фильтров, умножающих красоту на три. Фокус на небо, на уходящее солнце — Ванесса погружалась во тьму. Фокус на саму Ванессу — и она расцветала с милой улыбкой и сверкающими глазами, и складки щёк придавали её лицу девичье выражение.       Лотар забывал, что ей за тридцать пять, но не боялся оговориться: Ванессу, незамужнюю и согласную на "фройляйн", это вряд ли оскорбит.       В конце свидания, так расстроившего рабочий график доктора Климе, около одиннадцати вечера, у подъезда её дома, Лотар упустил, когда его сухие губы — конечно же, бессовестно — коснулись её тёплой бархатной щеки. Запах не свёл его с ума, но сильнее подтянул к мягкому телу, чуть продрогшему от сумеречного морозца.       Он проворонил, в какой конкретный момент признался в любви. Он сделал это легко, но осторожно после череды маленьких, но приятных занятий наедине, так что Ванесса приняла его благосклонно и не могла никак иначе. Лотар то ли всерьёз, то ли автоматически, то ли балуясь наклонился с поцелуем до её руки, и затем Ванесса попросила:       — Но тогда перестаньте это делать у меня на работе. Мы научные сотрудники и не более того, господин доктор Мейендорф.       — Будет, моя королева.       Когда Лотар в середине дня исчезал с кафедры и с филфака вообще, часто вместе с велосипедом, если он опаздывал (разумеется, с предупреждением группы), врывался в аудиторию без недовольства, в приподнятом настроении, студенты и преподаватели знали, с какого факультета его вызывать, в чьей компании его можно застать. "Господа Климейендорфы", — дружелюбно окрестили их за спиной.       Средневековые турецкие истории походили в его воображении, подогретом любовью, на сериал, глубокий, разветвлённый, которые учёные продолжают снимать за давно умерших режиссёров. Эти учёные с многих направлений, вроде Ванессы, до того расширили вселенную, что он разросся бы в хронометраже далеко за пределы эпохи, отведённых Порте столетий, и вышел бы за мыслимые рамки бюджета и актёрского состава, если б сценарий взялись воплощать в реальных съёмках.       Когда доктор Климе оставалась в вузе или библиотеке допоздна, известный поклонник посылал к ней курьера с полным рюкзаком свежих ягод, готовых первых и вторых блюд, пирожных, её любимых роллов с лососем, крабом и сыром моцарелла. Она разделяла двухкилограммовый сет с магистрантами и не скрывала это перед Лотаром.       — Делай как пожелаешь, — тот ничуть не огорчался, что его деньги, третий любимый предмет после Ванессы и кофе, уходят непонятно кому, — я не указ, но хочу, чтобы ты не пропускала ужин. Если остаётся и на завтрак, то я вдвойне спокоен за тебя.       — Хватит присылать курьеров! Охранники думают, что они приносят бомбу под видом еды.       — Пусть обыщут. Они не найдут ничего подозрительного. Жаль только, что еда остынет, коробочки помнутся и разольётся соевый соус. Моя совесть всегда чиста.       — Меня каждый раз вызывают в холл объясняться, кто и что мне доставил! Мне надоело! Не надо так делать больше!       Лотар оставил в покое её руки, потрясённый её реакцией и разгулом терроризма за границами новостной ленты. "Хорошо", — и на следующий же день отписал студентам перед третьей парой, что снова задержится на десять-двадцать минут, и лично доставил доктору Климе домашнюю еду в ланчбоксе.       Он как председатель комитета по сохранению культуры и языка лужичан озвучивал формальности до и после совещания, — а остальные три-четыре часа готов был подлететь до потолка от предвкушения, что вечером, в коридоре не его факультета, увидит Ванессу. Дома он допоздна, как ни экономил время днём, редактировал студенческие статьи — и прерывался на счастливый смех без причины. Он мечтал взять Ванессу с собой в Баутцен проведать живых адресатов его лингвистических стараний, или в Прагу, или в Польшу, на пустырь в окрестностях Кутно.       Но занятость, как и величайшее счастливое совпадение, позволила ему лишь концерт классической музыки в середине мая. Ванесса откликнулась, со вздохом разрешила ему купить два электронных билета — и вскоре, сидя с очарованным Лотаром, осознала, что это мероприятие посвящено далеко не ей, что она приглашена за компанию или как жилетка для невидимых слёз катарсиса. После сорока минут сентиментальной живой музыки, мужественно преодолённых без телефона и рабочих переговоров, Ванесса не затаила в себе сомнения, озвучила в стороне от переполненной гардеробной. Лотар признался: четырнадцатого мая он отметил день рождения бывшей, "как по мне, виртуозной скрипачки", а сегодня закрепил ряд ритуалов.       — Но ты теперь со мной, — она в пылу едкой ревности повисла на его рукаве. — Вы разошлись друзьями?       — Её нет в живых, не волнуйся.       Глаза Ванессы распахнулись, и пока она размышляла в углу над тем, что произошло с предыдущей пассией Лотара, с которой вышло "наоборот", тот, слегка потерянный от впечатлений, брёл к вешалкам с номерками.       Раз уж доктор Мейендорф первым дал ей заглянуть в сокровенные страницы биографии, Ванесса пообещала себе, что тоже соберётся с духом и расскажет всё, что Лотар втайне хочет разгадать, когда её угостят наконец вином.       Намекать пришлось не так долго. Лотара беспокоил непреходящий страх перед алкоголем, принёсшим в той жизни непомерно много вреда. В ресторане он подливал свою минералку Ванессе в бокал, пока та растравляла ему сердце путаными деталями того самого случая.       Злосчастным вечером без баллончика, сирены или ножика в кармане она остановилась между тусклыми фонарями, где её настиг срочный вопрос из деканата — и её сию минуту с зажатым ртом заволокли в крытую велопарковку. "Спасибо и на том, что не разбили голову, не оглушили и не убили, чтобы не сдала полиции".       — Помню место, где это случилось, помню, о какую железку коленом ударилась...       — Ищи справедливости, — пробормотал Лотар, — или я найду.       — А что уже сделаешь? Теперь концов не найти. Этого инкогнито из ближневосточного региона уже депортировали за другие преступления, даже знать не хочу, какие. Что было, то было, не я первая и не я последняя в Германии, но на аборт больше не пойду никогда, это невыносимо. Рожу и отдам ребёнка тому, у кого хватит сил с ним разделаться!       Превратившись в слух, Лотар не переставал гладить её голое тонкое предплечье, небритое, с родинками. Когда официант принёс чек и отвернулся, он подвинул свои деньги и выдал за деньги Ванессы, вывел её из ресторана под самый яркий фонарь и крепко обнял, так крепко, что она потребовала глоток воздуха. Услуги отзывчивого и бескорыстного Густава, гастролирующего последние дни отпуска по барам Дрездена, Ванесса мирно отвергла. "Довольно с меня и гинекологов, и психотерапевтов".       Лотар страдал оттого, что в принципе неспособен был полноценно проникнуться её болью и терзаниями минувшего года. История многое ему прояснила и от многого преждевременно оградила. В их отношениях и досуге, действительно, инициатива Ванессы первична и главнее всего.       Прежнее разделение любви в его жизни, трепетное преклонение как перед музой и животные инстинкты для разных дам и без пересечения — глупость, от сытной жизни сочинённая романтиками, решил он во втором пришествия и с такой идеей прожил до сего дня. Он установил для себя заранее без практической проверки: восторг от созерцания красоты есть двигатель продолжения рода. То есть, боготворимый образ необходимо, считал он, как можно скорее опошлить, разрушив границы земного и внеземного миров. Только так, мнил жестокий Лотар, он добьётся успеха от одухотворяющей страсти, если уж поддаться ей... Он возродился и восстановил косное, варварское уничижение тех подряд, кто не есть Лотар.       "Я обязан довести метод до ума и положить этому конец!" — утвердил он в сочувственном гневе. Подумав, озвучил Ванессе планы по преобразованию саксонского полигона, ближайшие пункты его дороги в большую политику и этим заодно попробовал вывести горечь из души и разума любимой.       — Верю в тебя, — сказала она утло.       — Верь в преданность моего электората.       Он выпустил Ванессу из объятий, когда её зазнобило в кожаной курточке, и набросил ей на плечи своё нагретое пальто — и растаял от умилительного зрелища. Он абсолютно не возразит, если однажды, когда-нибудь в будущем, Ванесса позаимствует его одежду как домашнюю, и пусть не боится раздразнить его возможную брезгливость, пусть не спрашивает разрешения, даже если возьмёт последнюю футболку.       "Не надейся, что я поддержу твои начинания только потому, что ты мой..." — и затруднилась обозначить его статус. Лотар воздел глаза к чёрному небу: "За этим надо было сразу делать предложение тебе, автор!"       Доктор Мейендорф получал нагоняй от деканата, перенося вечерние лекции. Когда Ванесса забывала читательский билет, Лотар записывал на себя книги. Она передерживала, не успевала дочитать их вовремя, и он безвозмездно выплачивал пени. "Ты обещал мне донер". Она напомнила, и через пару часов Лотар позвонил в её домофон с продуктовыми сумками, запретил спускаться с пятого этажа, вскарабкался без лифта, и вместо сердца у него повредилась подвёрнутая ступня.       — Купидон жалит меня стрелами, когда ты рядом.       — Брось!.. Не разувайся, я завтра буду убираться. Не надо, говорю.       — Зачем прибавлять тебе грязи?       — Носки испачкаешь.       Лотар сдался, уступил.       Его обволакивал тягучий, сладковатый запах из тех уникальных запахов с неясным происхождением, которыми неминуемо обладает каждая обитаемая квартира. Ванесса либо предпочитала минимализм для простоты уборки, либо не обживала компактную съёмную двушку в двух шагах от университета, опасаясь, что её, доктора Климе, выдворят без вины в неудачный день. Из милых сердцу декораций в прихожей висело и стояло лишь то, что можно без следа сдёрнуть и устранить по первому сообщению от арендодателя и что не отяготит чемодан при переезде — и никаких намёков на область её исследователей, никаких сувениров из Турции.       Голый гарнитур на тёмно-бурой кухне советского образца поразили Лотара куда сильнее. Угасало чаяние даже в шкафчиках натолкнуться на среднестатистический кулинарный арсенал, спрятанный от вековой пыли.       — Где тут ножи? Так пусто...       Он вымыл руки и не нашёл фартука, разделочной доски, двустороннего гриля или хотя бы сковородки. Ванесса достала ему из ящика широкий универсальный нож, из другого — узкий кусок пластика, не побитый её поварскими усердиями.       — Доставками второй год питаюсь. — Достала блинную сковороду из духовки. — Переплачиваю курьеру за дополнительное время для работы, зато удобно. Только в воскресенье что-то варю сама на скорую руку.       — Как же так...       — Отнимает время, — говорила она за спиной. — Мало того что мы вынуждены есть каждый день и по несколько раз, ты и в магазин сходи, и приготовь! Утомительно. Жизни не хватит на всё. Тридцати часов в день не хватит.       Остриё лупило бы по доске в темпе, если б его заточили хотя бы год назад. Лотар скалился и пилил овощи, сваренные и скованные вакуумом ещё на пищевом предприятии.       — И что ты заказываешь?       — Не только фастфуд, — хмуро отозвалась она. — Могу взять и салаты, и здоровое питание, и диетическое, и на любой ритм жизни, но оно не сытное. Разница в том, кто готовит.       — И где, и на какой кухне, и из чего... — Он раздавил горсть майонеза хрупкой пластмассовой ложкой, тоже из сета доставки, и распределил внутри лепёшки.       — А что прикажешь делать? Я бы забывала есть, если б не ты! Как будто ты и будешь меня кормить.       — Буду. Скажи, что предпочитаешь, и я постараюсь тебя не разочаровать.       — Горошек нравится, чечевица... — Лотар кивал. — Только не вздумай закормить меня до смерти гороховым супом с чечевицей!       — Почему ты такого низкого мнения обо мне? Я работал поваром.       — А... извини. Я всё ещё склонна думать, что мужчины в большинстве своём не готовят, а маскируют, например, доставку под свои блюда...       "Консервативная!" — Лотар улыбнулся. Для него это не недостаток.       — А я даже этого не делаю! — Ванесса распиналась и огорчённо пожимала плечами. — Долой стереотипы.       — Когда я буду свободен...       — Когда.       — Постараюсь изо всех сил выделить время. — Он невесомо коснулся губами её лица. — Посвящу его тебе, я на хабилитацию не иду и не собираюсь.       — Но ты у нас политик.       — Пока нет, а когда к выборам развернётся кампания... — Он перекричал шипение капли дешёвого водянистого масла: — Я что-нибудь придумаю, но ты будешь питаться домашней едой.       — Хорошо это всё, Лотар, но как, если мы живём в разных концах города? Одному из нас придётся переселиться.       — У меня однокомнатная, и... — Он остерёгся познакомить её с портретом Моряка и с книгами. "Надо научные статьи клепать для конспирации!"       — Тогда сюда, ко мне. Выберешь между проходной гостиной или кабинетом. Диван разложим до двуспального.       — Да здравствует равноправие полов!       — С тебя половина аренды.       — Вся!       Он легкомысленно отвернулся от сковороды, с которой верхний слой первого из двух донеров стремился заключить нерушимый союз. Тут же раскаялся в поспешном заявлении, но после часа самых тщательных раздумий он выбрал бы то же, но более осознанно.       — Недурно... Я в душ, не буду терять время.       — У тебя душ? — Лотар остановил её на пороге.       — Да, кабина, с ней меньше соблазна потратить кубометр за раз.       — Хм.       Он отменил для себя холодные ванны в невыносимо жаркий день, а спросить про вентилятор или кондиционер не успел: Ванесса закрылась в ванной.       Лотар постучал к ней позже и с более заманчивым сообщением.       "М?"       — Всё готово. Тебе и себе я приготовил одинаково, и ручаюсь, что твой такой же съедобный.       Ванесса разблокировала замок, но придержала изнутри ручку. "Торжественный момент, — сказала. — Сейчас ты увидишь меня без макияжа".       — Он был?       "Да, натуральный, а теперь совсем без него".       — Ну-ка, ну-ка...       Ванесса вышла в потёртой футболке до колен, натолкнулась на Лотара и отняла махровое полотенце от лица. Плоская родинка на переносице, бледно-голубые круги в глазницах, капиллярные сеточки, естественные неровности как от ветрянки, ещё не сошедшие веснушки. Ресницы словно поредели, истончились и без стрелок вовсе не выделялись.       — Не красься больше.       — Почему?       — Во-первых, так ты гораздо красивее.       — Для тебя. — Ванесса, однако, отвела взгляд, встряхнула полотенце.       — Возможно. Люблю природное.       — Спасибо... — Вернулась повесить его на сушилку. Замерла в коридоре, выжидая, что Лотар предпримет насчёт донеров: пригласит её есть на кухню или продвинется с ними вглубь квартиры, в гостиную.       — Во-вторых, смотри, как она вредит твоей прекрасной коже, — Лотар отдёрнул грязные руки от её тёплых матовых скул с пушком.       — Это не от косметики, это фаза цикла.       — Подождём, когда пудра вконец всё разъест.       — Это тональник.       — Неважно.       — Всё, что я использую, из экологичных материалов. Другое производить незаконно.       — А женщины всё те же, — пробормотал Лотар.       — Так что твои донеры? Ты свой уплёл без меня?       — Надкусил, продегустировал...       Его с широким блюдцем с донерами провели в гостиную, и там тоже нечему было поразиться — кроме кондиционера под потолком, который заменит Лотару десять холодных ванн. Хозяйский сервант, узкий диван в коричневом чехле, на его дальнем краю свёрток меха, на подлокотнике несколько разорванных книг со стёртыми корешками и названиями.       — Не все издания оцифровали? — Лотар потоптался с тарелкой, поставил на подоконник между фиалками и кактусами.       — По моей специальности да, она невостребованная. Ремонтировать не берусь. — Она раскрыла том для наглядности и подобрала листы с пола. — Смотри. Тут, по-твоему, есть что спасать?       — А-а-а!       — Что такое?       "Оно живое!" Серый пушистый комок тронулся при звуках чужого голоса, пополз к его источнику. Длинношерстное создание без лап, ушей и мордочки, но с глазами-пуговками и с бантиком шевелил передней частью как головой, двигался как грызун или гусеница, делал вид, что принюхивался.       — Это грелка?       — Питомец. Не знал о таких?       — Нет. Это как морская свинка? У него движения дёрганые.       — Ну чего ты, он ненастоящий, с искусственным интеллектом! Заряжается на лежанке, — и показала на его домик в углу, за стеллажом. Она обижалась, и не желая ругаться с великовозрастным ребёнком-фантазёром, Лотар уселся рядом с чудом техники.       — Оно фырчит...       — Испугался крика, — сказала Ванесса, жуя донер на единственном стуле, железную спинку которого смягчила ношеными кардиганами и брюками, и отвечая кому-то по почте. — Погладь и попробуй с ним помириться.       Лотар почесал гусеницу по имитации загривка, та потёрлась о его штаны, сама подтянулась к руке.       — И зачем оно?       — Не подумай, что я сумасшедшая. Я понимаю, что это игрушка, к чему прикидываться? — Она отложила телефон. — Я не справлюсь даже с мелким животным, а этому нужно только электричество. Хочется иногда что-то потискать... И удобно, если у человека аллергия или его положили в больницу... У тебя животные есть?       — Я лечил голубей, но сейчас перестал. Теперь не подбираю, а просто кормлю в парке зёрнами.       — Отныне я твой голубь?       — Может быть. Учти, не я это сказал.       Ванесса не отозвалась, откусила кусок побольше, и пока она доедала без претензий к ингредиентам и вкусу, Лотар щупал и изучал зверушку. Её механизмы ныли при каждом движении, она скулила, щебетала и стонала без конца. Чувства ветеринара поруганы, он не мог всерьёз говорить о ней как о живности. "Если за ним не убирают, если оно не болеет как болеют все животные, то это не животное. Это бездушный робот, мохнатая жестянка. Приласкайте рулон одеяла, включите звуки кота..."       — Его как-нибудь зовут?       — Банни.       Лотар повторил имя в адрес робота, и тот окончательно простил гостя. Дурное первое впечатление разгладилось. "А что, он же меня не укусит. Что он мне сделает?"       — Скажешь, что ты и про домашние станции не слышал? — подколола Ванесса.       — Говорящие коробочки?       — Да.       — У тебя есть?       — Я редко ей пользуюсь. Не могу найти постоянное применение.       — Они меня раздражают. Это прослушка!..       Он заткнулся на полуслове, прекратил наматывать на себя подозрения. Банни приник к дивану из-за шума.       — Ты как в другую эпоху вырос или для тебя был кумиром древний дед, который Аденауэра застал. А, ты же из Америки... тогда Джона Кеннеди.       — В другой среде — возможно.       Тишина и бездействие. Ванесса не торопилась включать ноутбук и шуршать страницами.       — Мне уйти?       — Я уже отменила все сегодняшние задачи, кроме самых основных, на них уйдут час или полтора.       — Скажи, когда захочешь от меня избавиться.       — У меня нечем заняться! Я никого не приглашаю и не развлекаю. Хотя... У меня пятый год лежат шахматы. Сыграем? Ты умеешь?       Ванесса оставила блюдце с надкушенным донером Лотара, села у ящиков векового шкафа для всякой всячины, и с распахнутых дверец отлетела пыль.       — Конечно.       — В следующий раз, может, ты что-то своё предложишь и меня научишь.       — Карты... Но надо и колоду найти, и вспомнить, во что играют вдвоём...       Он интереса ради порылся в сумке и по прихоти лиходейки-автора достал запечатанный коробок с тридцатью шестью картами.       — Нет-нет-нет, давай шахматы! — Ванесса обтирала салфетками сложенную доску, сгребая летучий слой.       — Ладно.       — И доешь своё! Остынет.       — ...и сколько лет ты пишешь диссертацию? — спросил Лотар. Никто заметно не опережал другого, оба регулярно вставали в тупик и надолго застревали при множественном равнозначном выборе. Банни растаскивал побеждённые фигуры по дивану, и Ванесса подсаживала его себе на колени, мяла спинку, пока не отнесла на подзарядку.       — Мне даётся три года, сейчас заканчивается второй, и к настоящему моменту готово две трети работы.       — Потрясающе! И ты боишься, что не успеешь?       — Надо дописать, потом отправить научной экспертизе на проверку, а она может идти месяцами, собрать подписи, подать заявление, но не на хабилитацию вообще, а о том, что диссертация завершена, а когда её проверят в научном совете, то исправить по их указаниям, и как знать, ещё раз съезжу в Турцию за материалами...       — И какова твоя конечная цель?       — Выйти на международный уровень, установить прочные связи с турецкими историческими кафедрами, и если это удастся в краткие сроки, то организую музей по теме диссертации — но всё это после того, как защищусь. А ты живёшь одной политикой?       — Либо в зал запишусь, либо накоплю на дачу.       Ванесса прыснула.       — Если "зелёные" придут к конкретным выводам, как поступить с отечественным автопромом и не добить атмосферу, то заведу машину с гаражом, но при условии, что у меня будет зал или дача. И хотел бы выкупить конезавод в Майсене, он принадлежал моим предкам.       — Когда ты выиграешь выборы и станешь премьер-министром, ты меня бросишь?       — Никак нет! Как я посмею о тебе забыть... — Его ладья перескочила через всю доску к слону Ванессы. — Предоставлю всё для исследований, доступ ко всем нужным базам данных. Всё обеспечу и оплачу.       — Заманчиво, но успех в первую очередь зависит от меня и моей трудоспособности.       — Я позабочусь о твоём здоровье, окружу всем, что вдохновляет... Только назови, что.       — Не так сразу. Сначала к власти приди, балабол.       Убранная белая пешка укатилась с дивана, Лотар спустился за ней, но наверх не вернулся: на полу он не согнут креветкой, его спина не так напряжена. Пока он доставал фигурку, продумал ответ.       — Если ты веришь в предопределение, то это именно то, ради чего я появился на свет.       — Хм.       — И ты меня воодушевляешь. — Он поднял глаза на Ванессу, мало впечатлённую.       — Чем?       — Ты моя муза, и этим всё сказано. Трудно развернуть... — Не заметил, как Ванесса устранила его ферзя, или нарочно отдал его в небольшое подтверждение слов.       — Скажи-ка честно: что тебя во мне притягивает?       Не чувствуя опасности и не ошибаясь в Лотаре, она разрешила переложить руки на свои бёдра, прикрытые одной растянутой хлопковой футболкой — тёмно-зелёной, с облезшим рисунком плюшевого медведя и неразборчивыми надписями. Под ней миниатюрная, но оттого не менее очаровательная грудь, после душа освобождённая от лифа, не привлекала много внимания даже при виде снизу.       Предыдущая версия Лотара при виде самоунижений наследника своего тела не сдержала бы рвотных позывов. Валяется в ногах женщины, с которой знается меньше двух недель! Таращится на неё щенком, забывая об игре! Исполняет все её капризы в ущерб себе не с целью заворожить, увести за собой в лидеры Новосаксонии, не с целью даже поиметь и забыть либо завести с ней семью — а из светлых беспорочных побуждений, из щедрости, навеянной свыше против его воли!       — Бёдра, люблю их.       — Это то, что не люблю я.       — Как ты смеешь?       — Потому что не по-человечески, не как у других женщин. Лучше бы жир откладывался выше, там, куда ты смотришь.       Лотар мигом отвернулся, лёг на ухо — и ногти Ванессы заскребли по его коже головы.       — Мне так не делать? — Отозвалась на его удивление.       — Нет, нет... Можешь, я имею в виду.       Ванесса переставляла свои фигуры, Лотар иногда — свои. Он некстати припомнил, что́ испытал недавно в фэнтезийной игре при виде статной высокой дамы, босса в шлеме и алой мантии, подобия валькирии — и осознал, почему сейчас ему так приятно сидеть на две головы ниже Ванессы и любоваться ей, не щадя шеи.       — Но если б ты не работала на кафедре...       — Я внештатный сотрудник.       — Не обитала на кафедре периодически, я бы не познакомился с тобой лично. Ты бы существовала только как автор статьи в списке литературы другой статьи... Меня восхищает ум в женщинах. Притягательнее и быть не может, внешность вторична.       — Я, по-твоему, умная? Сравни с профессорами моего института, их знания не ограничены историей одной-единственной империи и её окрестностей...       — Чем выше учёная степень у человека, тем тупее он себя считает! О, как это вам свойственно! — Он вернулся на диван, не понял, почему не оговорился самоуверенно "нам". — Ошибочно, хочу сказать, — и пристально заглянул туда же, куда и встревоженная Ванесса: конуру с Банни, разбуженным очередным воплем.       К ночи Лотара отправили домой ночевать в последний раз и собирать вещи, и утром он озадачил Ванессу сначала тем, что не навестил её на истфаке, а затем сообщением на перемене:       "Тебе от моего донера ничего не было?"       "Нет, а что? Случайно просроченное купил? Я не заметила", — ответила Ванесса, но Лотар, будучи ещё в сети, не прочитал.       Очнулся он во время пары у доктора Климе, проигнорировал этот факт. Пристал выразительное фото, размытое, потому что вполне отражало его состояние: бледная рука на бортике забрызганного пластикового таза, держащая термометр с цифрами "40.6".       "А я отвалился", — приписал.       "Не может быть!" Мысли Ванессы покинули аудиторию. Когда студенты конспектировали эссе, она строчила Лотару в мессенджере, с нетерпением дожидаясь его ответов. "Это точно не новая лихорадка?" "Отзовись!" "Лотар!!!"       Лотар записал ей голосовое сообщение, Ванесса его грубо отвергла, не согласилась выйти в коридор.       "Я сбился со счёта, сколько было этих лихорадок", "Я перестал следить".       "Что у тебя болит?"       "Ты хочешь знать подробности?" "Правда?"       "Правда".       "Кровь изо всех щелей". "Я мешок с кровью". "Болит всё". "Ты не хочешь этого знать!" "Я отравлю тебе аппетит".       "Ты не в Америке, здесь вызвать скорую бесплатно. Ты платишь страховку?"       "Да, увы, в полном объёме".       "Или я вызову".       "Нет".       "Напиши, где живёшь, и я вызову".       "Я тебя заблокирую". "Даже не смей". Он припугнул Ванессу и выиграл время на исправление опечаток в каждом слове. "У меня железный иммунитет, помнишь?" "Я тебе говорил". "Уже завтра приеду в вуз". "Я буду в порядке". "Вот увидишь". "Не переживай". "Не в донере дело — и на том спасибо". "Прорвусь".       "Напиши адрес".       Лотар вышел из сети, позволил себе глубокий вздох и завыл от боли. По квартире, где он ползал, тянулись лужи крови и слизи, а запас бумажных полотенец и салфеток для хозяйственно-бытовых нужд быстро иссяк, как и заменители прокладок в нижнем белье.       "У тебя был знакомый медик в отпуске, позвони ему!" "Не стесняйся!"       Приводить дом и себя в порядок тем дольше, чем дольше он не лечится, а так как Ванесса подключила всю свою заботливость, перечащую планам на день и жизнь, с лечением следовало поспешить.       Телефон жужжал и жужжал. "Если так развилось, это неизлечимо!!!" "Ты умираешь!" "Врачей вызывать только для констатации", "Напиши адрес немедленно!" "Лотар!!!" — Ванесса тыкала в Лотара восклицательными знаками, а Лотар, скрюченный, с намокшими свёртками целлюлозы в ноздрях, искал бритву, шило, ножницы, что угодно режущее. До кухни, до ассортимента профессиональных ножей, брести долго и мучительно.       Мучителен свет за окном и назревающая жара, боль в черепе, в конечностях и на месте внутренних органов, в сохранности или наличии которых Лотар уже сомневался. Шарил в ящиках, пытался отвлечься от тошноты и жажды, подумать о "лихорадке", не насилуя глаза экраном телефона ради подсказок Ванессы, поблагодарить судьбу за то, что донер не виноват.       Донимали мысли о воде, которая в нём никак не держалась, и одержимый Лотар собирался уже с полной осознанностью, не совсем трезвой, залить её в уши, ведь там она пробудет дольше, пока он не повернётся лицом к тазу.       Сложно будет доковылять даже до прихожей, чтобы разблокировать дверь и впустить медиков в насквозь заражённую квартиру. До ванной не ближе, чем до кухни, но добраться туда абсолютно показано и, если удастся, не рухнуть на раскрытую опасную бритву, винтажный подарок от автора на новоселье.       — Помоги, что стоишь? — прохрипел он Корнелю и схватился за живот. Рвать уже нечем, но в Лотаре ещё полным полно крови.       — А чем я помогу? — огорчился брат. — Ты опять упадёшь!       — Поднимешь.       — Хлоти, но я...       — За каким чёртом ты тогда здесь?! — беззвучно вскрикнул он, ввалился в ванную.       — Я только сказать... что ты опять вернёшься.       — Прекрасно.       Он встал над узкой акриловой ванной и опять не сумел резким, молниеносным движением запустить регенерацию. В играх Лотар исцелялся едой и зельями, а в реальности — смертью. В той жизни самоубийство давалось ему проще, а сегодня рука не поднималась выше груди, и проблема не в вялости и высокой температуре. Мельчает Лотар!       Когда он волокся сюда, предвкушал, как загорится свежий струящийся пот в открытых ранах; теперь же задумался, как при такой кровопотере его долбит температура и головная боль. Чересчур специфическая лихорадка.       — А сеньора Климе не приедет.       Лотар перепугался глубоко в сознании, окутанном дымом — и очнулся, и возненавидел Корнеля, что стоял в тёмном коридоре и беспокоился.       — Ты можешь не трепать языком?!.. Вот! Зарежь! Сделай доброе дело!       — Не кричи. Меня нет, а соседи услышат, всполошатся. Как я могу это взять, я ж бестелесный, ты знаешь, а заткнуться... Заткнуться — это да, это я могу, конечно. Хлоти! — Он подбежал к ванне, куда со вспоротой шеей грохнулся Лотар, залитый по уши, но утешенный, и в секунду неволей растворился как не бывало.       На следующий день доктор Мейендорф, как и обещал, оседлал велосипед, не привлёк полицейских упадком сил и плохим самочувствием; появился на истфаке с контейнером еды, в маске-респираторе, в будничном настроении, то есть восторженном. Ванесса закричала, потрогала Лотара, действительно ли это её умиравший друг во плоти. В первые минуты диалога она выясняла, тот ли диагноз поставила.       "Я готовил в маске и на расчищенной продезинфицированной кухне, всё стерильно".       — Если это всё-таки та самая лихорадка, то не бойся никого заразить, вся Германия от неё привита, но тогда и ты должен быть привит...       — Когда это? Почему я это упустил?       — С позапрошлого года от неё прививают всех поголовно, и стариков, и новорожденных, потому что слишком высокие риски! Летальность больше тридцати процентов, и это до кровотечений! Как ты ей переболел?!       — А вот так. У меня будет иммунитет?       — Ты аномалия, я не понимаю!       — И прости, что вчера читал сообщения через раз. Мне нужен был покой.       — Да что хочешь, если это вызволяет тебя из ада!       У Лотара чесались руки обнять её и погасить её треволнения, хоть в безлюдном углу, хоть здесь, у рекреационной зоны, где на доктора Мейендорфа глазели студенты и преподы.       — Знаешь что? Я без понятия, как ты выздоровел и заболеешь ли снова, но если тебя почему-то не вакцинировали, то обратимся за этим к врачу.       — Что значит "обратимся?"       — Я посижу с тобой. Ты прав, диссертация подождёт. Есть проблемы более важные и злободневные.       — Я сам справлюсь.       — Нетушки!       Спорить было бесполезно. Они договорились вызвать медика в квартиру Ванессы завтра вечером, потому что Лотар занят был запоздалым переездом и деятельными извинениями за то, что не покормил Ванессу в день болезни.       Ванесса за неимением личного опыта не могла сравнить лихорадку саму по себе с её облегчённым вариантом после вакцины, но медик заверил, что оба течения лихорадки — небо и земля. Лотар умолчал о пережитом, но обрадовался тому, что на сей раз его ми́нут протечки из всех естественных отверстий.       — И всё же: как всеобщая, всемирная вакцинация обошла тебя стороной?! Штаты в том году отчитались в тотальной иммунизации!       Ванесса заказывала лекарства, излишек к своей аптечке, для каждого напророченного симптома. Лотар поёжился от слова "тотальный" или от озноба. Как человек, с рождения стойкий к простудам, чей организм признавал за болезни лишь карантинные инфекции вроде чумы и холеры, он сидел с ваткой на плече и не представлял, как ему подготовиться к симуляции лихорадки при том, что наиболее досадные её проявления вакцина исключала.       — Вот скажи мне, как?!       — Говорю же, мне плевать на эти лихорадки с высокой колокольни, — Он рассердился, и Банни заёрзал под его ладонью. — Мутируют каждый час, и гнаться за их метаморфозами без толку. Земля выводит паразитов.       — Звучит жестоко. Но ты нужен, и мне, и Саксонии, я думаю.       — Вылечусь ради тебя и Новой Саксонии... Но где я мог подцепить эту лихорадку, если привиты все без исключения?       — Её возбудители витают повсюду. Может, и до наших широт поднялась...       — Откуда?       — Не помню, с юга или востока. Глобальное потепление к европейцам беспощадно.       — Не то слово... Я так и подумал. Нет, я выбирал между Африкой и Южной Азией, какую дрянь они ещё вырастят.       — Расист!       — Отнюдь.       Он разлёгся на разложенном диване, где его обдувал свежий ветер из тихо гудящего кондиционера и где Лотара уже начинало познабливать. В нём рождались крамольные подозрения, что Ванесса привезла эту лихорадку из Турции и вирус размножился в её квартире, но мощность кондиционера и слова Ванессы эту гипотезу успешно разрушили.       По мнению Лотара, вакцина, состряпанная за считанные месяцы в разгар одной из десятков пандемий за двадцать первый век, не заслуживает доверия, но деваться некуда. Сохранится ли приобретённый иммунитет после следующего возрождения, тоже неизвестно.       Лотар не привык болеть, лежать без сил дни напролёт, но вынужден был терпеть инфекцию, нарочно в него подсаженную. Потная и вялая каракатица с чугунным верхним отростком и альтернативным мышлением... "Если я злопамятный, значит, я помню зло. Если то, что я помню, для меня злом не является, значит, это зло для кого-то другого. Чепуха".       Заявленная выносливость рассеялась с первыми тихими стонами в подушку, и Ванесса не упрекнула за уверенный обман прошлых дней. Лотар раскис, не вправе пресечь болезнь и напоить тупой универсальный нож, единственный в доме; его намерений здесь не поймут. Воздержание от суицида Лотар стыдливо объяснял себе и тем, что ленился копаться в своих и не своих пожитках — и не решался на это, даже когда доктор Климе уходила на неотложные заседания. По утрам, в часы самой низкой температуры Лотара, она оставалась и на очные занятия, тормоша его сообщениями и указаниями, когда и что выпить и где это найти.       По давней традиции хворая натощак, Лотар отпирался от еды, которую Ванесса, очевидно, продолжила заказывать в готовом виде. С невероятным усилием вставал, чтобы приготовить обед к её приходу, и не обнаруживал на кухне сырые продукты и разнообразие посудин и утвари. Он, одряхлевший, мотался в одеяле взад-вперёд, всматривался в углы и в кучи сухой одежды на стуле, отпаренные рубашки на вешалках, ждал Корнеля, чтобы извиниться, но братец не приходил, как будто навсегда обиделся.       Когда Ванесса занималась обыкновенными бытовыми делами, Лотар преследовал её по пятам. Его загоняли спать, потеть либо охлаждаться под простынёй, но хватало его ненадолго, и стоило Ванессе включить кран, он вставал с хриплым "Чем помочь?"       — У тебя главное дело — отболеть и не затянуть с этим! — Она выталкивала Лотара из кухни и ванной, и он, шатаясь, подчинялся.       — Я точно не заражаю?       — Точно! В отличие от тебя, все давным-давно привиты!       — А малярийные комары? — спросил он чуть позже, уже в постели, когда Ванесса садилась за рабочий стол.       — Залетали к тебе сейчас?       — Они проникли в Германию, не слышала? С нашей-то жарой.       — Три или четыре года назад их нашли в центре Баварии, а сейчас не знаю.       В соседней комнате, в кабинете, при открытой двери, чтобы слышать дыхание Лотара, она листала десятки других книг и печатала до глубокой ночи при тусклой лампе. Тот просыпался, вздыхал и засыпал снова, ворчал, когда к нему приставали с градусником.       — Не падает!       — Близко к моей обычной температуре, — он прищурился на тридцать семь и три. — У меня сама по себе повышенная. Несси! — Поймал за одежду чёрную тень, освещённую сзади. — Мы женаты?       — Нет, — отрубила она.       — Ой.       — Мы это не обсуждали. — В голосе промелькнула чопорность, Ванесса скрестила руки.       — Ой. А на сколько я уснул?       — Не засекала, — и отошла. Лотар крикнул ей:       — Я за один сон всю семейную жизнь с тобой прожил, и всё. Хотел уточнить...       — И что ты видел? — фыркнула в дверях.       — Четыре ребёнка, мы в Швейцарии...       — В отпуске? Или ты не премьер-министр, а я не учёный?       Лотар её не расслышал, заговорил дальше в стену:       — Год не знаю, но у нас домик в горах, в такой живописной местности... Когда-то я приезжал туда в отпуск кататься на лыжах. Где мне понравилось больше всего, где чистый воздух и не жарко, я привёз и тебя с детьми.       — Из кондиционера надуло, вот тебе и горные склоны, а ты мне вот что истолкуй, — Ванесса, не нападая и не укалывая, приблизилась, чтобы не шуметь в поздний час. — До Швейцарии ты кому-то объяснял разницу ощущений от бешенства и этой лихорадки.       — Я не к тебе обращался. Мне старый друг приснился, я ему разжевал — и с тобой в Альпы.       — Откуда ты знаешь, что чувствует человек при бешенстве?       — При мне один человек умер от этого, — выкрутился Лотар, и ему мерещилось, что он опять спит и устно сражается с Ванессой в очередном правдоподобном сне. — Я был с ним до последнего.       — Но сейчас излагал от первого лица!       — Фигура речи. Для выразительности.       — А с другим человеком ты сидел, пока он задыхался и запекался от пневмонии на вокзале зимой.       "Ох, господи..."       — Сестра милосердия, тоже мне, — продолжила Ванесса. — И его-то состояние ты разделил как своё, так глубоко, что пересказал сейчас как лично испытанное. Это же... испанка?       — Не, рано до испанки. — И перебил себя: — В том фильме сюжет не дошёл до послевоенных лет и испанки.       — Какой ещё фильм?!       — Не помню, — он уткнулся в подушку, потёрся носом. — Там всё было показано очень, очень реалистично, вот и воспроизвожу как от лица героя фильма. Я брежу иногда и на этот раз вжился в его роль. Понимаешь?       — Понимаю, — и снова попробовала уйти, не умолкая: — Я уже решила, что ты бессмертный. Или поистине живучий, как ты меня заверял, или, если уж допустить реинкарнацию, помнишь, от чего умирал. Сначала ожил от того, что треть земного шара выкосило, а потом это выдаёшь.       — Треть?! — Он приподнялся ценой треснувшей головы.       — Да. Летальность тридцать процентов или около того. Это и я тебе говорила, и новостные каналы трубили в пандемию. Я ничего не сочиняю. С её колоссальной заразностью не слегли бы только полярники с космонавтами... — но Лотар устал её слушать и задремал.       Он уставал перекладывать ноги, поворачиваться, отлёживать бока, думать и дышать и, досаждая Ванессе вне гостиной, скоро приземлялся на стул, ложился на столешнице или своих коленях.       — Я портрет бессилия... Я всем тебе обязан и только отнимаю время.       — Не заморачивайся. В наше гуманное время человек не должен завоёвывать ни помощь, ни любовь.       — Но за сиделок платить обязан. — И осёкся, испугался, не прозвучало ли это вызывающим в отношении Ванессы. Та не заметила.       — Мою симпатию ты породил ухаживаниями, но не усилишь.       Лотар взвыл, закрыл воспалённые глаза.       — У меня котелок не варит для философских споров.       — Обсудим это ещё. И я не спорю, я высказываю мнение.       — На здоровье.