Область предания 14.3.

      Автору не терпится, чтобы Лотар обнажал слабости при женщине, представал в самом уязвимом виде и не имел минутки прибраться. "Могу я обойтись без неё?" На вопрос, обращённый в потолок или к небу, никто и никак не откликался. Он стремился выйти на связь с легкомысленным божеством, гадал на всех элементах окружения, трогавших его слух и зрение, но получал в клёкоте десятков подкастов, прочитывал в загаданных книгах, страницах и строчках нечто наподобие "Оккультному периоду — здравствовать!" Безымянная пигалица отказывалась лишать Лотара зачатков религиозного чувства даже в пору наибольшей стабильности на его веку.       Создательница, тем не менее, не покидала Лотара, вставляла палки в колёса, испытывая нервы, или вознаграждала везучестью в мелочах. Он разражался богохульствами вслух или в уме, и ухал гром среди ясного неба, который обыватели принимали за теракт или крушение самолёта. Лотар впечатывался носом в косяк при симптомах зазнайства, его ладонь непоправимо тряслась, протянутая к ладони Ханны на общеуниверситетском мероприятии... Напрасно он приказывал себе: "Успокойся!", когда учебно-воспитательные дела касались безупречно или гибридно еврейских студентов. "В сороковые не с такой предвзятостью на них нападал!"       Надо встретиться с автором.       Само всплыло напоминание в календаре телефона, установленное не Лотаром: код идентификации, пароль от онлайн-конференции. Лотар смекнул, что к чему.       К его великому ликованию, на закате предыдущего бытия он познакомился хотя бы с розетками и электричеством. Ноутбук представлялся ему "сплющенным ЭВМ", который на первых порах ему предстояло методом проб и ошибок запустить, зарядить, не сломать. Лотар возился с мышью и клавишами со стрелками, скользил пальцем по экрану, в тревоге пытался вежливым или крепким словом вывести из режима сна — пещерная тварь.       "Гарантирую, она нарочно подстроила, чтобы я вёл трансляцию из кабинета Ванессы".       Окна с вечно опущенными блэкаут шторами. Книжные стеллажи, втиснутое в угол кресло с торшером, очки виртуальной реальности с джойстиками на настенном крючке — и венец кабинета: захламленный рабочий стол, где не расположить локти и кружку чая. Ноутбук кого-то из докторов, с мышью на чёрном коврике окружённый бумажными книгами и одной электронной как в колодце, под высокой настольной лампой на зажиме и с гнущейся ножкой как под солнцем, льющим свет на архипелаг и в пропасть с серебристой крышкой.       — Камера нужна? — Он первый подключил микрофон.       — Необязательно. — Голос и дикция из динамика хуже, чем Лотар мог вообразить. — Я твоя мать, создала тебя и помню на вид.       Лотар показался-таки, а девица не спешила.       — А ты?       — Насмотрелся на меня уже.       — Я соскучился.       В пелене присохшего клея от пластыря проявилась чёрная нечёсаная шапка волос, собранных в высокий пучок с хвостиком-пером над макушкой, прищуренные косые глаза, небритые предплечья, сутулое худое тело в лохмотьях, почти тех же, что и на Ванессе.       — Давай: как тебе дивный новый мир?       — Жду технологического и информационного коллапса или конца света.       — Хочешь сгинуть вместе с любимыми саксонцами?       — Думается, оно случится независимо от моих планов. Всё к этому движется.       Автор наклонилась к нему, прошептала:       — Я заторможу это всемирное ускорение, и если желаешь, то в твоей отдельно взятой Новосаксонии. Она застынет Эдемом для твоих нужд и преобразований...       Лотар слушал и гневался как свободолюбивый ребёнок в клещах гиперопеки. За него сделают две трети работы, двумя строчками исполнят его главную мечту, к которой он тернистым и противоречивым путём шёл десятилетиями, и Лотар, глядишь, выиграет выборы с первого раза.       — ...пока остальной мир гниёт заживо.       — С тобой вместе.       Он допустил грубость в интонации, и сердце закоротило. Теперь это не канун влюблённости, а наказание как электрический ошейник. Автор отозвалась на хрипы:       — Ты что?       — А то ты не знаешь, — просипел сквозь зубы. Выпрямился.       — Я же тебя не грохну прямо за этим столом. Ты мне нужен, и лучше тебя поберечь.       — Ты со мной ещё не скоро закончишь. — Он в свою очередь уставился на автора, в её горящие большие глаза. — Я такой же ведомый идиот из любого романа?       — Да, — она сложила оружие.       — Не надо стелить мне солому, если только уже не прописала это.       — Нет, и не собираюсь.       — Умница. И метеорит не скидывай, чтобы вымерло всё сущее. Весь мир не спасти, но Саксонию...       — Не сдаёшься, ты тоже молодец.       — Наставь меня.       — Я, кареглазая мелкая чудачка? — Воскликнула на возмущение Лотара. — Сам вертись. Не маленький, чтобы я тыкала, куда идти и что говорить. Сам за себя постоишь.       — Понял. Скажи, кареглазая мелкая чудачка, как тебя зовут? — поторопился соскользнуть на тему из числа болезненных.       — Чтобы ты орал моё имя на перекрёстках, если я не отвечаю на каждый первый твой вопрос? — задавила его автор. — Это останется за мной. Для тебя я, возьмём приземленнее, автор, летописец, творец... Творчиха. Как купец — купчиха, пловец — пловчиха... Ловец — ловчиха.       — Ты филолог?       — Да, имею склонности. И тебе приготовила то же.       — Странно, почему не историческую кафедру. Я бы раньше свёл знакомство с Ванессой.       — Я бы не осилила весь исторический процесс Земли сжимать в ваши диалоги, а это хоть отчасти по моему профилю. — Умолчала, что проглядела факультет истории в Дрезденском университете, когда назначала Лотару место работы. — И ой, Ванесса!.. Не в обиду ей, нисколечко. — Она затараторила по привычке и от возбуждения как человек творчества, которому выпал случай поболтать о своих возвышенных муках. — Сколько время осталось?       Лотар автоматически соврал, преподаватель с премиум-аккаунтом:       — Сорок минут.       — Лжец. В общем, помнишь, мы говорили об освобождении героя от воли автора? Ты так в Ванессу влюбился. Это не входило в мои планы, она вообще не должна была существовать! Это заполняет авторские листы и устремлено чёрт знает куда...       — Вырезала бы!       — Ну как, идеи, они наползают, а я их уничтожать буду? Хорошее чувство, согласись, толкает на подвиги.       — И разорение.       — А втрескайся ты в Густеля?       — Боже правый и все небесные силы... — Он уронил голову за пределы камеры, но звук не пострадал. — За что ты мне?       Автор не огорчилась.       — Почему я именно твой персонаж?       — Уж так угораздило. Ты не выбираешь бога, а я...       — Одно спесивое самоназвание, за которым бесталанность. По-хорошему, съездить бы тебе в Дрезден и разведать.       — Чтобы ты ходил по тем же дорогам, что и я? Увольте. И мне съездить не так-то просто, в отличие от тебя... сынок.       Лотара покоробило. Его изрядно обижала при жизни итальянская кровь, как и ныне обращение недоделанной еврейки с ним.       — От твоего лица говорит не отвращение к тёмным глазам?       — Ни в коем случае.       — Давай ты не будешь по мне судить обо всех русских девушках?       — Все они, наверное, лучше тебя... — и высказался вслух, автору: — Ты с ними не сравнишься.       — Угу, спасибо. — Поспешно отрезала, словно готовила новую неприятность.       — Но кто-то в твоей родословной явно затесался пархатый.       — Давай я в другой раз накручу бутербродов со сливочным маслом при тебе, и ты сделаешь выводы.       — Спасибо, не надо. Вынуждала мимикрировать под антисемита и расправляться с евреями, когда сама...       — Сколько раз повторять! — Дрожащий смех.       — Не обманывай.       — По маминой линии все точно русские, тёмно-русые и с серо-зелёными глазами, а по папиной я кареглазая...       — То-то же.       — А у меня сложнее проверить, не так ли?       Лотар промолчал. Они в разных измерениях, глупо вести об этом дискуссию.       — Штаны не сдёрнуть и не посмотреть... — Она забавлялась от того, как Лотар супился на неё. — Как Линднеру-Бауэру, покойся он с миром.       — О другом, пожалуйста.       — Сообщу тогда, пожалуй, что в недавнем бреду ты реально чуть не сделал Ванессе предложение! Точнее, во сне свадьба состоялась, и ты заодно озвучил, что хочешь детей от своей драгоценной Несси.       — Не категорично, надеюсь. — Он спрятал лицо за кадром.       — Немыслимое дело!       — Ты моя владычица — и допускаешь такое!       — Всё равно ты ни потомства, ни брака не получишь.       — Учту. Образец политического лидера...       — Ты женишься на Новосаксонии, точка. И знаешь ли, мне так часто приходилось за тебя краснеть в той жизни!       — И почему я такой?       — Издержки образа.       — Ты ему всемогущая хозяйка.       — И я выбрала нелёгкий путь. Понятия не имела, как деликатно и при этом сочно обрисовать тебя ксенофобом старой закалки, ненавистником цыган.       — Чтобы меня прокляли твои читатели с нынешней толерантностью? Которая, я уверен, моей кровная родственница.       — Человек не считает себя националистом, пока не повстречает цыгана. Так уж повелось.       — Правда, — Лотар усмехнулся. — До сих пор? Вы, как ни старались, не отыскали в них положительные черты?       — Семейность, коллективизм, крепкие традиции.       — С традициями тех же евреев за три тысячелетия не примирились.       — А что насчёт братских и семейных уз?       — Сообща они вредят цивилизации.       — Ты неисправим.       — А ты не думала меня исправлять!       — Мне надо было по сюжету столкнуть тебя с Бартом.       — Угу.       — На почве ревности к Астрид.       — Жестоко ты с нами обошлась.       — Ты сочувствуешь? Неужели?       — Они оба мертвы, — Лотар стиснул зубы. — Это во-первых. Во-вторых, ты сама меня принуждаешь к этому, как и ко всем чувствам. Оно мне непривычно.       — Как это? Вспомни семью Панниров.       — Механический альтруизм, который я не могу себе объяснить.       "Всё ещё думаю, не заделать ли Ванессу их потомком", — пробормотала автор и переключилась:       — За этим я и назначила конференцию, кстати. — Она показала толстую папку с бумагой. — Передать работы с теми кусками сюжета, которые ты не застал.       Лотара озаботило не их содержание.       — Ты потратила бумагу...       — В две колонки, двусторонне, шрифт мелкий, почти без полей... — Она прислонила документ к веб-камере, и засветились выцветшие рукописные бумажки под той же цветной скрепкой. — Захочешь — рыбу завернёшь.       — Угу. Это то, что было после смерти?       — И вне поля твоего зрения. Полистаешь.       — Как ты это передашь?       Автор замешалась, мельком оглянулась на запертую дверь позади себя.       — Придумаю, но папка эта будет у тебя. Спойлеры нужны?       — Что?.. По поводу?       — Кто тебя добивал.       — Мне негра предостаточно. А что, не он один?       — Тогда я сейчас...       Она прошагала с папкой к двери, клацнула её ручкой, вышла... и папка хлопнула о книги, стоявшие за Лотаром. Она вошла из своей комнаты в его, тоже запертую изнутри, сквозь время и измерения.       — Выйди отсюда! — заорал Лотар. Автор прекратила игриво махать ему, юркнула прочь, закрыла дверь за собой. — Тебя в этот дом не приглашали!       Он сорвался с офисного стула, выскочил. Ванесса сидела с книгой на диване, под кондиционером и с мило дребезжащим Банни на коленях. Она взглянула на Лотара с потрясением, он — с потухающим гневом.       — Что такое?       — Вышла... Я не к тебе обращался.       — Кто вышел?       — Не суть. — Он скрылся в кабинете, пытаясь быстро сориентироваться и найти оправдание галлюцинациям. — Я был в виаре, и что-то засбоило.       — А, да, бывает. Ассистируешь как ассистент историческую игру, а потом змеи из квартиры не убираются. Бывает, накладываются на реальность, когда не просят, и у меня тоже...       "Слава богу". Он смутился, что в её миропонимании без спроса взял очки и подключился куда-то — когда на самом деле не разбирался даже, как заставить их работать, как настроить наушники и как выйти в личный кабинет, пользуясь одними джойстиками.       Собеседник свернул конференцию, а на книгах лежала папка.       Лотар забросил её на пару дней — и покрылся холодным потом, когда Ванесса спросила о ней. "По учёбе", — сказал, запихнул глубже в чемодан с личным барахлом. Спокойствие покинуло его жизнь, когда он уходил на пары из квартиры Ванессы, когда осваивался в виртуальной реальности под присмотром и на потеху любимой, задавал неиссякаемые вопросы, натыкался на тумбы, визжал и разбрасывал джойстики, чувствуя чью-то шаловливую руку на лодыжке...       Содержание папки — его и лишь его забота, и Лотар поспешил с ним разделаться.       Он расшифровал кириллический курсив карандашом на тетрадном листке. Эпизод сразу после смерти Уберменша. Он должен был умереть немного по-иному: его ликвидировали как-то издалека, так, чтобы вывалившаяся из гостиной толпа увидела в коридоре его одинокий распростёртый труп — с вытянутой рукой. То есть, предположил Лотар, он всё же увидел Корнеля в последнюю минуту. "Зиганул на прощание! Вы видите, и я говорил!!" — закричал некий Джерри, которого в прошлой жизни Лотар знать не знал. "Что видите?" — Коутс с перемотанной головой выбрался из гостиной после всех, прилип к дверному косяку...       Современный Лотар потёр переносицу. "Тихо, тихо, это всего лишь черновик, это не вошло в финальную историю..."       Некоторые наемники сменили имена, внешность и биографию. Пополнения в бригадах касались в основном бригады Коутса, но и под начальством сержанта Лоуренса раньше находился второй инженер, такой же американец, но южанин, опекун Бартоша — и с которым Людвиг также отметился любовными связями, хоть и строго платонического характера. Обучение немецкому языку, уничтожение ящиков пива вдвоём, прогулки по заснеженному лесу, домашние медицинские процедуры и ассистирование...       Мистер Брукс, как выяснилось, использовал своё потное лицо как манекен для макияжа. Автор поведала: до корпорации он красил мать и сестру, горел этим увлечением, а в общежитии боялся обратиться за помощью к другу — однако с этим же другом, Тедом, мистер Брукс разделял бутылку коньяка, а затем диван. В чаду локального торжества уединялся с ирландцем по непристойному делу и остерегался одного лишь нетерпимого Ганса.       Француз из той же команды, Пьер Дюпон, не понадобился переписанной истории Уберменша, потому что мало где появился как действующее лицо. Все описываемые годы он пролежал в мрачной спальне в неге морфия, кокаина и алкоголя, иногда выбираясь за пополнением запасов и закатывая скандал. В годы Второй мировой он, Пьер, бедствовал в тылу и питался картофельными и луковыми очистками, в отличие от шлюхи Абрахама, на тот момент подростка, совращавшего старшекурсников в пансионе...       Лотар не понял, для чего автор подсунул ему монолог Абрахама о себе, опусы развратного характера, где эти подробности важнее упоминания Уберменша. Выскочка из трущоб Сент-Этьена, ощупанный в детстве семейным нотариусом, паразит, нет, содержанка мужского пола, гулявшая сама по себе от патрона к патрону, бросившая юридический университет ради плотских удовольствий с женщинами и мужчинами, сверху и снизу, шиворот-навыворот, дуэтом и беспорядочным оркестром — и не без личных интимных затруднений. Он дразнил распутных и тоскующих наёмников, чтобы однажды по собственной прихоти открыть доступ всем желающим — даже несчастному Коутсу.       Не существовало рокового дня, который можно было отметить в календаре и встречать каждый год с закатанными глазами, потому что всё происходило постепенно. Искра тлела и разражалась дымком, прежде чем неотвратимо, напропалую озарить одно из сердец. Стукнул первый месяц службы Коутса, и он, вдруг начавший терзаться мыслями об Августе и заведший уже потайной дневник со взволнованными описаниями и догадками, готов был схватиться за горящую голову и помчаться к кому-нибудь за советом или осуждением. Не знал, входит ли в пределы нормы то, что он испытывает. "Сложно отрицать. Это и есть ваша хвалёная любовь?" Не этого, вестимо, ожидал его отец. Коутс огрызался и умолял не торопить события, обещал, что "время ещё придёт" и он обязательно найдёт себе пару. Нашёл, первую и, по-видимому, единственную.       В бессонницу терпение Коутса вышло за края и страница с накипевшими, наиболее выразительными обрывками потока сознания была оформлена по-человечески, выдернута и сложена вчетверо. "На, забери. Возьми! И не выбрасывай!" Август тогда скептично поджал губы, сунул записку в карман и со спокойной совестью забыл о ней, на другой день ничего не ответил на застенчивое "Ну, что, прочитал?" Коутс напоминал подозрительно часто и с крепнущим отчаянием и злобой в голосе, так что Август взаимно раздражался — и наконец пробежался по спешным, вытянутым и едва разборчивым строкам, прежде чем глумливо зачитать подчинённым Коутса, поджечь и дать прикурить от неё слушателям:       "..Заранее извиняюсь, если отвлёк, помешал или обидел всем этим. У меня нет намерения отравлять твою жизнь, но нет и выбора. У тебя, я смотрю, тоже. Кажется, чувства посетили меня надолго, я одержим тобой. И сам этому не больно рад. Предупреждаю: моя любовь будет жестокой, могу сказать уже сейчас, потому что никаких сил нет сдерживаться. Я устал грезить о тебе, хочу тебя рядом с собой. Сухарик! порвёшь ты записку, случайно постираешь с костюмом, прикуришь от неё — мне плевать, фанатическое желание твоего тела меня не оставит. Я сообщаю и предупреждаю. И боюсь, что твоего слова мне не дождаться. Всего тебе хорошего, мой демон".       "Я здесь, потому что знал свой рок, — признавался он Августу и не облегчал ему участь, — и хотел, чтобы та самая встреча с человеком моей жизни никогда не состоялась!.. Я прятался от судьбы и пришёл к тому, что мне предписано!.. Я пытался не встретиться с тобой, и куда меня это привело?"       — Только не смей меня обвинять, — бурчал Август. — Я не знал ничего про твой рок и сам с ворожеями не знался. И ты же не отпустишь меня с базы?       — Отпущу, — выдохнул Коутс.       — И за мной пойдёшь. То-то же. Не случись в твоей жизни гадалки, страдал бы в обществе, но не нашёл меня. Жили бы врозь и горя не знали.       Поимку Абрахама за растлением наёмников и перевод его в бригаду Коутса, его месть, невнятно пересказанную Микеем как "выражение безответного влечения к Лоуренсу разом за все эти клятые годы", и бессрочную отставку сержанта автор сжато обозвала "рокировкой" и поделилась этим названием с Гансом. А далее чехарда исполняющих обязанности, примирение Абрахама со своей командой, день рождения Эштона синхронно с пробуждением Ганса и кровавыми событиями на базе... и вторая рокировка. Абрахам и Людвиг заключили договор, по которому француз убирает со сцены "заменителя сержанта" мистера Смита, на днях серьёзно обидевшего Людвига, а в ответ немец убирает Коутса, которого Абрахам по известным причинам не мог более вынести. Первую часть сделки исполнили на природе, в стороне от плясок под банджо и жареных стейков, а слух о гибели всей параллельной бригады избавил Людвига от необходимости попирать крепкую разновозрастную дружбу. Абрахам вздохнул свободно, распустил волосы, назвался полным именем: Уильям Гарлик Луи Моньер. "Сестра настояла, что "Гарлик" в роли имени звучит красиво".       Затесалась, как показалось Лотару, неуместная, спонтанная и короткая интрижка между безответным Людвигом и Уильямом, купленным его добротой, что заново подтвердило их духовную слабость и уродство... Вскрылось убийство мистера Смита, которое не удалось представить как его усталость и возвращение на свой этаж, и Иван Иваныч не замедлил отомстить Уильяму тем же... Раздавленного Коутса на поляне ждало два трупа вдобавок к пяти на базе — именно пяти. Лотар согласился, что лица, которые автор вырезала из окончательного варианта, были избыточны для его персональной истории.       "Срам! — Он, как бы обжигаясь о страницы, пропускал очерки интимной жизни, казалось, всех со всеми на богом оставленной базе. — По сравнению с этим "Штурмовик" — Священное Писание!"       Лотар не смел собственноручно изорвать их в клочья, не откладывал заворачивать тарелки и цветочные горшки, не хотел выколоть себе глаза, потому что они уже проскользнули по тексту. Ему нравилось быть главгадом в истории Людвига, но свои первоначальные методы воздействия он посчитал поспешными. К чему лупить затюканного земляка, таскать за вихор, проклинать во весь голос и доводить до нервных срывов, если он, Людвиг, ещё понадобится ему, ведь в черновиках Уберменш по мере сил и познаний обязан был на элементарном уровне обслуживать свою команду, как и Людвиг свою, и во многом сомневался. Когда Людвиг в напряжённых беседах и допросах надоедал ему, военному человеку, суетливостью и оправданиями, Уберменш не сдерживался — хотя питал любопытство к его феномену, скорее врождённому, развившемуся из генетического недочёта.       Автор сначала и Уберменша одарила птичками, заселив-таки ими организованную и забытую голубятню, принудила ставить на них селекционные опыты, рассорила его с двумя командами уже в день въезда и заперла Астрид с ним, то же бесполое создание в глазах наёмников, что и в конечной редакции. Ганс ни во что не ставил не только Людвига, а Коутса — и задолго до слепоты, орал как резаный: "Знай своё место!" и крепко держался за своё, не подавал причин избавиться от себя и подручного.       В нерабочие часы Уберменш почти не выбирался из спальни вместе с ней... Лотара рассмешили внутрибригадные прозвища Астрид, как её назначали и дочерью, и сыном, и другом детства, и сестрой, и братом Уберменша — и да, с женой они однажды не промахнулись.       Она также не пережила мужа, но умерла не по своей воле. Хагенсон сам с ней расправился... что Лотара очень возмутило.       Среди второстепенных рассказов о совершенно новых лицах и об уже известных вроде Эштона и Людвига (о, в особенности Людвига!) Лотар наткнулся и на подробную повесть о том, как разделались с ним, бессмертным.       "Он с удовольствием и облегчением сменил бы команду, но здесь оставались незавершённые дела в лице полукровок — и встретиться с ними наедине не удавалось, они ютились у вооружённых опекунов. Давно его ничего не задерживало на одном месте, под крышей с живыми недолюдьми — которые раскрыли тайну его упокоения, и умирать вне кабинета становилось опасно".       Последние дни он, как и в конечном варианте, провёл как вампир в логове, как бы ожидая конца. Точил ножи на Бартоша, но его встречали дробовиками — и отчего-то ни разу не добивали так, чтобы оттащить, бездыханного, на эшафот днём ранее, а не дать отползти и отлежаться... К ним очевидно примкнул и беспомощный, но чрезвычайно полезный Коутс, и в спальнях и общих комнатах они вынашивали и обговаривали окончательное решение вопроса Уберменша: кто нанесёт последний удар, кто занесёт топорище над его шеей. На роль вторичного палача выдвигали Людвига, без сержанта Лоуренса и на волне этических революций вступившего в права гомосексуалиста.       Как Лотар наблюдал на протяжении рассказов со своим участием, его наделяли сверхъестественной и недюжинной силой в последние секунды жизни до того, как в сюжет проник покойный брат. Сплав буйства, инстинктивного испуга и твёрдости мышц вопреки физиологии, дополнительные пара минут, чтобы настигнуть палачей и размазать по стенам, полу, жухлой траве, льду, изрезанному коньками. В первоначальной версии над ним не глумились посмертно из-за римского салюта; он удрал с двумя глубокими ранами в шее, выломал дверь — и упал в заросли рядом с крыльцом. Сели батарейки. "Уберменшик! Мы кончим тебя без лишней боли, как гильотинкой! Отрежем по линеечке, и это буду не я! Людвиг знает своё дело! Убер! Герр Мейендорф, герр Хорн, выходи!" — кричали ему.       Вышеупомянутый Джерри "взял Уберменша за ступни и вытянул под покров облачного неба, сотрясая низкие ветвистые заросли у перил мини-террасы, распрямляя обескровленное тело. Незастывшие алые сгустки и капли прилепили белую рубашку к рукам, пальцы — друг к другу и к шерстяному склеенному ворсу на жилетке. Прорези на шее и ссадины на посеревших щеках забились сухой землёй и травинками, чёрная укладка сбилась в колтуны, и кровь высохла на их кончиках будто сосульки, переливающиеся на вечернем свету". Ему прострелили виски, чтобы наверняка не ожил до казни, и Иван Иваныч, имевший в черновиках более внятное имя, перенёс его до алтаря... Ящиков, на которых господин Хорн в тот раз отправлял дух Астрид на небеса.       "Пыльно-белое лицо Уберменша, словно мраморное или восковое, недавно истёсанное, но без старых шрамов и порезов от бритвы, без единой торчащей не по делу щетинки, повернули к Людвигу и к небу, где проданной душе не суждено оказаться".       Автор отметила как назло Лотару, что Людвиг даже не отрубил голову трупу Уберменша с первого раза! Он рубанул длинным лезвием наискосок, отпилил немного кожи от подбородка — не смог прицелиться.       Голову и тело сжигали по отдельности и в разные дни, прах развеяли на разных концах леса. Бартош облил его бензином и Бартош же бросил зажжённую спичку, когда наёмники забавлялись, обсуждали его трюки в Первую мировую, шутили про запечённые рёбрышки, способные восстановиться снова им на потребу. Людвиг выпотрошил врага, но голову отдавать не спешил, рассматривал с неадекватной улыбкой. "Ни на какой кол мы его для устрашения не повесим!.." — ругал его Эштон...       "Меня убил негр, обезглавил гомосексуалист и сжёг цыган! Хуже оскорбления мне женщина нанести не способна!"       Вскоре после убийства господина Хорна, которого к его последнему часу звали по настоящему имени-фамилии, Коутс провёл серию магических обрядов: заселил души ребят в морских свинок, именно за этим раздобытых в городе, а затем, с полным разрешением отойти в мир иной, поменялся с Уильямом местами. Тот, обнажённый и растрёпанный, родившись из завёрнутых сухих останков своего тела, зашевелился в горе тряпья и одежды, и в ту же секунду Коутс упал замертво в руки Иван Иваныча. Угодил он в христианский Рай или Ад или к себе на звёздное небо, до смерти расставшись с душой, автор умолчала.       Добавочная сцена с Зигфридом и Людвигом должна была пролить свет Лотару на что-нибудь, но тот слишком устал на учёбе, чтобы вычитывать между строк. Людвига припёрли к стенке, спросили, действительно ли он живёт под одной крышей с Гансом, и добавили, что женщину-Освальда неволят в спальне Ганса и её надо спасти, дообследовать на нейтральной территории на психические отклонения. Лотар выдохнул сквозь зубы, когда Людвигу "врезали по вспухшей мошонке", уходя, и оставил их с презренным господином Штольцем, куратором, которого давно пора позабыть.       Лотару куда более любопытна предыстория его жены. Он вёл переписку с её отцом, и Астрид, понаблюдав, скопировав себе адрес с конверта, написала ему сама — и до двадцатого июля сорок четвёртого года Хагенсону не стоило переживать за тайну переписки.       Её родители не договорились, чьё второе гражданство ей стребовать помимо австрийского, и тем уберегли от полицейского надзора в тридцатые. Мать схватили в ходе аншлюса, Астрид выплакала все глаза, и в школе её прозвали дочкой предателей родины и иностранным шпионом. "Её туда же, к матери! Просто так никого не арестовывают!" Она заливалась слезами в объятиях отца, и он приговаривал: "Это закончится, и настанут светлые времена", доказывая это историческими фактами. Внутренний голос Астрид твердил: мир посветлеет, когда за ней приедет Хагенсон. Она исповедовалась в письмах, что боится австрийских СС, помилованных уголовников, которых никто ни за что не осудит.       Ганс навестил и забрал её, сирота сироту... Странствовал и опасался, что за ними охотятся оскорблённые евреи, которым Хагенсон невзначай "насолил в Дрездене". Лотар, как ни напрягал мозг, не вспомнил, чем его обхождение как инспектора было хуже, чем у коллег.       Они делали заказ на ломаном испанском, и когда у Ганса уточняли, он выдавал "Ja" — и разводил руками испуганной жене: забылся. "Если его не примут за полиглота, притворится австрийцем-беженцем", потому что нищие Хорны-швейцарцы не снимали бы самые дешёвые номера в самых дешёвых гостиницах.       Находились под арестом несколько месяцев и на грани выдворения из страны. Им смягчили бы наказание, умерь Ганс вовремя пыл, прекрати он защищать Астрид от правоохранительных органов. Его свалили дротиком как тигра, подобрали через полчаса вялой беготни... "Нужна нам твоя жена!" Ганс не верил полиции, как не верил в своё время гестаповцам. Он крошил носы, размахивал клинком СС из расхищенного дрезденского дома, пока не ослаб, и Астрид уводили в участок впереди него, онемевшую на всех известных ей языках... "Какая захватывающая жизнь".       Автор замолвила слово и об эпилоге Людвига. Остатки бригады подали в отставку, и Людвиг вернулся на родину, где как раз в шестьдесят девятом узаконили его любовь. Он загулялся и спился окончательно, в либеральной компании распробовал крепкий алкоголь и выбрал из его ассортимента проводников до социального и морального дна. Его эксплуатировали в худшем смысле, приживалу у некого богатого сластолюбца, а он, незадачливый виновник своих невзгод, принимал всех и вся, полагал, что об этом-то всегда и мечтал, а его ничтожное состояние — его награда за муки изгнания. С болью в промежности и сопутствующими гадкими подробностями не мог ходить без поддержки благодетеля; бренди выжигал из памяти и его собственное имя, и опекунов, и их гостей. Трагический, но заслуженный конец истосковавшегося сердца. "И не только сердца!" — возразил Лотар, дочитывая документ.       Предупреждать сегодняшнего Густава нет смысла. Лотару ни к чему встревать в жизнь человека, с которым скоро навсегда разойдутся пути. Густав живёт новую жизнь с новой предысторией, более того, он в надёжных руках — если путешествующему Оттмару можно доверить чересчур общительного, ласкового и безрассудного мужа.       "Для каждого медика (тогда не существовало Зигфрида) в Германии имел место закон о чистоте", — пошутила автор карандашом на полях и никуда не засунула, а единственная болезнь, которая не угрожала выпивохе, сыну пивовара, это камни в почках.       Жара и обезвоживание увольняли его от излияний, но не всегда. Он божился, что пьёт не каждый день, но регулярные встречи демонстрировали обратное. Турист с утра, свободный от рабочих обязательств на дистанции и от запланированных мероприятий, кружкой-другой поддерживал в голове мягкий шум и уютную, приятную хмелинку, которая казалось милой ему одному. Совершенно безобидный и часто даже беспомощный, он спотыкался на чистом полу и тупил — зато всегда знал дорогу до ближайшей уборной, мог пройти туда сам и провести нуждающегося с завязанными глазами и в полусне. Пытался сказать что-то членораздельное, язык его не слушался, и он не выговаривал ни возгласа, ни вопроса, смеялся от невыносимой неловкости и бессилия перед Солодом, своим божеством, и ронял голову на руки. Ранимое создание, раздавал поцелуи направо и налево без различий в поле и ориентации; пел в бокал, отпивая; промахивался локтем по столу и по плечу соседа. Промахивался мимо бутылки, произнося тарабарщину с элементами тоста, и с размаху, навеселе засвечивал собеседнику в нос — конечно же, ненарочно. Он неспособен причинить умышленный вред как медик, как утверждал сам и как помнил Лотар из прошлой жизни.       Лотар нагонял драму, но оберегал в себе интеллигента, послушного законам и морали. Он вновь появился в Дрездене изменить мир, который со дня на день схлопнется по самой нелепой причине. Густав относился ко всему проще, веселился как в последний день, пил так, словно завтра не наступит и не придётся иметь дело с последствиями. Пиво больше не заглушало подавленное горе и самоедство, оно утраивало, удесятеряло восторг от беззаботного отпуска и от солнечной приветливой погоды — вполне исчерпаемый. Его крепкому сну, полагал Лотар, можно позавидовать.       Густаву не было равных в искусных пожеланиях и похвалах. Сорил комплиментами насчёт глаз, волос, осанки, общего внешнего вида Лотара, радовал добрыми словами незнакомых мужчин и женщин и не вызывал у приятеля ничего, кроме отвращения. В каком заведении разрешалось включать свою музыку, Густав этим пользовался — и ставил не то, что Лотар от него ожидал.       Кое-что из отечественного плясового фолк-метала, в меньшей степени из общеизвестного индастриала — "по́шло и грубо, не очень нравится..." — и неосредневековый фолк на всех европейских языках; электрогитары его не отталкивали, а напротив. Под дудочку и лютню, признавался он, самое то скакать в деревянных башмаках на крепком дубовом столе в таверне среди бородатых работяг, расплёскивать пенные шапки из тяжёлой кружки с обручами... "И хохотать румяным на чьих-то коленках в юбке и передничке", — добавлял Лотар в уме.       Однажды Густав пустился вприсядку, не опозорился — и подпрыгивал, выбрасывая выпрямленные ноги, весь куплет, пока очки не слетели с мокрого зудящего носа. Лотар осклабился впервые за вечер: это не может быть не его старый противник Густав Мария Людвиг!       — А что, если я включу Сальтареллу? — скомкал Густав.       — Что?       — Сальтарелло. Знаешь такое?       — Как не знать. Включи. Утешь мою итальянскую примесь в крови.       Густав не дослушал. Он дробно выстукивал носком ботинка как козочка, когда не прыгал по кругу, зацепившись за руку случайного партнёра.       — Ты на чём-то играть умеешь? — допытывались Лотара в иной раз.       Чёлочка рассыпалась и прилипла к взмокшему лбу, и хмелем разило, даже когда Густав молчал с закрытым ртом, сопел, ещё не совсем запыхавшийся, и ждал ответа. От его дыхания собеседники без единого жгучего глотка заражались удалью, но только не Лотар, мигом черствевший.       — Не знаю, — фыркнул он.       — Как это?       — В детстве подержал в руках аккордеон, пробовал научиться... от деда. Слуха нет.       Густав увлекался латынью за пределами медицины и на поверхности, не на глубине лингвистики, культуры и истории Рима — и десятком крылатых фраз, приведённым подряд и с ходу, доказал, что он удачливый и образованный, серьёзно настроенный самоучка. На удивление Лотара, познания Густава в музыке и поэзии вагантов не сошлись на Таберне и Палестинской песне в сотнях аранжировок. "Ich was ein chint so wolgetan, Virgo dum florebam..." Густав ей подпевал, и к четвёртому куплету за очками выступали слёзы, будто он пел о трагедии собственной жизни; смягчал визгливый голос переливами, надломами при смене аккордов.       — Ты хоть понимаешь, о чём здесь речь? — хотел поддеть его Лотар.       — Увы, да. А ты?       — Угу.       — Тоже латынь изучаешь? — вспыхнул Густав, снова наклонился и едва не сшиб бокал.       — В стародавние времена.       Друг удовлетворился этим и быстрее мухи обратился к компании новых знакомых, которые не прочь были и Лотара принять в стихийное сообщество, но тот отвергал приглашения, сжимался у стены со стаканчиком чая и наблюдал за дискуссией, а затем за кружкой Густава, когда тот отбегал по делам и бросал друга на растерзание столь же нетрезвых чужаков.       Самоучку в Густаве выдавал прежде всего выговор, осквернённый итальянским влиянием. Он упорно заменял "ц", ориентируясь на современную ватиканскую традицию, и Лотара осенило: "Корнель!" Пока Густав журчал с туземцами, забивал паузы повторами любимыми строчками и пританцовывал, Лотар думал, каким предстал бы братец в здешних реалиях, на что убивал бы время после работы, как бы обставил квартиру, как бы выглядела его лента рекомендаций и нативная реклама. Отрывался бы под тарантеллу, фанател от Супер Марио, косплеил бы с Хлотарем Марио и Луиджи при каждом выходе на улицу вдвоём. Хлотарь потакал бы с удовольствием. Не то, что они оба рождены для этих ролей; братец живёт с ним дольше двух минут на берегах Леты, так что пусть исполняет что угодно!       — Режет уши, когда ты чокаешь, — терпение лопнуло. — Брата за это... Ему крупно влетало за это в школе. — Экспромтом заменил слово "били" и не открыл ветку диалога в никуда.       — Он в школе учил латынь?! — Густав навис над ним. — В какой?       — Её уже упразднили. Непрогрессивная.       — И почему я о ней не знал... Мечтал бы там учиться! — Огорчился, но вскинул бокал, обозначая для всех мгновение восторга.       — Тебе бы не дали там спокойно учиться. Проехали.       Лотар дождался тишины, падения громкости в песне и подтянул Густава за рукав, отважился на знаменательную реплику:       — Субтилитас ин пронунциационе обсерванциа лингвэ мортуэ эст.       — Ты и говоришь... на латыни... — Он расцвёл на глазах торжествующего Лотара, который постарался с гордостью отчеканить "ц" на своих местах.       — Нас учили.       — Где ж вас учили!.. В Дрезд...? А! Вы же в Америке жили?       — Ага.       Он широко улыбнулся: не подкопаться. Густав вернулся к друзьям ни с чем; поддержать живой устный диалог ему не удастся, в говорении он заметно проиграет филологу из университета. "Дивные школы в Америке. Классические".       Густав почти в каждом либеральном кафе заводил Палестиналид, подпевал с середины третьей строчки, и с его помощью Лотар разбирал неясный древнегерманский текст — динамики барахлили, не передавали всех захватывающих дух оттенков, которые лились в затуманенную душу Густава уже по памяти, подбивали взяться за руки с приятелями-однодневками в хороводе. Оптимизм и любовь к национальному песенному творчеству Лотар помнил за ним ещё в бытность господином Хорном.       — И на гитаре умеешь её сыграть?       — Я трезвым ни на чём не учился, — засмеялся Густав в ответ, — а после трёх бокалов я себе не репетитор и не судья!       Из черновиков Лотар узнал: как сильно бы Густав ни напился и в чьей бы компании аборигенов ни очутился глубоко за полночь, он никогда и ни за какие подарки не изменит мужу. Даже мысли не возникало спутаться с кем-то не по фамилии Фабер и не по имени Оттмар, как спешила заверить всеведущий автор. Заступник приезжал подобрать его и вернуть домой и находил в массовом лежбище на диванчиках. Ближе к концу попойки Густав не засыпал один, постоянно держался за кого-то либо его заточали в объятия. Он тихо и поспешно, лишь на словах доказывал в салоне такси, что не отдавался никому и чтил святость брака, не давал ни на что греховного согласия, отвергал приставания, дразнился и дурачился, но лишь иронически. Расстёгивал помятую рубашку, клялся, что пока он был в сознании, ничьи губы не касались его шеи, перебирал вещи в сумке, твердил, что не разбрасывался ими, пересчитывал значки и жалкие центы, уцелевшие после самоотверженных дегустаций...       Из черновиков он, Лотар, узнал и как Густав проводит выходные, из-за чего не умер от скуки в год загадочной "самоизоляции". На досуге он вяжет, лепит мозаики, шьёт (ради чего и не берёт капли в рот по целым неделям, к крайнему изумлению Лотара), одолевает сериалы за ночь, а когда не ждёт мужа вечером из поездки, не брезгует заказывать еду на дом. Он взаправду связал себе зелёный кардиган, в котором щеголял в Дрездене, заполнил гардероб Оттмара тёплыми аксессуарами так, что муж подвязывал ручки снаружи, но не избавлялся тайно от подарков, всё равномерно использовал в течение зимы, и Густав восхищался им больше, чем собой...       В каждую встречу господа Фабер и Мейендорф переходили от бара к бару, от биргартена к биргартену, и хватка поводыря крепчала, и Густав чаще посмеивался над собой. Лотар не верил, как при всём легкомыслии его старый друг так скоро и охотно на уровне документов назвался "единым целым" с бродягой.       — Правда, что у меня глаза как мрамор? — вспомнил Лотар.       Густав с разутыми ногами на кресле подтянулся к нему ближе, всмотрелся. У него при тёмно-русых волосах радужка как бы загрязнена жёлто-карим ореолом у зрачка, который был не шире и не уже, чем обычно в ясный майский день.       — Может, от угла освещения зависит? Сейчас...       Он долго тыкал в телефон и искал фонарик, долго издевался над Лотаром, слепя его вспышкой через стол: не желал обуваться, тратить время и силы на шнурки.       — Вот так чуть-чуть.       — Мне это в такой же солнечный день сказали.       — А, тогда понятно.       Густав неуклюже откинулся на своё кресло, бутылку на столе тряхнуло. Лотар её придержал при всём равнодушии к пиву.       — Согрелось уже... Оно ведь холодным пьётся?       — Пусть. У меня не получается холодное пить. Зубы чувствительные и горло слабое. — Он говорил медленно, и бессвязная дребедень с вьющимся швабским налётом выпрямлялась до коротких отчётливых фраз, доступных Лотару и разборчивым сквозь музыку умеренной громкости по радио.       — То есть, зубы от холодного болят?       — И иногда горячего. — Он сидел и скользил взглядом по столу как пристыженный ребёнок, но скоро ещё раз отпил из тёплой бутылки.       — И, очевидно, не копишь на их лечение?       — Ничего не поделать. Я был у стоматолога. Только если весь рот менять, но к чему? Свои в пломбах, но... свои!       — Ну, да... — Подождал и сформулировал вопрос, пока Густав ждал последние капли со дна бутылки как комету с пенным хвостом: — И что ты уже сейчас можешь сказать о здешнем пивоварении?       — Я не всё попробовал.       — Сопьёшься или отпуска не хватит.       — Конечно, конечно. Я и в Штутгарте не успею всего отведать... — Повертел пустую тару, поправил очки и невидяще пробежался по этикетке, по адресу производства. — Но ваше, местное, почти не отличается. Почти одинаковое. У вас, кажется, меньше производителей. Не так много времени понадобится, чтобы с каждой пивоварни по бутылке... — Уголки бровей подскочили и смяли низкий лоб. — Здесь всего меньше производится, да?       — К сожалению. Депрессия и долгосрочный след социализма. Мы отстали от Запада капитально... Обещаю, что это исправится, наладим своё производство, но не факт, что пива.       — Только экспортом отсюда. Ноги моей здесь больше не будет. — Инстинкты из прошлой жизни отдали ему команду осмотреться. — Меня Отти не отпустит. Мне позавчера здесь синяк поставили в баре, — он указал на внешний кончик левой брови, — и теперь тут такой слой тональника, что боюсь, он стечёт вместе с по́том или отвалится. — Его обезобразила кривая улыбка.       — Ты разве красишься?       — Очень редко. Только тональник и гигиеническая помада.       — Тебя не в первый раз избили?       — Нет, я высыпания на лице скрыть, круги под глазами...       "Знаю, ещё с того века притащил", — ухмыльнулся Лотар.       — А ногти в силу профессии не красишь?       — Я больше занимаюсь массажем и работой с аппаратурой, чем внутренними обследованиями, но и... Под перчатками без разницы, только ногти должны быть короткими и их не рвать. Если так, то зачем маникюр? А так я бы попробовал, привык бы к этой тяжести на пальцах.       — А линзы вместо очков?       — Глаза болят, и обязательно забуду их снять перед сном. Очки мешают спать не дома, боюсь их потерять или что кто-то их сломает.       — Часто спишь не дома?       — Как получается! — Он покраснел. — Спасибо, что выручил тогда, мне неудобно, правда, что так вышло...       — Кто старое помянет, тому глаз вон.       — У меня их четыре! — Приподнял очки, стукнул о перевёрнутую бутылку, которую забыл поставить: он надеялся, что со дна стечёт ещё один ручей.       Лотар рассматривал посетителей, искал тайных сообщников или гостей из прошлого: со времён Системцайта, из берлинского периода, из Америки середины века... Позади него щебетала туристическая группа то ли чехов, то ли поляков, впереди, дальше кассы и у дверей, — девушки в топах под тонкими рубашками, распахнутыми или связанными на животе в узел.       — Не хочу показаться ханжой... — Переменил тему, и Густав уставился на него, силой удерживая взгляд. — Но если уж дамы так раскрепощены, то пусть сохранят загадку в себе! Что-то, чего мужчина бы допытывался у неё по старой памяти — и в границах этикета, разумеется.       — В каждом человеке загадки...       К их столику принесли новую, влажную от конденсата бутылку, открыли и выпустили из неё дымок, а старую забрали. Густав без малейшего живого контакта с персоналом заказал её в мобильном приложении за секунды.       Лотару померещилось, что Густав намекает на него как человека, полного этих самых загадок. "И даже у них?.." — Глазами проводил девушек за угол кафе-бара.       — Хм, внутренний мир так просто и легко встречным-поперечным не обнажить. Надо время.       — Любишь образованных женщин? — Густав втянул ноздрями белый пар из горлышка, пригубил. Тихо зашевелил губами: "А вот этот пилзнер хорош... Бесподобен".       — Необязательно с дипломом или с учёной степенью. Мне для долгих и крепких отношений умную подавай... — Он задумался.       — Ты же в университете преподаёшь? Познакомься с кем-нибудь!       Лотар взвесил за и против, после небольшой паузы выпалил:       — Уже. — Густав вскинул бутылку, и Лотар прервал его бодрую здравицу: — Не надо за это пить! Я влюбился так невовремя... Научная работа, то же преподавание, и скоро предвыборная кампания развернётся, я баллотируюсь... Гонка и агитация на носу, а мысли только о ней. Об этой женщине.       — Любовь — это прекрасное чувство! — взвеселился Густав, облокотился на стол. — Если оно настигло, разреши ему тебя нести! Плыви по его течению, это бесценный дар.       — В какой книге это вычитал? Или в каком ролике увидел?       — Я от себя. Не перебивай эти эмоции. — Глаза косили и съезжали с лица Лотара, и Густав не отвлекался на этот дефект, ему же дискомфортный. — Отпусти себя и люби, пока захватывает, и ни в коем случае с ними не борись. Если сейчас не чувствуешь, что они окрыляют, и считаешь их бременем, то только сейчас. Всё переменится.       — Если они не остынут, — буркнул Лотар.       — Если не остынут, но... По тебе не скажешь, что ты переменчивый.       — О, ты меня не знаешь. Я сам в себе пока не разобрался, я впервые люблю. — Скрестил руки, страдая от невозможности купить кофе посреди динамичного и откровенного разговора. — А тебя когда-то несла любовь, как ты выразился, когда это совсем не нужно? Перед экзаменами, аккредитацией?       — В год выпуска я был уже женат, — твёрдо ответил Густав.       — До Оттмара ты кого-то любил?       — Я сблизился с Отти и понял, что все отношения до этого — пустышка.       Он хлебнул пива и пустился в рваные перечисления, чем пустым отметились его школьные и студенческие влюблённости. Поцелуи в парках, дворах и метро, настольные игры, свидания в кино, встречи рассветов и закатов, пикники на Неккаре, сокровенные беседы в машине в дождливую ночь и в уединении на домашних вечеринках, тихие и жаркие — под одеялом.       — Отношения с Отти — это нечто большее, чем светская болтовня обо всём и французские поцелуи везде, где напала страсть, кхм, желание поделиться радостью и нежностью.       Лотару хотелось плеваться: снова наступил на грабли. Гомосексуальные наклонности Густава вне его понимания, за пределами адекватной картины мира. Лотар не понимал его психику и либидо, как и Густав не понимал симпатию Лотара к дамам, да и люди любят по-разному.       Они постепенно разбрелись: сначала Густав в уборную, затем Лотар, передав ему бутылку, отошёл за кофе. Ни позже и ни раньше автор побудила их освободиться от общества друг друга. Ничем не примечательный мужчина вошёл с улицы и встал у кассы перед Лотаром, попросил пирожное с витрины, поднёс телефон к терминалу... Пять с половиной пальцев на правой руке: на мизинце не хватает двух фаланг.       Какова была форма головы у того пострадавшего официанта, отращивал и закручивал ли он усы, каков цвет его волос, каково телосложение — дай автор памяти.       — Простите, как это произошло?       Лотар заслужил внимание и нуль бурной реакции.       — А, это... — Человек не смутился, давно смирившийся с утратой. — В детстве на стройке баловался. Если у вас есть маленькие дети, — он огляделся, могут ли они носиться в кафе, — приведите меня в пример, чтобы не повторили мою ошибку или хотя бы смотрели по сторонам, не летит ли к ним кирпич с верхнего этажа.       — Никакого криминала? Нет виновника?       — Да где теперь искать? Сам упасть не мог, но когда размозжило палец, стало не до поиска злоумышленника.       "Скорее всего, не врёт. К чёрту тебя, автор!"       Совесть Лотара не унялась, но он с благодарностью и с горячей биоразлагаемой кружкой вернулся за столик — и не нашёл за ним Густава. Тот успел познакомиться с туристами, наладить контакт на разных уровнях разговорного немецкого и так заболтаться, что Лотар не дозвался его и оттащил за шиворот.       — Что ты домотался до поляков? — По обрывкам речи между самими туристами и по акценту предположил так. — Что они тебе сделали? Бедные поляки. — Густав беззвучно ржал, закрывался ладонями. — Сидели, ели, не подозревали ничего, а тут ты!.. Мда, чего это я? Приставать к полякам — это след нашей истории.       Густав перестал смеяться. Один из туристов потрогал Лотара за плечо. "Попрошу не обобщать, я из Боснии. Чего вы так смотрите?"       — Вы мне интересны как босниец. Густав, спасибо!       Позже для Лотара выяснилось: перекусить остановились три поляка, босниец и чех, эмигрировавший в Польшу, в город одного из поляков. Представитель Балкан в меньшинстве, ничего не предвещает склок на этнической почве... или Лотар застрял в девяностых, которые активно изучал в последнее время ради семинаров и лекций, зазубривая даты бесконечных войн, их конкретные причины и предпосылки, силы сторон и итоги.       Разговор с боснийцем, Шефиком, не заладился; Лотар со скрипом перебрал три его вероятных родных языка и сдался, вернулся к немецкому. Свидетели во главе с Густавом следили за их противостоянием и взаимными уступками, смеялись. Шефик обратился к одногруппникам, и не прошло десяти минут, как он после краткого ликбеза — обзора музыки своего народа — взялся посвящать их вместе с немцами в историю и перевод наиболее яркой, на его взгляд, песни.       "Артиллерия! — гремело в кафе на обеденном перерыве. — Босанак сам бекрия..."Артиллерия!.. Босниец как пьяница (босн.)       Густава не отпугнуло, что песня эта патриотическая и написана в разгар очередной южнославянской войны, — но без откровенного шовинизма, в отличие от песен своего поколения, — и он скоро ввязался в заучивание её наизусть. Его заранее успокоили, что оригинал на латинице, и Лотар над ним потешился. Густава привлекал заводной ритм, отзывающийся чем-то родным кусочек припева, он выл эти затверженные фразы от всей души, продолжал веселиться с поляками и с руководителем смешанного происхождения. Вровень с голосом певца не успевал, зависал — и спьяну в том числе — на буквах с гачеками.       "Не знать Сараево!" — "Я забыл про Сараево!!.." — "Ладно".       "...seve..." — "Veseljak!"       Лотар присоединился потому, что занятие отчасти находилось в его юрисдикции, и понял чуть больше, чем его спутник. Не осудил его за искреннее отступление на славянскую сторону, прекрасно знал его дружелюбный интернационализм, и оттого его мало удивляло, как Густав ловко находит подход к иностранцам. "Отвернёшься от этого типа — и он уже гражданин Израиля". Лотар сокрушался, допивал кофе, любовался неловкой коммуникацией.       — Что ты головой дёргаешь? Ты голубь, что ли?       Густав в ответ захохотал, поперхнулся пеной.       — А будь это нечто другое из турбофолка, с призывом к геноциду и прочим недобрым вещам...       — Лотар! Или Уберменш? Так ты просил себя называть?       — Опомнился, — пригубил латте. — Тогда пусть Лотар, если не помнишь, почему я Уберменш. — Он отставил стакан. — Во что тебя легко впутают не сегодня завтра при твоём таком отношении...       — Что?.. Никаких геноцидов, пока я жив! Понятно?!       Он посторонился от трезвого пальца Лотара, что тянулся надвинуть ему очки на нос.       — А ты кого изучаешь в университете? — робко уточнил Густав.       — Лужицких сербов.       — К чёртовой матери этих сербов! — прервался Шефик.       "Серб сербу не ровня", — пробормотал Лотар, и когда туристы ушли на вторую часть экскурсии, промурлыкал "Сербию сильную". Густав наклонился и заглянул в его потупленные глаза, и тот повысил громкость, зашёлся в припеве чуть свободнее — и раскрылись такие ноты и тона, прежде ему недоступные, что песня о Караджиче оборвалась и Лотар замолк, так же, как и Густав, дождался последнего ручейка кофе со дна стаканчика. Чем автор его ни одаривала, он не принимал свои таланты.       — Я филолог, — сказал он. — Не в объёме иностранного языка владею, конечно, но фонетика, грамматический строй, параллели со славянскими языками...       — Ты не на инструментах играешь, а голосовыми связками! — Улыбка во всё лицо уже докучала. Предложения наведаться в караоке не последовало.       — Повтори за мной другую песенку, пока не остыл. Латвийская, но сойдёт, — усмехнулся он вдруг.       — Давай, — произнёс Густав с опаской.       — Zem mūsu kājām.       — Зэм мус-су кайам...       Лотар вспомнил о ритме, который он вечно не умел правильно соблюсти. На стадии освоения текста, подумал, употреблять его и требовать от увядшего Густава неуместно. Тот встрепенулся на миг, услышав "Латвию", и постепенно, туго вовлёкся в повторение. Добили первый куплет и припев.       — О чём она?       — О том, что тебе не нравится. Зря ты спросил, но урок делу не помеха.       — Снова про СС?!       На них обернулись, и среди посетителей заводчан не сидело.       — В оккупированной Прибалтике.       — Почему ты такой жестокий? — Влага заблестела на ресницах, подёрнулась жилка под глазом. Густав устал.       "Смейся дальше. Подотри себе зад резко отрицательным отношением к нацизму и улыбайся дальше, беспечный неразборчивый человек. Тебе здесь, со мной не скрыться". Лотар ухмылялся над тем, как вытянулось лицо напротив и спала улыбка — ухмылялся больше во внутреннем плане; в нём разгорался рудиментарный азарт хищника из того века. Авторские плутни, но Лотар не рвался противостоять им.       — Одни за ориентацию украшают, а ты про СС!       Густав схватил бутылку, опустошённую на две трети, и выбежал из кафе. Лотар с гнетущим чувством недомолвки, нудной болью острот, которые пришлось бы кричать вдогонку, допил кофе и отнёс стаканчик к урне. Переживать не за что, они заплатили каждый за своё и разошлись на горькой ноте.       Как Густав стоял, прежде чем кинуться прочь! Брови не опускались и разрезали лоб складками, влажные глаза сверкали под яркими лучами из окна. Несчастное создание, не успевшее протрезветь и оттого глубже раненное, с ремнём звякавшей наплечной сумки в руках. Сутулился, редко поднимал взгляд на Лотара, будто боялся, что удостоверение тайной полиции уткнётся ему в нос — тогда-то Густаву и упасть замертво здесь же.       Лотар ещё не раз встречал его, обедая в "Энрике" или другом избранном заведении, возвращаясь с Ванессой домой, перебегая из корпуса в корпус. Узнавал Густава, сидящего на мотоцикле позади мужа; махал Оттмару, шептал на северный лад "Мойн-мойн!", и Оттмар шустро сигналил ему, как бы случайно задев клаксон — но возобновлять деловые отношения с Густавом и поощрять его кутежи Лотару претило. Немудрено, что автор потакала его капризному пренебрежению и не сводила их насильно.