Часть 21. Свобода

Я давно научился ждать. В деревне меня учили терпению — не словами, а поступками. Иной раз урок длился месяцами. Иногда — годами. Филин знал, как ломать гордость и собирать из осколков оружие. Но даже он не смог бы подготовить к тому, что творилось здесь. Орочимару был другой. Не учитель. Не палач. Он — исследователь, без дна в глазах, без чести, без чёткой цели, кроме знаний. Он не трогал меня руками — за него это делал Кабуто. Тот всегда улыбался чуть слишком вежливо. Всегда говорил чуть слишком спокойно. Словно не человек он, а манекен, скроенный из слов и скальпелей. — Ты не просто носитель чакры, — Кабуто говорил это, пока вонзал в меня очередной шприц. — Ты сам по себе — источник. Редкий дар. Интересно… это наследие? Или что-то спонтанное? Я молчал. Смыслом было всё — даже тишина. Они не знали, что я слышу. Что я чувствую чакру даже через печати. Что я всё ещё держу в голове голоса... не их. Сакура. Её голос — один из немногих, что не выгорает в темноте. Когда особенно мерзко и холодно, я вспоминаю, как она говорила, чуть раздражённо морща лоб: «Ты когда-нибудь освободишься от своей работы?». Иногда я усмехаюсь. Совсем чуть. Даже не уверен, жив ли я. У меня было много времени, чтобы покопаться в себе. Я не видел неба. Не знал времени. Но однажды Кабуто ошибётся. Или Орочимару что-то упустит. Я найду трещину. И когда вырвусь — они пожалеют, что не убили меня сразу. Проводя всё своё время в этих тёмных катакомбах, я словно нашёл что-то, что неосознанно искал всю жизнь, которую провёл в этом мире. Я нашёл смысл. Да, именно его. Ощущение цепей на руках, холодных и железных. То, с чем я не справлюсь, потому что единственный мой козырь – яд. Смертельный, иссушающий всё живое на своём пути, отравляющий саму структуру чакры. Вот только железо – не живое. Его невозможно отравить. Холодный, крепкий материал, который не поддаётся моей силе. Как иронично – меня можно остановить каким куском железа и глупыми чакрозадерживающими печатями. Много лет я осознанно сдерживал себя, боялся навредить другим, ходил словно на иголках. И ради чего? Чтобы сейчас быть в плену у учёного? В мешанине мыслей я даже вспомнил того уличного кота, которого встретил в детстве. Такой спокойный, ленивый, слегка потрёпанный жизнью, но он словно был на своём месте. Его всё устраивало. И только я нарушил его покой, подойдя к нему в тот день и попытавшись "помочь". А потом шипение, укус, побег. Это так странно, что я только сейчас вспомнил об этом. Только сейчас осознал, что кот умер от моей крови, попавшей ему на клыки. Я словно вспомнил то опустошающее чувство, которое настигло меня тогда. И словно мелкие сенбоны, в мою память врезались отрывки того дня. Пустая детская площадка, пасмурная погода, ликорис, растущий в неподходящем ему месте. Словно тогда, в тот самый день, появилась точка невозврата. И в очередной раз, когда Кабуто и Орочимару зашли в мою клетку, чтобы снова провести свои опыты, я словно проснулся. Хотя и не спал. Но именно такое состояние у меня было в течении последних лет. Я посмотрел на цепи, покрытые печатями. Печати... Они блокируют чакру, которая была здесь у всех одинаковой. Но... Я не отсюда. Как и моя чакра. А значит и эти печати меня сдерживать не могут, если только частично. Взгляд Орочимару остановился на моём лице, видимо он почувствовал что-то неладное, исходящее с моей стороны. Удивительно, насколько хорошо работают его ощущения. Я посмотрел на него. – Беги. В тишине мой голос немного прохрипел, но ощущался лезвием от количества неожиданного спокойствия в нём. Я успел заметить, как вертикальный зрачок Орочимару стал ещё уже. А в следующий момент я закрыл глаза и полностью расслабился, снимая с себя все осознанно построенные барьеры. Мощный поток смертельной чакры хлынул огромной волной. Я услышал, как Кабуто бросил поднос со шприцами, как они с Орочимару рванули вон из клетки, даже не успевая вернуться в лабораторную комнату, чтобы захватить что-нибудь важное. Я приоткрыл глаза, наблюдая как мой яд в считанные секунды заполнял всё подземелье, впитываясь в стены, бумаги на столах стали скрючиваться, а бирки и склянки с жидкостями внутри полопались. Я опустил глаза вниз. Печати превратились в подобие пепла с пылью, а железные цепи на запястьях крошились от количества концентрированной ядовитой чакры. А я заулыбался от непонятно чего. То ли от осознания того, насколько я на самом деле опасен, то ли от чувства истинной свободы, которую почувствовал впервые за столько лет. Когда последняя цепь с глухим звоном упала на пол, я медленно выпрямился, растягивая затёкшие плечи. Тело отзывалось на каждый шаг тяжестью и ноющей болью, но в груди гудело другое — почти забытое чувство. Жизнь. Настоящая. Без оков. Без чужих приказов. Без ожидания. Я стоял среди разрушающейся лаборатории, среди клубов ядовитого тумана, и чувствовал, как мир, наконец, дышит вместе со мной. И в этом дыхании не было ни страха, ни сожаления. Только холодная ясность. Я не собирался догонять их. Не собирался мстить. Они сделали для меня достаточно: разбудили то, что я так долго пытался усыпить. Я наклонился, поднял с пола обугленный кусок металла — обломок одной из цепей. Холодный, тяжёлый, он удобно лёг в ладонь. Как напоминание. Я мог бы забрать его с собой, но оставил. Это место будет гореть дотла вместе со всеми своими тайнами. Я шагнул за порог клетки. Пол под ногами трещал, стены покрывались трещинами от моего яда. Всё вокруг стало слабым, мёртвым. На уровне инстинкта я чувствовал: долго здесь оставаться нельзя. Подземелье могло рухнуть в любую минуту. Я не спешил. Пусть земля поглотит эту гниль. Я шёл, направляясь к единственному выходу, который они использовали, вычерчивая в памяти каждый закоулок, каждый поворот. Никогда больше я не позволю загнать себя в клетку. И в самой глубине груди, там, где прежде пульсировала только пустота, медленно разгорался огонь. Тихий. Настоящий. Я выбрался на поверхность через узкий тоннель, спрятанный в расщелине скалы. В лицо хлестанул дождь. Серое, низкое небо нависало так близко, что казалось — протяни руку и коснёшься его. Я стоял, вбирая в себя эту промозглую свежесть. Холодные капли били по лицу, по ранам, по рубцам, оставляя за собой жгучую, но почти сладкую боль. Это было как возвращение. К себе. К миру, который по-прежнему был уродлив и прекрасен одновременно. И небо… Это небо. Оно было точно таким же, как в тот день, когда впервые кто-то умер от моего яда. Тот старый, уличный кот. Маленькая жизнь, которую я уничтожил одной каплей крови. Всё возвращается. Замыкается в круг. Я сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как под ногами скрипит мокрая трава. Пахло сыростью и землёй. И именно тогда я услышал их. Тонкие, почти неуловимые срывы чакры. Я знал, кто это, ещё до того, как увидел их. Таюя стояла первой. Рыжие волосы мокрой шевелюрой прилипли к лицу, губы скривлены в злой усмешке. Рядом — Джиробо, Кидомару, Сакон с Уконом. Все до одного знакомые лица. Я видел их почти каждый день в логове. Последние верные Орочимару. Последние цепи. — А вот и он, — протянула Таюя, разминая пальцы. — Умник. Решил сбежать, да? Я молчал. Просто смотрел. Они были как дети, которых бросили защищать руины. — Убейте его, — равнодушно бросил Орочимару, появляясь позади них, с Кабуто, прячущимся в тени. Вот оно что. Значит, я уже не нужен. Действительно, зачем ему пленник, которого невозможно контролировать. На которого не действуют печати и железо. Шаг вперёд. Они рванули на меня все вместе. Я опустил веки, позволил яду снова проснуться внутри и поднял руку. Не для удара. Для того чтобы освободиться. Мир вокруг замер, затопленный шумом дождя и биением крови в висках. И в этой тишине я позволил себе быть собой. Действительно собой. Настоящим. Я сделал первый шаг — и дождь словно отступил, оставляя между мной и остальными пустоту. Таюя первая рванулась вперёд. Тонкая мелодия флейты разорвала воздух, ударяя по чакре и сознанию. Я склонил голову, позволив звуку проскользнуть мимо. Мой яд — не только оружие, но и броня. Вибрации рассыпались в нём, как капли на поверхности воды, а сама Таюя закашлялась, отходя назад. Следом метнулся Кидомару, из пальцев летели тонкие, прочные нити. Они коснулись моего тела — и сразу почернели, иссохли, осыпаясь прахом. Он моргнул, не веря своим глазам. Ошибся. Я был рядом с ним за секунду — лёгкое прикосновение кончиками пальцев к шее. И он уже падал, захлёбываясь собственной слюной. Сакон и Укон работали в паре — двойной удар, двойной рывок. Я позволил им коснуться себя. Мгновение — и они завопили, их тела будто выжгло изнутри. Я почти не чувствовал эмоций. Джиробо — последний в их группе — поднял огромную глыбу земли, пытаясь раздавить меня. Я просто поднял взгляд. Яд, смешавшийся с дождём, съел чакру, сковывающую камень, и тот рухнул в грязь тяжёлым мокрым шлепком. Джиробо бросился наутёк. Но было поздно. Дождь сам стал оружием. Влага на его коже потемнела, словно чернила, впитывая яд, и через пару шагов он рухнул, не издав ни звука. Я стоял посреди поля боя. Промокший до костей. Живой. Впереди — только Орочимару и Кабуто. Они молчали, выжидая. — Тебе нет места в этом мире, Тай Харуно, — негромко произнёс Орочимару, глаза его сузились. — Ни среди людей. Ни среди чудовищ. Я усмехнулся. — А тебе есть? Дождь захлёстывал нас обоих, как в последний акт. Яд, стекал с моих пальцев, смешиваясь с дождевой водой. Кабуто дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но Орочимару сдержал его жестом. — Уходим, — прошипел он, не отрывая от меня взгляда. В следующую секунду их тела растворились в вихре чакры — побег, трусливый, но расчётливый. Я остался один. Ну, почти. Осталась Таюя. Она стояла у дерева, молчаливо смотря на меня и сжимая флейту в руке. Но больше не нападала, не пыталась провести свои манипуляции с мелодией. Понимала, что бесполезно. Я хмыкнул, посмотрев на неё. — Почему не бежишь? Таюя чуть вздрогнула, словно только сейчас вспомнила, что умеет двигаться. Приоткрыла рот, будто собираясь снова обругать меня — как обычно. Но слова застряли где-то в горле. На её лице промелькнуло что-то странное: не страх, не ярость... Почти... смирение. — И куда мне бежать? — хрипло бросила она наконец, опуская флейту. — Всё к чертям. Ты всё разрушил. Её голос дрожал — от ярости или от холода, я не знал. Дождь лил всё сильнее, стекая по её лицу, смешиваясь с потом, кровью и отчаянием. Я смотрел на неё несколько долгих секунд. На эту маленькую упрямую фигуру, вцепившуюся в свою флейту как в спасательный круг. — Тогда стой, — сказал я наконец, отворачиваясь. — Продолжай быть чьей-то собачкой. Я сделал шаг прочь, чувствуя, как земля под ногами чавкает грязью. Шаг за шагом уходил прочь от руин, от прошлого, от воспоминаний. Долгую секунду за спиной было только шум дождя. А потом я услышал: мягкий плеск ещё одного шага. Таюя. Она шла за мной. Не говоря ни слова, без лишних движений, как человек, потерявший всё... и решивший начать заново. Я не обернулся. Просто принял её молчаливое решение так, как принял бы любой дождь, любую бурю. Пусть идёт. В любом случае, мне она не помеха. Таюя шла за мной, уже не прячась, не пытаясь держаться в стороне. Её тяжёлые шаги слышались за спиной — вкрадчивые и решительные одновременно. Дождь лил стеной. Промокшие до нитки, мы выбрались к старой, покосившейся башне, что когда-то, видимо, была сторожевым постом. Теперь от неё остались только искорёженные камни да арка с обломанным сводом. Я молча оглядел её и кивнул себе. Сойдёт. Мы укрылись под остовом башни. Здесь хоть не било дождём прямо в лицо. Таюя опустилась у стены, тяжело дыша. С её плеч хлестала вода. Флейта беспомощно свисала из ослабевших пальцев. Я присел рядом, прислонившись спиной к холодному камню. Пальцы дрожали — не от страха, нет. От холода и истощения. Выругавшись себе под нос, я сосредоточил чакру в ладонях. Когда-то, ещё на вступлении в АНБУ, меня проверяли на совместимость со стихиями. На удивление, тест показал наличие огня и воздуха — малой степени. Настоящие техники пламени мне были недоступны, но основы... основы я знал. Собрав остатки сил, я создал между ладонями тонкую искру. Она вспыхнула и затеплилась, завихрившись на сквозняке. Я аккуратно подкинул под неё сухие щепки из-под развалин. Огонёк дрожащим язычком схватился за древесину. Таюя подняла голову и молча уставилась на свет костра. В её глазах отразились пляшущие отблески — тёплые, живые. Я смотрел, как она вытягивает к огню озябшие руки. Треск сучьев заполнил пространство между нами. Таюя глянула на меня из-под рыжих мокрых прядей, мотнула головой, будто сбрасывая напряжение, и хрипло усмехнулась. — Чёрт, да у меня, походу, начались галюны, — пробормотала она. — Иначе какого хрена я сижу тут с тобой, а не пытаюсь вырвать тебе кишки наружу? Я поднял на неё бровь, чуть косо усмехнувшись. — Очаровательно, — пробурчал я, шевеля поленья в костре. — Ещё одна такая шутка — и я подумаю, что ты реально это планируешь. Таюя фыркнула, откидываясь спиной к стене. — Расслабься, герой, — протянула она с ленцой. — Сейчас я слишком сырая и задолбанная, чтобы кому-то вспарывать брюхо. Она обхватила колени руками, подперев подбородок, и замолчала. В огне отражались красные отблески на её лице. Я хмыкнул, снова глядя в пламя. — Хотя, если подумать, — протянул я нарочито задумчиво, — начинать разговор с таких заявлений — самое стрёмное, что я слышал за последние сутки. Даже Орочимару был вежливее. Таюя глухо рассмеялась. Такой смех, будто сорвавшийся — из какого-то усталого, выбитого состояния. — Тогда считай, тебе повезло, — буркнула она. — Я могу быть ещё хуже. Я покачал головой, ухмыльнувшись краем губ. — Даже не сомневался. Пламя трещало, дождь продолжал забивать пространство за обломками башни. Вокруг нас раскинулась тишина, редкая и почти уютная в своём странном несовершенстве. Таюя молча смотрела в огонь, пока я думал, что, возможно, она задремала от усталости. Но вдруг, не поднимая головы, она тихо спросила: — А ты что дальше собираешься делать? Я моргнул, не сразу понимая, что она обратилась ко мне. Снова скрипнула костяшками пальцев, сильнее сжимая колени. — Не знаю, — честно ответил я, подбрасывая в костёр ещё пару веток. Пламя вспыхнуло ярче, согревая воздух под обломками башни. — Вернусь в деревню. У меня там семья. Таюя тихо хмыкнула. Я знал, что у неё нет ни близких, ни родных, ни друзей. Орочимару знал на что давить, когда собирал последователей. Она долго молчала, потом резко выдохнула, будто выдыхала не воздух, а что-то застрявшее в груди. — Семья, да... — буркнула она. — Шикарно тебе. В её голосе не было зависти или злобы — только тусклая усталость. Я ничего не ответил. Слова здесь были бы пустыми. Огонь потрескивал, и я смотрел, как в языках пламени шевелится её тень: тонкая, упрямая, до сих пор сжимающая себя в комок. Через пару минут Таюя снова заговорила, уже грубее, будто сама злилась на свою слабость: — Если скажешь что-нибудь типа "можешь начать новую жизнь", я разобью тебе голову этой сраной флейтой. Я усмехнулся. — Не собирался. Плевать, что ты там собираешься делать. Главное, чтобы не стояла под дождём как дура. Она фыркнула, качнув головой. — Ого. Какой ты добрый. — Нет, — лениво отозвался я. — Просто дождь задолбал. Таюя снова коротко хмыкнула — на этот раз почти с улыбкой. И впервые за всё это время я почувствовал в ней что-то другое. Не ярость, не страх. Что-то живое. Пламя между нами чуть колебалось от ветра. И ночь медленно тянулась вперёд.

***

Я проснулся первым. Пламя в костре давно погасло, оставив после себя только дымящийся уголь и лёгкий запах гари. Таюя спала, свернувшись под полуразвалившейся балкой, крепко вцепившись в свою флейту, словно та могла защитить её даже во сне. Я тихо поднялся, разминая плечи и шею. Всё тело ныло от вчерашнего боя. Мышцы тянуло, кое-где саднило от ран. Из подсумка Таюи я аккуратно забрал пару кунаев — своих у меня уже давно не было. Я даже не знаю, сколько времени провёл в подземелье. Бросил короткий взгляд на себя: штаны держались на честном слове, рубашка... ну, если это ещё можно было назвать рубашкой. Тряпка была рваная, пропитанная кровью и грязью. Даже у бродяг, что шлялись по окраинам деревни, одежда была лучше. С минуту я смотрел на неё, потом ухмыльнулся, сорвал с себя и бросил в остатки костра. Пламя вяло вспыхнуло, сжирая ткань. Запах палёной материи быстро растворился в прохладном утреннем воздухе. Выбравшись наружу, я вдохнул полной грудью. Дождя больше не было. Солнце медленно пробиралось сквозь высокие кроны деревьев, мягко прогревая землю. Но из-за густоты леса всё ещё было прохладно. Только лёгкая влага под ногами напоминала о прошедшей буре. Недалеко журчал ручей. Я двинулся к нему, легко ступая по влажной траве. Вода была прозрачная, холодная. На дне мелькали тени — рыба. Небольшая, но быстрая. Живот болезненно скрутило — с утра был такой голод, что мир слегка покачнулся перед глазами. Я поднял кунай, прикинул угол... Меткий бросок — всплеск воды — и первая рыба забилась в ручье, пронзённая насквозь. Я выловил ещё пару рыб, прежде чем вода снова успокоилась, отражая в себе кусок неба и высокие тени деревьев. Поймав последние всплески холодной воды на руках, я поднялся, собрал кунаи и направился обратно. Костёр под обломками башни почти потух, оставив после себя тёплые угли. Я бросил рыбу на камень у огня — шлёпнула мокро и тяжело. Таюя вздрогнула и резко села, вытаращив на меня сонные глаза. На пару секунд она будто потеряла дар речи, уставившись на мой торс без рубашки, покрытый полосами засохшей грязи и мелких царапин. Я с ухмылкой начал чистить рыбу, не обращая внимания на её взгляд. — Серьёзно? Ты решил окончательно скатиться в бродягу? — фыркнула она, но голос дрогнул на полслове. — Рубашка была хуже тряпки. Подумаешь, — бросил я спокойно, поддевая чешую кунаем. Таюя судорожно отвернулась, пряча лицо в ладонях, и процедила сквозь пальцы: — Ещё и шмотьё с себя снимай полностью. Хоть один нормальный повод будет выбить тебе зубы. Я усмехнулся, чувствуя, как по спине всё ещё скользит прохладный ветерок леса. — Предупреди заранее. Я дам фору. Она хмыкнула, но больше не спорила, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лбом. Я бросил щепотку чакры в угли — они ожили, затрещав, рождая слабое, но стабильное пламя. Рыба зашипела, когда я установил её над костром на палках. Запах жареного мяса быстро наполнил пространство под обломками. Таюя исподтишка снова посмотрела на меня — взгляд резкий, упрямый, но без прежнего яда. Как бы грубо она ни шутила, в ней чувствовалась усталость. И странная настороженность — будто она ждала, когда всё это исчезнет, как сон. После "завтрака" я засыпал тлеющий костёр землёй и вымыл кунаи в ручье, пока вода снова не стала прозрачной. Солнце поднялось выше, прогревая землю увереннее. Под деревьями всё ещё лежали клочья сырого тумана, но воздух уже наполнялся летним теплом. Я обошёл окрестности, прислушиваясь к звукам леса, и заметил тропу — широкую, явно протоптанную многими караванами. Отлично. Нам повезло. Вернувшись, я остановился у Таюи. Она сидела там же, где я её оставил, привалившись спиной к куску обломанной кладки. Только глаза уже не были затуманены сном — наоборот, смотрели ясно и настороженно. Я задержал взгляд на ней на пару лишних секунд, потом заговорил: — Я в деревню, — Сказал спокойно, без нажима. — Если хочешь — идёшь со мной. Она не ответила сразу, только чуть сильнее сжала флейту в руках. — И так как ты отступница, — продолжил я, — отношение к тебе будет, мягко говоря, отстойным. Но будешь под моим присмотром. Солнце за моей спиной слепило, рвало серое утро на золотые клочья света. — Решай сейчас, — сказал я, спокойно глядя в её глаза. — Хочешь ли попробовать начать заново. Таюя смотрела долго. В её взгляде метались всё те же призраки: злость, боль, страх... и что-то ещё. Что-то, что цепляло её к этой жизни, несмотря ни на что. Таюя сидела молча. Казалось, даже дышать забыла. Потом вдруг резко выругалась себе под нос, почти неслышно. — Чёрт с тобой, — хрипло бросила она, поднимаясь на ноги. Флейта всё так же была в её руках, будто часть её самой. Я видел, как она сжала зубы, как дёрнулась челюсть, будто ей было противно самой от себя. Но она шагнула вперёд — к тропе, ко мне. — Только не думай, что я тебе там ноги целовать буду, — буркнула она, зло отводя взгляд. — И вообще... если кто-то будет лезть — сам разбирайся. Я за тебя не горой. Я усмехнулся краем губ. — Приятно знать, что у меня будет такая поддержка. Таюя фыркнула, отворачиваясь. Щёки её вспыхнули алым — то ли от злости, то ли от чего-то другого. — Помолчи уже, пока я не передумала, — огрызнулась она. Солнце пробивалось сквозь верхушки деревьев, рассыпаясь на земле живыми бликами. Мы стояли вдвоём на тропе, мокрые от ночного дождя, побитые, уставшие, но живые. И впервые за долгое время я чувствовал... не одиночество. Я кивнул ей коротко и тронулся в путь, слыша, как Таюя тяжело выдыхает и идёт следом.

***

Дорога шла вверх, потом снова вниз, петляя между деревьями. Земля под ногами была ещё влажной после ночного ливня, пахло сыростью, мхом и корой. Таюя шла чуть позади меня, шлёпая ботинками по грязи и изредка тихо ругаясь. Я обернулся через плечо. — Притормози с этим, — кивнул на неё. — Если не хочешь, чтобы тебя приняли за беглую преступницу. — А если хочу? — дерзко фыркнула Таюя, поправляя свою флейту за поясом. — Тогда иди сама, — спокойно ответил я и отвернулся, продолжая путь. — Только предупреждаю: за пределами деревни люди не церемонятся. Таюя выругалась снова, но тише. Через пару минут она поравнялась со мной, изобразив кривую усмешку. — Ладно, ладно, не буду я выделяться. Чего сразу нос задирать, словно ты тут самый правильный. Я краем глаза посмотрел на неё. — Я и есть правильный, — лениво бросил я. — В отличие от некоторых, которые считают хорошим планом присоединяться к сумасшедшему змею. Таюя открыла рот, чтобы огрызнуться, но замолчала, будто сама поняла, что спорить смысла нет. Шла рядом, уставившись перед собой, с упрямо поджатыми губами. — Только попробуй в деревне выдать что-то в своём стиле — скажу, что ты моя двоюродная сестра издалека. И ты... мм... с детства была странной. Таюя хрипло усмехнулась, покачав головой. — Серьёзно? Сестра? И кто тебе поверит? — Подумают, что мне просто не повезло, — спокойно отозвался я. Она прыснула в кулак, стараясь не заржать вслух. Солнце поднималось выше, дорога становилась легче. И на удивление — идти с кем-то рядом было не так уж плохо. Мы шли уже несколько часов, когда между деревьями замелькали силуэты. Я остановился, инстинктивно подняв руку — Таюя тоже замерла, мгновенно уловив, что что-то не так. Из-за кустов вышла группа шиноби Конохи — не меньше пятерых. Настороженные, с оружием наготове. Один из них, старший, прищурился, пристально вглядываясь в нас. — Стойте! — коротко бросил он. Мы замерли. Патруль окружал нас быстро, отсекая пути к бегству. Несколько кунаев дрожали в напряжённых пальцах — люди явно были готовы бросить их в любой момент. Таюя чуть напряглась рядом, но я еле заметно качнул головой. Не время. — Имена, звания! — потребовал старший. Я спокойно поднял руки ладонями вверх, чтобы показать, что не собираюсь сопротивляться. — Яд. Спецотряд «Филин», АНБУ. Код допуска: "Небо 17, ночь 13". Патрульные переглянулись. Неловкая тишина повисла над лесом. Я почувствовал, как Таюя медленно закатывает глаза, явно удерживаясь от какой-нибудь резкости. Наконец старший свистнул сквозь зубы: — Точно, — сказал он. — Ты пропал после столкновения с Орочимару. Все думали, что ты погиб. Я промолчал. — Она кто? — он кивнул на Таюю. — Под моим присмотром, — коротко ответил я. Взгляды снова пересеклись. Шиноби разглядывали нас: потрёпанные, в грязной одежде, я без рубашки, Таюя с флейтой за поясом и в растрепанной одежде. Сзади кто-то тихо насмешливо фыркнул. — Понял, — наконец сказал старший. — Следуйте за нами до заставы. Оформим всё по протоколу. Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл в сторону лагеря. Я двинулся следом. Таюя нагнулась ко мне и хрипло пробормотала: — Ты видел их рожи? Они подумали, что мы типа... того... вместе. — Пусть думают, — ответил я безразлично. — Зато голову тебе не снесли на месте. Таюя тихо фыркнула. — Ха! Может, сказать им, что я тебя в лес утащила насильно? Я скользнул по ней взглядом. — Опять ты за своё. Таюя прыснула, довольная, что сумела меня хоть чуть-чуть вывести из равновесия. До заставы добрались быстро. Это была небольшая полустарая крепость на границе леса — несколько сторожевых башен, забор из толстых брёвен и пара дежурных у ворот. На нас тут же обратили внимание: грязные, потрёпанные, явно после боя. Особенно на меня — без рубашки, с наложенными кое-как бинтами. Патрульные не преминули воспользоваться моментом. — Глянь-ка, а он-то не только выжить умеет, — усмехнулся один из них, громко, чтобы все слышали. — Ещё и красотку спас. — Или это она его притащила! — с притворным ужасом добавил другой. Смех прошёлся по рядам, и даже кто-то из старших едва заметно улыбнулся. Таюя скривилась, словно съела что-то кислое, но промолчала. Я просто проигнорировал — в конце концов, если это поможет им отнестись спокойнее, пусть так. — Оформить их! — бросил старший патруля. Мы зашли в одну из сторожевых комнат. Там за столом сидел шиноби-оформитель — мужчина лет тридцати с уставшим лицом. Он поднял голову, увидев нас, и тяжело вздохнул. — Отлично. Вечно на мою смену всякие интересные типы попадаются. Он быстро записал наши имена. — Статус сопровождаемого? — спросил он, указывая на Таюю. — Под моим поручительством, — ответил я, серьёзно. Оформитель хмыкнул. Таюя тихо буркнула что-то себе под нос, явно проклиная всех вокруг. Пока шла бумажная волокита, нас угостили горячим чаем — видимо, из жалости к нашему виду. Я воспользовался возможностью и забрал из чужих запасов спец-обувь. Когда наконец с оформлением покончили, старший патруля, провожая нас, сказал напоследок: — Тай, смотри там. С такой горячей девчонкой не заскучаешь. Она и костёр разведёт, и флейтой убаюкает. Кривой смешок прокатился среди шиноби. Я лишь молча вздохнул и повёл Таюю за собой к выходу. — Блин, — пробормотала она, догоняя меня. — Вообще отстой. Я бросил на неё взгляд через плечо: — Слишком поздно. Теперь придётся терпеть. --- Мы пересекли последние окраины леса и вышли к знакомым полям. Коноха раскинулась впереди — тёплая, солнечная, словно весь кошмар последних дней был лишь дурным сном. Таюя шла рядом, иногда косясь на деревню. Я чувствовал её напряжение — каждый шаг давался ей тяжело, словно она ожидала, что в неё вот-вот полетят кунаи. — Расслабься, — бросил я, даже не поворачивая головы. — Пока ты под моим прикрытием, никто тебя не тронет. Она фыркнула, но слова сработали: шаги стали чуть увереннее, а плечи — не такими напряжёнными. Минув ворота, мы поймали на себе цепкие взгляды стражников. Те кивнули мне с лёгкой настороженностью, бросив на Таюю долгие, оценивающие взгляды, но молча пропустили. Я свернул к своему дому — на одну из спокойных окраинных улиц. Здесь старые клёны и акации шумели под лёгким ветром, а воздух был наполнен ароматом свежей травы и печёного хлеба. На крыльце дома нас уже заметила Сакура. — Тай!.. — с криком она подбежала и вжалась в меня, захлёбываясь всхлипами. – Ты жив... Я тихо вздохнул, опуская руки ей на спину, мягко поглаживая. Сакура заметно подросла — я вдруг понял, что совсем не знаю, сколько времени прошло, пока меня не было. Она чуть успокоилась, но тут заметила Таюю, стоявшую чуть поодаль, словно чужака в собственном доме. — Тай?.. Кто это?.. — недоверчиво спросила Сакура, вытирая слёзы кулаком. Таюя тут же скрестила руки на груди и ухмыльнулась нагло, почти вызывающе, будто обороняясь от её взгляда. Я внутренне покачал головой. — Всё нормально, — спокойно ответил я. — Это Таюя. Теперь она... под моей ответственностью. Сакура раскрыла рот, готовая что-то сказать, но тут в дверях появились родители. Мама, вытирая руки о фартук, замерла на пороге, а потом её лицо осветила такая искренняя радость, что мне стало не по себе. — Тай!.. — ахнула она. — Ты вернулся! И... привёл домой девушку?! Отец стоял чуть позади, сдерживая усмешку в усах. — Быстро ты, сынок, — усмехнулся он. — Мы тебя уж было похоронили... А ты вон как — невесту нашёл. — Чего?.. — Таюя поперхнулась воздухом, отшатнувшись почти незаметно. Я тоже застыл, не зная, что сказать: оправдаться или сделать вид, будто всё так и было задумано. Сакура тихонько прыснула, закрыв рот рукой. — Это не... — начал я. Но мама уже подхватила Таюю за запястье и практически втащила в дом. — Ну-ну, не скромничайте! У нас как раз пирог печётся! Тай, быстро в дом, приводите себя в порядок — дорога у вас явно была тяжёлой! Таюя бросила на меня такой взгляд,явно обещая устроить мне разнос. Я обречённо вздохнул и повернулся к сестре: — Сакура, одолжи для неё что-нибудь из своих вещей, ладно? Та, всё ещё посмеиваясь в кулак, кивнула и жестом подозвала Таюю за собой. Родители скрылись на кухне, переговариваясь на полушёпоте. Я стоял посреди прихожей и думал только об одном: помыться, переодеться — и прямиком к Хокаге. Объясняться.