Область предания 14.4.

      Доктор Мейендорф колебался, обойти ему перекрёсток, место кровавой аварии, широким полукругом через две улицы или вмешаться нечаянным волонтёром из народа.       Через Рольфа он предупредил об очередном опоздании, протиснулся сквозь толпу, поскакал на цыпочках через запчасти и багровые лужи к искорёженной машине, где бился зажатый и перепуганный пассажир — и врезался в Густава.       — Здравствуй.       — Помоги! Умеешь непрямой массаж сердца делать?! У меня руки отваливаются! — и заорал на остолбеневших свидетелей: — Нужен бинт! Или длинная ткань!       "Освободите человека!" — думал Лотар, оглядывался, не мчится ли кто ещё, и, кажется, выдавливал из лёгких парня последние частицы души. Иссеченное тело семнадцати-восемнадцати лет не подавало признаков жизни, валялось с закрытыми глазами, однако не бледнело.       "Мама дорогая, какой скопится затор, если машины не развернутся... А если у него шея сломана? Позвоночник, спинной мозг? Он проснётся?" Лотар не слышал, как проговаривал мысли под нос, и нажимал, нажимал, нажимал. Отыскал-таки Густава в суматохе и рявкнул:       — А дыхание искусственное мне тоже делать?!       Густав сразу же подлетел и упал на колени над кудрявой головой, залитой кровью и чем-то ещё — будто вот-вот собирался подойти, но громоподобная просьба обогнала его мысль на долю секунды. "Ой-ёй-ёй..." — расслышал Лотар в крепнущем вое сирены за пару кварталов отсюда. Густав, верно, решил, что его коробит от необходимости соприкоснуться губами с человеком того же пола.       — Я думал, ты с собой аптечку возишь... Вы с господином Фабером.       Пока Густав сильным выдохом расправлял упругую грудь, Лотар взял короткую передышку, максимально короткую, какую бы не заметили.       — Отти возит с собой медбрата, — протараторил Густав и вытер губы, — много всего в аптечке, плечо отсохнет, — и отвернулся для поручения третьему ассистенту. Превосходная координация и самообладание для пьяницы. — Не переставай гонять кровь, его ещё спасут.       — Достаньте человека!..       Автомобиль у тротуара, зловещая груда металлолома с вопящим человеком внутри — и возможно, не одним, Лотару почудилась третья рука в салоне, — как на скамье запасных ждал своей очереди.       На юношу лился пот по рукавам и сыпался с прядок Лотар: новый знойный день, так всем осточертевший уже с шести. Брюки не защищали от жара раскалённого асфальта, свежие кровавые струи не поглощали его, затем быстро испаряясь до крошева.       У Ванессы подходит к концу первая пара, Лотару ко второй. В этот раз негоже шутить над служебным романом и над любовником с филфака.       Доктора Мейендорфа размножат по новостным каналам... Какова пиар-кампания! Лотар далеко не сразу об этом подумал, хотя и заставлял себя думать о чём-нибудь, откачивая безнадёжного подростка. Хотел подозвать Густава, чтобы проверить дыхание по конденсату на зеркальце или экране дощечки, но тот переключился на живых пациентов: бережно обнимался с ними, успокаивал по мере сил и трезвого красноречия, перевязывал раны, пускал отлетевшие обломки на шины.       Объявился и четвёртый помощник — господин Фабер, но достаточно поздно, вместе с бригадами. Лотар взялся за тонкие ноги юноши, чтобы переложить на каталку, но руки неожиданно не выдержали новой нагрузки, затряслись, да и медики прогнали его как отработавшего своё. Мельком поинтересовались, есть ли у него удостоверение донора, имеет ли он возможность поделиться кровью если не сегодня, то когда-либо — и Лотар едва не перенёс сегодняшние планы по весьма уважительной причине.       — Я больше пригодился бы для тех людей. — Болтая в воздухе обессиленными руками, Лотар кивал на спасателей, вырезавших задние двери смятого автомобиля. "Надо в зал, обязательно!"       — Нет-нет, современное железо ты не согнёшь вручную.       Густав растирал антисептик в ладонях, с гордостью осматривал поле недавней деятельности. Поднял кисть до ноздрей Лотара, тот отказался от резких запахов. Тот чувствовал себя на редкость замечательно, отчего и вознамерился стать ещё более полезным, и печально глядел вслед уезжавшей скорой.       — А ребёнку я, поди, все рёбра всмятку...       — Да, хрящи ещё не совсем окрепшие в его возрасте, но лучше сломать рёбра, чем дать умереть! Если ничего не повредили во время СЛР и даже гематомы не оставили, значит, плохо реанимировали.       — Ордена за стремление жить.       — Вот-вот! Ладно, я дальше по делам. — Хихикнул и бросился в объятия господина Фабера.       На парковке невдалеке, на обочине глухой пробки, их мотоцикл с наклеенным красным крестом на топливном баке. Супруги с поцелуями короновали друг друга шлемами и живо скрылись. До самостоятельной депортации из Дрездена оставался день или два.       Доктор Мейендорф влетел в тихую аудиторию... не к своим студентам. Ему зааплодировали, и он выскочил, не успев отдышаться. "Без меня! Почему Рольф меня не предупредил?.. Где мои студенты?" За ним в коридор вылетел некто в берцах.       — Господин Мейендорф! Немедленно объяснитесь!       — По какому поводу?       — Вы были на месте аварии?       — Я спас еврея, на которого вы охотились? — Он помрачнел, но нагнать больше мрака во взгляде и голосе, чем у Рольфа, не получилось бы.       — Лучше б это был еврей, — недовольно тарахтел он и судорожно листал в телефоне. — Я бы вас тут же вычеркнул из нашего общества, без разговоров.       — Но что тебе мешает?       — "Подопытный гей", вы сказали... Подопытный?! Вы никак с ним не расстанетесь! Когда он уже свалит в свой Штутгарт?       — Скоро.       — Скучать по нему будете?       Лотар не собирался оправдываться и унижаться, ни одно ложное обвинение не могло согнуть его спину и опустить подбородок.       — За то, что Густав народит себе подобных, не переживай. К тому ж, ты после моих слов отказался от вмешательства в западные земли, откуда он родом.       — Таким, как он, нельзя дышать всем немецким воздухом! — Он ввернул фигуру речи, и Лотар хмыкнул:       — Нынешним скверным воздухом и мы наказаны. Вини не геев, а промышленность.       — Нет, вы не понимаете!       — Я прекрасно всё понимаю. Я ответственен за него и его похождения, а на перекрёстке я свиделся с ним по чистой случайности.       — Это не потрепаться в баре, где вас видит кусочек Дрездена. Это сотрудничество! Это уже не допросы! Вы выходите за рамки дозволенного!       — Знай своё место в стенах вуза и выбирай выражения, — шикнул он.       — То вам госпожа доктор Климе голову вскружит, то эта шкура. Вы предаёте общее дело! — Он тянулся к дверной ручке кабинета, где скучал на семинаре пару минут тому.       — Я иду своим путём, а вы с боку припёка.       Рольф с гневом обернулся на эти слова.       — Я лишь наблюдатель в вашей компании, ты не забыл?       — Я в вас верил... — и передумал возвращаться на пару, спустился на первый этаж курить назло идее национального очищения. Он исключил преподавателя из чата вентиляторного завода раньше, чем злобствующий Лотар сделал это сам.       Автор всё чаще посылала Лотару сны с участием его первой жены, детей, родственников, как будто предвещая что-то, но Лотар не искал в них двойное дно, символизм, а смиренно принимал всё посылаемое ночью высшей силой, переживал заново некоторые эпизоды из той жизни — или те, которые по логике никак не могли состояться.       В ресторане, где он работал, заканчивалась то картошка, то соусы, то помидоры, то рыба. Лотар как старик брался руководить в сложных ситуациях, отсылал официанта извиняться, поварёнка — в магазин восполнять недостачу за счёт коллектива либо Лотара; знающий кухню как свои пять пальцев, властвовал над коллегами и всем персоналом, чтобы его вызвали на ковёр к начальству. "Напрашиваетесь на увольнение. На ваше место претендует сотня безработных, вчерашних солдат! …С восьми лет, говорите? А мне ресторан по наследству достался, и что же?" Новый хозяин заведения знал противоядие от его самоуправства, стрекал им Лотара, пока ресторан не обанкротился при его наследниках.       К ним приходила то Одри, то юная Катарина с ухажёром. Официант мчался на кухню и предупреждал Лотара. Спрашивал, не его ли дочь угощает щёголь за таким-то столиком. Лотар, как всегда, носился по кухне и не отходил от плиты хоть на минуту — а Кэт, уже оставившую отчий дом по сюжету сна и прибывшую в Дрезден на считанные дни или часы, если и рассматривать из щёлки, то до конца её неспешной и интимной трапезы. Лотар так давно не видел Катарину, столь же любимую, сколь и вздорную в годы, когда всем детям по природе полагается быть такими... Коллеги-повара взяли на себя часть заказов, дали минутку отбежать к дверям — когда дочь уже одевалась и двигалась к выходу, заглядывая в лицо молодого человека, вполне симпатичного высокого и худощавого брюнета. Её взгляд в последний момент, когда кавалер придерживал для неё стеклянную дверь, соскользнул на дверь кухни, на Лотара в фартуке и платке, и вскрикнула... Сон оборвался, изнеженный Лотар двадцать первого века не вынес тяжести на сердце и растерянности.       "Лотар, Лотар! — кричал ему официант, всякий раз новый, в другую ночь. — Шарлотта! Жена твоя здесь!"       "И что?"       "Хочет тебя видеть!" — Он перекрикивал звон и грохот кастрюль, бряцанье посуды, шум кипящей воды.       "Я занят!"       "Мы подхватим!" — некстати откликнулись повара.       "Пусть идёт к чёрту! Так и передай ей".       "И ещё она попросила лично тебя что-то приготовить, а что — это на твоё усмотрение".       "Не буду ничего готовить. Не угадаю, что она сегодня хочет".       "Но ты ведь знаешь её аллергии и непереносимости, да? Вместе же жили".       "Как чужие люди. Она всегда от моей стряпни нос воротила. Пусть ей любовник готовит! Пошёл отсюда!" Лотар чуть не бросил в него половник. "Передай ей мои пожелания всего наилучшего и чтобы катилась к чёрту! Чтобы исчезла из моей жизни навсегда!"       "А детям?"       "Святые угодники! И они здесь?!"       "Сюда их позвать, а жену с хахалем в зале оставить?" — Официант смеялся, путался у него под ногами.       "Сами на мой голос придут..."       Он затих, попытался осмыслить, во что он влип за кулисами своей "рабочей столовой" среднего пошиба — и вновь проснулся среди ночи и проклял всё: вновь не выспится и выпьет весь кофе в автоматах.       В третьем сне он второго ноября — ему вложено было в мозг, что сегодня второе ноября, — задаренный ерундой на кухне под конец смены, брёл домой... отчего-то не под фонарями и глубоко за полночь, а ближе к вечеру, когда кончается рабочий день у всех порядочных горожан. Шёл домой, и череп разрывала сотня мыслей: накрыть стол, прибраться к приходу гостей... а кто-нибудь покормил животину в обед?       Дети якобы не успели проснуться к моменту, когда папа умчался на работу, так что встретили его у калитки, с фигурками солдатиков и с рисунками в руках, но Лотар оттолкнул их:       "Перед праздничным ужином всё отдадите. Дел по горло. Веник в руки и по всему дому, по всем комнатам! Дед тоже придёт".       "Есть, господин майор!" Они шутливо вскинули ладони к вискам.       "Только за столом не ведите себя, как мама". Лотар влетел в дом.       "Ой, а она кого-то уже пригласила..."       "Выгнать! Сейчас же, взашей...!"       Удержался и не подбросил бумажные свёртки к небу от страшного негодования, не помянул чёртову мать. Он вломился в спальню, учинил скандал. На утешительный подарок жены он мог не надеяться: Одри, как это заведено в доме Мейендорфов, забыла о дне рождения мужа.       "Н-но ты разрешил...?"       "Гости прибудут часа через два, отец и того раньше, а у нас мыши вешаются".       "Какие гости?!"       "Имеющий уши да услышал бы в последние три дня, как я об этом твердил!"       Одри помогала одеваться Хельмуту, онемевшему от ужаса, затягивала шнурок на его штанах, а Лотар носился по дому, командовал детьми, перебирал картошку в закромах, спускался в подвал за соленьями и квашеной капустой. Фриц попытался его обрадовать, скостить ему львиную долю забот, и шепнул, что он час назад ходил и в птичник, и к конурам, и в козлятник, заверил, что не мог ничего перепутать, что брал корм из тех мест, которые ему показывал папа. "Ты ж моё золото!" — Лотар поспешил назвать его самостоятельность и дальновидность лучшим из подарков.       "Удовлетворите мой интерес, Ваше высокоблагородие, — Хельмут настиг его на кухне: Лотару не время было изображать с Одри стереотипную семью, где готовкой заведует женщина. — По какому поводу вы ждёте гостей?"       "Потому что я сегодня именинник". — Лотар был слишком занят маринованным мясом, а дети — уборкой, причёсыванием вениками босых ног Хельмута и гольфов папы.       "Ох, я как-то не позаботился о подарке, я не мог знать..."       "Жизнь длинная, наверстаете, — он закипал, — но если по дороге отсюда вы повстречаетесь с моим батюшкой, вам кранты. Кэт! Нарви астр и хризантем в саду и поставь в синюю вазу с водой. Следи, чтобы жуков не было".       "Слушаюсь!" — пискнула маленькая Кэт.       "А с вами разговор может быть не для детских ушей", — Лотар вернулся к Хельмуту.       "Что ты с ним сделаешь?" — спросила Одри испуганно и потолкала ненаглядного Хелли к крыльцу.       "Напомнить ему короткую дорогу до чёрного входа, чёрт побери. Проводи его, быстрее!" Беседа с соперником из Фрайберга не вклинивалась в жёсткий распорядок дня.       Ожидания оправдались, Хаген явился раньше всех — и сын открыл ему с картонным Крестом, приколотым на булавку к повседневной жилетке: второй из лучших подарков. Он чудом не забыл снять фартук перед тем, как сломя голову броситься на стук.       "Это что?" — Грубость вместо приветствия, вместо объятия; полгода не виделись.       "Дети мне подарили".       "Такова и службе твоей цена, на помятый зазубренный Крест. Сними и не позорь семью!"       Пятнадцать минут до прибытия бывших сослуживцев, коллег с работы, друзей семьи, которых Лотар терпеть не мог — всё по указке Хагена. Ни один день рождения после отставки не проходил тихо и в узком кругу, отец требовал созывать всех сколько-то причастных к судьбе Лотара со всего Дрездена, со всех Саксонии или Германии. В юбилейный год Лотар под его гнётом мог и в Мантую отослать пригласительное письмо.       "Голубятня? Нет? Если голубей там запер к моему приходу... Сегодня я туда не полезу, но смотри у меня: всех на продажу! Не трать деньги на вздор".       Пятнадцать минут, достаточно времени для ревизии, придирчивой оценки дома и быта, наполнения гостиной и детской. Сдувают ли пыль с портрета господина майора, не вянут ли фикусы, не побило ли заморозками поздние цветы в палисаднике, как щедро Одри накроет стол.       "К женщинам нужен суровый подход, — он осматривался в спальне, дёргал и поправлял кружева на столах, и Лотар сжигал Одри негодующим взглядом: впустить сюда селянина-чужака, ни раньше, ни позже! — Я нарочно при твоей Одри говорю это! Бей её нещадно, добивайся, чтобы она подчинялась тебе и не смела сказать ничего поперёк. Выколачивай из неё дамские глупости! И из Фридриха тоже! Бабы и дети — это разорение, ни грамма мозгов! Но мальчики возмужают и наберутся ума, а бабы до могилы останутся дурами! Их прихоти не знают границ, пресекай их!"       "Слушаюсь", — пробурчал Лотар и вдруг подпрыгнул за спиной отца. Мешочек с деньгами Хельмута на углу кровати, ничем не прикрытый! Пестрит на розовом покрывале, никем доселе не обнаруженный!       "Мать твою...!" Лотар пошевелил губами, едва не убил жену взглядом. Та поникла, уловила, что речь именно об её покойной матери.       Сюжет оборвался, перескочил через множество сцен. Лотару спустили с прозорливых небес благоприятнейшую из мыслей: дядюшка не навестил его, но отослал письмо — задолго до второго ноября, чтобы его гарантированно доставили к празднику, — и оно лежит в кабинете, на конторке, невскрытое. Однако счастье и предвкушение отравил проступок жены, непростительный, хотя Хаген и не заметил ничего, а кошель вытянули у него под носом и перепрятали.       "Дорогая, это предел, — Лотар говорил как можно более угрожающе. — Если я не буду тебя наказывать, до чего ты опустишься?"       Он излупил жену через силу, с больным сердцем и за закрытой дверью спальни, когда дети спали. Одри осознавала вину, не проклинала Лотара за жестокость, сминалась в жирный обнажённый клубок от каждого взмаха армейского ремня, ныла в ладони, но сдерживала крики... Будильник. Как у Лотара спирало дыхание от воспоминания о письме, ровно как и от стонов Одри! Но что дядюшка, отвергнутый Мейендорф, искренне пожелал на именины, на какой угол листа пролил чай, чем заманит Лотара в свою усадьбу — ему не узнать, пока автор не поленится этим распорядиться.       "Папа, Одри, детки... А Корнеля нет! Того, кто мне нужен!"       Он наведался в свою квартиру и проверил, не увели ли велосипед с крытой парковки для жильцов. Ступил на пыльные ковры, на самом деле чтобы испытать себя втайне от Ванессы, как долго выдержит кровопускание с сегодняшними физическими данными — плачевными, если сравнивать с собой прошлым; напомнить себе, сколько в нём жидкости, и извиниться перед братцем.       Нож выпадал из руки над животом или артерией: разум и тело не склонны к самоуничтожению. Лотар дал зарок не резать шею и не усердствовать, воображая говяжий окорок на месте кромсаемой плоти и непререкаемый долг — на месте самоубийства. Лотар должен был вынимать остро наточенную сталь тут же, дважды не вредить органам, не вынимать вросшее лезвие и не продлевать так четыре часа заживления до десяти. Нетрадиционные способы лечения, вот и весь сказ.       Спустя годы практики он уже не мудрил, морально и физически готовился к процедуре. Не начинял себя едой, имеющей свойство гнить, ложился нагим в ванну — и поварской нож резко входил слева, разбрызгивал за собой густой ручей, звенел, упавший рядом с ещё живым Лотаром. С каким бы отвращением и гневом Лотар в домашних условиях ни рвал свои внутренности, он инстинктивно цеплялся за жизнь и паниковал, хрипел, хватался за что-то, до чего с резкой болью поднимал руки, и отдавался невесомым лапам пустоты безо всякой охоты.       Он достаточно храбр, чтобы не с первого раза, но всё-таки занести над собой нож, но труслив, раз обращается к к имитации мазохизма, и избегает долгих болезней, неудобных жизненных обстоятельств.       — Корнель! — Зажмурившись, он мелко и быстро исцарапал левую руку и ноги в филейных частях, где тянулись синие жилы, и не стал выкарабкиваться, забинтованным искать брата по квартире и зазывать с поклоном. — Подойди!       Лотар заткнул слив, промыл нож и положил на раковину, рядом — свою голову. Он опускал руку, и пальцы намокали под ручьём; поднимал и тянул из ванны, и на пол тягуче лилось как из наклоненной кружки. Больше никаких заметных симптомов.       Голова не так сильно кружилась, чтобы Корнелиус явился без приглашения. Лотар купался в невесомости скорее из-за остаточного ужаса, который ещё раз вспыхнет чуть позже, а не по явным физиологическим причинам. Тёплая кровь ласкала его, увязала в светлых волосах на икрах и предплечьях. Глупо бояться следующих порезов, Лотару не придётся даже вздрагивать от каждого взмаха рукой наугад и отворачиваться, но частые удары сердца уже отдавали эхом в груди, оно довершало халтуру.       — Корнель!       "Автор, ты отменяешь наши встречи до скончания времён? Спасибо! Вовремя!"       — Хлоти?       Пока Лотар сердито таращился на плитку, братец сел левее и облокотился на бортик ванны. С растроганным взглядом, безусый, лицо в пятнышках.       — Ты сделал так только ради меня? Хотел со мной увидеться?       — Да. Прости, что я был резок.       — Ничего, я понимаю. Тебе не до меня было. Всё хорошо... Как твоя женщина поживает? Она всё-таки приехала?       "Хе-хе, а ты не такой всезнайка". Лотар улыбнулся синеющими губами.       — Я к ней переехал. Видишь: здесь полотенце, и всё?       — Но вернулся сюда... ко мне?       — Да, у неё душевая.       — Не знаю, что такое душевая, но рад, что ты выделил для меня время.       Корнель хотел пощекотать его босую ступню, но Лотар не почувствовал. И потому что братца не было, и потому что покалывание внутри ощущалось сильнее, чем любое возможное извне.       — Ванесса не поймёт. Но я не только с тобой поболтать... — Он предположил, что времени много. Он несчастный трус, исполосовал не все доступные вены, так что долго будет чахнуть и застывать. — Стереть все последствия той лихорадки.       — Зачем?       — Кровь сдать. Пожертвую ли я иммунитетом от прививки, я без понятия...       — Ты и прививку делал?       — Да. — Он выдохнул: перебивать перебивания очень утомительно. — А ждать месяц-два, пока всё-всё растворится, не хочу. Скоро выборы, промежуточная аттестация... До тебя и не доберусь.       — Да, да, благое намерение. На войне нам очень нужна была донорская кровь, но и в мирное время... разное случается... Почему я должен смотреть, как ты умираешь?       — Впервые, что ли?       — Мне больно. Нельзя в другое время к тебе спускаться! Когда ты здоров! — Он беззвучно ударил кулаком по ванне.       — А на американских горках что произошло? Я жив остался.       — Ты был между тем миром и этим — а в обычное время... Эх.       — Это шизофрения.       Его кожу облепила хрупкая корка, раны опухли и разогрелись, язык пересох. Лотар, пока доставал на ощупь ручку крана над ухом, размазал кровяной сгусток по щеке. "Вбвлвблвбвл". Фыркая и посмеиваясь, он старался отодвинуться назад и попить, но больше отвлекался на блаженство под холодным потоком, для экономии наполовину смешанным с воздухом.       — Тебе весело?       — Я истосковался, а ты почему не рад?       Да, его переполняла болезненная радость! Краткосрочная, до момента, когда озерцо под Лотаром растечётся до четырёх углов, но Лотар упивался ей!       Губы Корнеля не дрогнули, он уставился невозмутимо, даже с осуждением.       — Я падал в горящем истребителе, я прожил всю жизнь заново за эти секунды в раскалённой консервной банке со штурвалом, тоже раскалённым, за который тоже нельзя было взяться! Ни за него, ни за рычаги... Меня смерть не смешит и не смешила никогда.       — А я превратил это в порядок вещей, растоптал все суеверия к чёрту... Выключишь воду?       — Я не могу.       — Э-эх! Вот что бы за сущность? Что ты за субстанция такая? — Лотар со скрипом приподнялся, шлёпнул ладонью по крану, и шорох затих.       Волоски прилипли к голове, к лицу, щекоча глаза и нос. Утолить жажду не получилось, и Лотар смирился: устал от сложнейших манипуляций. — А вообще соболезную. Загробная жизнь не возместила тебе страдания?.. Что ты там видел?       Спроси его Лотар "Не узнавал, почему мне место не выделяют?" или "Где ты обретаешься?", Корнель снова замнётся, ответит бессвязно, звук скомкается, как в провинциальном радио: автор сохраняла интригу с того века. Лотар с трудом разбирал "небо и звёзды", но списывал на игру воображения или бред на почве прижизненного тяготения братца к вышине. Зато на вопрос, каково ему в безвременье, Корнель выкладывал как на духу: его обугленные кости заливает дождями, морозит осенью и греет снег под Рождество.       — Воссоединение с женой мне было предписано, я её встретил в пятьдесят четвёртом, но тебя мне не хватает.       — Так забери меня, протащи туда контрабандой! — Воскликнул ехидно, и сквозняк в висках усилился. Из открытой двери, из вентиляционной решётки и откуда-то от стен сочился мерзкий ветерок; в сумерках этот район Дрездена не остывал настолько.       — Нет места... — начал Корнель отговариваться. — Как только, так я сразу...       — Сразу, как я придумаю подыхать, — Лотар как чихнул. — И раньше никак не узнать?.. Когда пойду на сдачу, ты со мной посидишь?       — Но из тебя выкачают меньше, чем сейчас... — Чем дольше он косился на лужу под изрезанным Лотаром, тем ярче на его лице выступала брезгливость.       — Я не понимаю, сколько там, и посмотреть не могу. Голова чугунная, как эта ванна.       — И ты бледнеешь.       — Ещё бы!.. — Его удивило, как это заметно в вечернем полумраке. Корнель расстроил его намерение говорить дальше:       — Выбираешься, титан! Закалил папа так закалил!       — А с ним ты видишься?       — Встретился пару раз, но мы не общаемся. Он был при жизни больше связан с предками и со своими генералами-полковниками, чем со мной и мамой... Ты чего так дышишь?       И в прошлом Лотар, крепкий мужчина на пике жизненных сил, стойкий перед операциями на животных, бытовыми травмами своими и домочадцев, задевал ножом палец на ресторанной кухне и иногда приходил в себя на полу, не понимая, отчего он так внезапно раскис — так и сейчас его вывернуло считанными каплями воды из-под крана. Из принципа, лишь потому, что ему всегда дурно при неестественных состояниях организма; прискорбный изъян Сверхчеловека. Лотар уже не потянулся к крану, прошептал то, за что Хаген отвесил бы ему крепкую затрещину.       — Не в упрёк памяти родителей... — Произнёс вслух утробно. — А те, которых ты видишь, видят тебя? Если окружение там состоит из тех, кто был важен.       Корнель потрясённо замолк. Лотар махнул рукой и разбрызгал остатки крови из вен, и та провалилась за грудь братца.       — Мне страшно. Подползи. Сможешь меня обнять?       — Могу, но ты не почувствуешь...       — Тебе сложно поближе подсесть? — он раздражался. Братец откликнулся, в прыжке переместился вплотную к брату, обхватил его рукой, держась на коленке над грязной ванной.       — Раньше ты гнал меня, а теперь ищешь поддержки. Просто наблюдение!       — Женщины меня ослабляют.       — И в этом нет ничего плохого!       — Ну да, конечно. И ты туда же.       Его трясло, зубы стучали, и Корнелю на миг показалось, что от едва скрываемой ненависти.       — Кто ещё такого мнения?       — Ты не знаешь его? Густава?.. Значит, не умер ещё. И Дитриха тоже не знаешь?       — Какого? Денщика твоего? Да, пересеклись, он о тебе хорошо...       — Я про современного!       Корнель поёжился от его возгласа, но Лотар себя не услышал.       — Нет, никого из твоих современных друзей не знаю. Все живы-здоровы.       — И Дитрих?.. И то чудесно. Он регулярно меня с того света возвращает.       — Ты там и не бывал! — воскликнул Корнель. Лотару его обыкновенные вопли, отражающиеся от плитки, не били по ушам. Брат растекался в дымке, как и его слова растворялись в молекулах воздуха, в космосе, как и сам Лотар... Времени мало.       — Тебя ещё тошнит?       — Надо заранее там узнать, где уборная. Ты где-то записываешь?       — Нет, — посмеялся Корнель.       — Помог бы. Сейчас я карандаша не удержу, а силу ему придать, нажать на бумагу...       Корнель пытался отбросить прядку с его мокрого белого лба — не вышло, палец ушёл внутрь, а прозрачная паутинка приклеилась как бы намертво.       — Холодно.       — Неужели тебе холодно... — Он бездеятельно сопереживал сильному ознобу Лотара.       — Да, наконец-то! — Не хватило сил догнать его по громкости, так же хлопнуть по стенам, чтобы он сам, Лотар, расслышал себя сквозь противный звон.       — Примёрзну к ванне, кровь стынет... Здесь не так холодно? Не сквозит?       — Откуда мне знать!       — Можно странную просьбу?       — Что? — Корнель чуть не плакал над ним, хотя не сообщил до этого великолепную новость, как в Америке конца шестидесятых.       — Говори громче, в ушах звенит, я тебя не слышу.       — Я ничего не говорю.       — А? Я ж попросил...       Он путал фразы Корнеля с теми, которые он сочинял и воспроизводил в угасавшем сознании как сказанные им. Он был и осознавал себя в мире материи только благодаря дрожи, головной боли, дурноты, никуда не отступавшей.       "Живи как живётся", — раздались слова, мираж как есть или в квадрате, и Лотар ответил на всякий случай:       — Я не хочу к отцу... — Пауза. — Можно в рай к одному тебе?       — И к дядюшке?       — Точно! — Не смог поднять палец, лень одолела. — Хочу к нему, с ним прогуливаться на лошадях по полю... в августе, когда не жарко и не холодно, а не это всё... — Отозвался на другую неозвученную реплику: — А как тебе Ванесса?       — Сходи с ней на ипподром! — Корнель старался поймать его волну, но Лотар увиливал чересчур ловко для своего разбитого состояния.       — Да-да.       Корнель общался не раскрывая рта, как Лотар с ним в общественном месте, но тот до определённой минуты отвечал ему замогильным тоном, расходуя силы. Братец сидел, обнимал его крепче, наклонялся всё ниже и упирался второй рукой в стену, но перестал существовать для Лотара как человекоподобный призрак. Тот сначала изо всех сил держал глаза открытыми, но уже не видел во мгле ничего внятного, затем дал себе разрешение слушать мнимые монологи в дрёме, на краю обрыва, а потом в него сорвался — и не заметил как.       Вечером в квартире Климейендорфов едва не состоялся первый конфликт, а на следующий вечер доктор Мейендорф вернулся позже Ванессы — чуть вялый, но с лёгкой блаженной улыбкой.       — Как успехи? — Ванесса ещё дулась на его непокорность, не отрывалась от ноутбука в гостиной, общалась по рабочим вопросам, то есть переключилась с диссертации и разгружала голову перед сном.       — Взяли! — Уселся на диван рядом с ней и, прежде чем стащить брюки, сгрёб в пригоршню Банни и расцеловал в условный лоб.       — Как у тебя взяли?! Тебя недавно лихорадило!       — На осмотре всех всё устроило. Если отыщут недостатки, то сообщат и удостоверение не дадут. — Он запыхался раздеваться и упал назад, на двуместный диван.       — С твоими противопоказаниями быть донором — это незаконно!.. Как знаешь. Я за тебя не в ответе... За тебя, наверное, можно порадоваться, а я не могу кровь сдавать, гемоглобин низкий. — Она одарила наконец обмякшего Лотара вниманием, взором, и её неравнодушие к благородному жесту поднимало из состояния кляксы. — Ты тоже здоровым не выглядишь. Сколько с тебя взяли, два литра?       — Не больше половины. — Лотар улыбался без конца, чувствуя себя необычайно важным для общества, которому ещё не раз поможет.       — И как всё прошло?       — Замечательно, — прилгнул он. — Мне оплатили трамвай до дома, считай. Слабость больше не нахлынет.       — Ты в зеркало себя не видел. Как покойник! Ел что-нибудь?       — Да, покормили и до, и после.       — Тогда с ужином повременишь. Если ты несильно устал, дай я кое-что на тебе попрактикую, заодно мозги отдохнут. Но сначала сходи в душ.       Лотар вскочил с дивана. "Что угодно!" Впереди четыре часа до отхода ко сну, которые он без оглядки на телефон и резервный настольный будильник готов разделить с Ванессой.       К его приходу она достала из кожаного рюкзачка косметичку, оттуда — палетку, тушь и карандаши. Лотар сидел неподвижно, только с предупреждением перекладывал ноги под собой, когда Ванесса мелко стучала спонжем по его векам, играючи закручивала ему ресницы щёточкой и подводила стрелки до висков, растушёвывала серые тени. Пудра, по словам Ванессы, немного не подходила к оттенку кожи Лотара, но круги замаскировала на славу.       — Если до завтра они сами не выровняются, то не затруднит утром так же сделать? — Его утешало, что косметика экологическая и от неё Лотар не покроется акне накануне фотосессии на нужды политики.       — Как? Только пудру или со всем прочим? — Ванесса развеселилась, и Лотар оживился ещё больше. — Драг-квин.       — Драг-кто?       — Пещерный ты человек. Сфотографируешься так на плакаты, что о тебе скажут? Ты вроде как не в левой партии, где такое приветствуется, а наоборот.       — Это ирония. — Для него предложение любой авантюры или намёк, мыслимой и немыслимой, звучало как вызов.       "А почему нет? Во-первых, красиво получилось, во-вторых, старалась моя зазноба, а в-третьих, от домашнего яркого макияжа мужественность на ноль не умножится и член не отвалится". Он уточнил, тегать ли Ванессу в блоге как мастера-визажиста, и замялся, что ему делать с отказом — и выложил несколько селфи.       Вздёрнутые тяжёлые ресницы, как бы слипшиеся друг с другом ("Да не слиплись они, всё нормально! Привыкнуть надо. И катышков почти нет, скажи спасибо!"), визуально удлинённые за счёт чёрной подводки. Тёмно-серые тени на верхних веках и почти до бровей — на месте кругов, чья насыщенная дымчатость с нитками капилляров как будто не шла ни в какое сравнение с тенями с точки зрения эстетики. С этим, естественно, путь закрыт на работу, на летучку вентиляторного завода, даже на закрытую фотосессию — с этим только в ночной клуб, чей контингент не слышал о докторе-слависте.       Один из приспешников Рольфа, Линфред Крихубер по прозвищу Стрелец, поспешил передать ему длинную речь командира из беседы, где тот отзывался о предательстве и обо всех движениях Лотара — в том числе о фотографиях, столь же искусно обработанных, как Ванесса искусно соблюла симметрию, передала полутона и градиенты на девственной коже.       Стрелец первый пробился в личные сообщения к Лотару с момента, как его, неблагонадёжного, исключили из радикальной ячейки. Он с заботой о вероотступнике перепечатывал сообщения из закрытого чата, откуда админ запретил пересылать, копировать и выносить на скриншотах, наговаривал то, что не имел времени продублировать с прыжками из чата в чат.       Старался обнадёжить: "Мы до сих пор обрабатываем Рольфа в чате, чтобы он вернул вас как наблюдателя, как было вначале". "Незачем, наши пути расходятся", — Лотар ему ответил, как ответит следующим посредникам между ним и Тёрнером... И сам возобновил диалог:       "Дорогой мой Линфред, как ты смотришь на заявление Рольфа о том, что Хемниц станет столицей Новосаксонии?"       "Не слышал, — ему быстро ответили. — Нам он такое не выкладывал".       "А что думаешь о самой идее?"       "Я здешний, ничего не знаю про Хемниц". Он ободрился и на другой день написал:       "Я тут читал недавно про национал-гомосексуализм, а и правда, что́ мешает геям исповедовать альт-райт?"       Доктор Мейендорф скрыл от всего мира, как Рольф однажды сознался ему в безотцовщине и на какие мысли это его, Лотара, натолкнуло. "Всё чётко по Паланику!.. У тебя гомосексуальные наклонности, я для тебя фигура отца, ты в меня влюблён и не осознаёшь этого", и так далее. Лотар жалел об этих умозаключениях, гордился собой за то, что не озвучил их, и винил автора в их зарождении.       "Если их альт-райт не сопряжён с идеей морального и генетического совершенства, то ничего". Он, к счастью, переучился пугать собеседников точками, не обоснованными экспрессией, в конце сообщений.       "Но они же по своей воле не размножаются!" "Ну, в основном". "Не заставляйте их заключать браки с женщинами и повышать демографию наравне со всеми, и пусть!"       "Согласен. А что с однополыми браками? В их отношении твоя позиция тоже совпадает с моей?"       "Не могу знать, но в общем, я не возражаю". "Давайте у нас жениться запретим, но браки, заключённые не у нас, пусть действуют. Какая разница?" "К примеру, этот ваш "подопытный гей"..."       "Они усыновят, если захотят ребёнка".       "Именно!" "А ориентация ребёнка, если я правильно помню, с рождения в нём заложена". "Общество только принуждает к каким-то формам любви".       "Слушай, я бы с тобой не только гомосексуализм обсудил, но это не для правительственных глаз. Да и ты по-прежнему в зоне риска, чтобы таким мессенджер засорять".       "Вы правы, но я всё чищу".       "Не успеешь почистить, когда после Рольфа придут за тобой и за всей вашей компанией по очереди. Встретимся лично, скажи, когда сможешь".       В наиболее конфиденциальной обстановке — на окраине загородного парка близ Эльбы, с отключенными телефонами и с блокнотами — они прогулялись, дополнили предвыборную программу и желаемый образ Новосаксонии. Стрелец метил в яблочко, позволял себе отпираться, возражать, твердить, почему он считает так, а не иначе, но в конце концов бросал: "Хотя... Сами решайте, меня эта часть социальной политики не коснётся".       — Пока вы не проникнетесь чувствами к иммигрантке.       — Не бывать этому. Иностранки не в моём вкусе.       — Сердцу не прикажешь... — Лотар с усмешкой обернулся на сияющие волны.       — Утопите меня в Эльбе, если бес попутает и со мной случится такая беда. Надо прежде всего самому соответствовать пропаганде.       Он говорил и шлёпал крупными губами, не очень красивый парень с болезненно красной кожей, как будто воспалённой аллергией от мыса вдовы до шеи, от уха до уха, и стрижка пшеничного цвета лишь это подчёркивала.       — И куда мы планируем девать уже рождённых детей-мигрантов? — Он снова раскрыл блокнот.       — К дьяволу.       — Которые родились и всю жизнь прожили здесь, ассимилировались и сохранили при себе только национальную идентичность.       — Эм. Пусть откажутся от своей культуры или хотя бы не выставляют её напоказ. Дома веруйте во что хотите, но к доминирующей нации с этим не приставайте. — Линфред распалялся, словно уже обращаясь через Лотара ко всему будущему государству. — Если мы чем-то их ущемляем, то никто их здесь не держит.       — Согласен.       — Вы же оставите границы открытыми?       — Разумеется! Даже постараюсь договориться о безвизовом режиме, чтобы в первые пять лет Новосаксония сама очистилась от недовольных.       — Но вы говорили на заседаниях, что расширите границы...       — Исключительно на добровольных началах. Кого привлечёт наша политика — добро пожаловать.       Они остановились и сели на лавку, чтобы Лотар сделал пометки не торопясь.       — Смешно получится, когда человек сбежит в соседнее государство, а мы его присоединим. Ему опять бежать?       — Присоединение земель — дело не одного и не трёх дней, успеет накопить ещё денег для переезда. — Лотар говорил, и оттого его творческая мысль замедлялась, он с трудом параллельно подбирал выражения для заметок, много зачёркивал, вёл стрелки по полям листка. — К тому же... — Застряла и мысль, которую он хотел произнести. — К тому же, чтобы у соседней территории появилось желание войти в состав Новосаксонии и принять её ценности, они же должны быть достаточно популярны в обществе. Не на пустом месте они захотят влиться и перенять нашу социальную программу, я имею в виду.       — Потому и захотят, что от нас к ним хлынут инвалиды, трансы и мусульмане.       Лотар сдержал смех.       — А разделяешь ли ты мнение Рольфа о том, что ассимилированным мигрантам следует размножаться лишь с себе подобными?       — Как рекомендация сойдёт, но прописывать это в законе... Уйма проблем вытекает, в какой степени каждые народы подобны другим, и если там намешано всего... — Он с искривлённым лицом махнул рукой. — Дрянь.       — Рольф, как ты должен знать, в этом отношении консервативен и связывает с цветом кожи врождённые качества человека. Прочитай я ему пару лекций о физиогномике, он и её воспримет, ничего не упустит. — Подстегнул и тем закончил лирическое отступление. — Облик — отражение вовне генома и черт характера, и так далее.       — Но люди же перевоспитываются, их вышколить можно или они сами отучатся... Череп же от этого не будет ломаться на ходу!       — Не будет, но укажет френологу, с чем эта персона пришла в мир и чего от неё ожидать, когда она сорвётся.       — "Персона", вы сказали? — встрепенулся Линфред.       — Запретим это слово, — Лотар посмеялся и, показалось ему, добавил это в программу.       — Но подгонять всех детей под желательный стандарт, истреблять тех, кто по носу игроман или по рту извращенец, — это же долго и... Я думаю, бессмысленно.       — Я много лет об этом думал — дольше, чем ты живёшь — но ничего путного не надумал. Если допустил мысль, что физиогномика права, то сложно от неё отречься... Если уничтожать всех мутантов подряд, не разбирая, полезная эта мутация или нет, мы только людей запугаем.       — Не потерпите четыре миллиона эмигрантов и трупов ради ста тысяч совершенных и лояльных людей?       — И ста тысяч не останется. Нет ничего абсолютного, чем мы бы свободно руководствовались... Урождённых умственно отсталых — и тех экземпляров не всех на помойку. К теме того, кто будет мести улицы в Новосаксонии.       — Ладно вам. Роботы!       "К чёрту роботов", — Лотар поёжился.       — А этих болванов депортировать за Запад, там за них пусть борются.       — Ты говоришь в точности как Рольф. — Ещё одна заметка.       — Вы с ним рассорились в пух и прах и между вами больше ничего общего?       — Мы выяснили отношения за две минуты, и да, мы теперь враги. Я уже точу на него секиру правосудия.       — Ой, а я вот-вот хотел сказать, что готов переметнуться к вам.       Лотар затрепетал.       — Но теперь это похоже на то, что я подлизываюсь и избегаю казни.       — Ни в коем разе! Ты и до сегодняшней встречи меня расположил к себе... Хе-хе, нацист в законе.       — Я бы не назвал себя нацистом, — он развалился на лавке. — Я скорее этнический националист. И уж простите меня, доктор Мейендорф...       — Для тебя я Лотар.       — Ой. Тогда я точно против культа личности. Единая общеобязательная идеология, тотальный контроль при диктаторе-самодуре... Я сам так жить не хочу и врагу не пожелаю.       — А как определить самодура у власти, если у него самого замылилось зрение? — без обиды завёлся Лотар. — Не референдум же проводить?       — По статистике самоубийств, абортов и переездов... Добровольные аборты ведь будут разрешены?       — Смотря кто обращается, — и задумался над тем, что сказал. — Нелегальные только хуже сделают, это как сухой закон.       — Отлично. Ещё по уровню счастья, например, можно посмотреть...       — Кхм, да. — Записал.       "Одна дверь захлопнулась, чуть с петель не слетела, отворилась другая, а за ней вид лучше". Лотар быстро к нему привязался. Линфред предвидел, но не обещал, что в их подполье подполья, ответвление от линии Тёрнера, перетечёт ещё кто-нибудь с завода. Осмысление конспекта их беседы и решение этнического вопроса стали его очередным хобби, минуя спортзал и воскресные чтения полузапрещённых книг, завёрнутых в газеты.