Глава 5

Глава 5 На палубе отведенного для совещания корабля переводчик только добрался до определения «неумеренный», как с берега затрубил рог. До этого момента речи велись крайне любезно. Так и следовало на встрече между датским королем с 11-летним опытом правления завоеванной его отцом страной и монархом Альбы, старше Кнута на 40 лет, в течение которых он наблюдал за изменением формы и могущества партий, занимавших клочок гористой местности. Описываемые земли отличались выступами и долинами, где теснились подворья различных семей. Никто не объяснил Малкольму из Альбы, - зачем он здесь, или чего хочет от него король Кнут. Тот же находился в процессе присоединения Норвегии к своей империи, включавшей Данию и Англию. Он предлагал, путем угроз, обещаний или меча, если требовалось, остановить вмешательство людей, происходящих из краев широкого перешейка, неудобно вклинившегося между его защищенными и надежными северными границами и Альбой. Если Малкольм хотел сохранить подвластное ему вассальное королевство в Камбрии и соседствующем с ней Уэстморленде, столь подходящих для Ирландии и портов Честера и Северна, от него ждали удовлетворения Кнута относительно отказа норвежскому королю Олафу. Отказать ему требовалось в поддержке народов, проживавших на этих пограничных территориях и торговавших с восточным побережьем. Под побережьем подразумевались наполовину норвежский город Йорк и остаток Нортумбрии. Десять лет тому назад Малкольм уже сражался с нортумбрийцами за права на этот берег страны, но был разгромлен. Сегодня никто в здравом уме и твердой памяти не стал бы бороться с Кнутом за Камбрию. Поэтому Малкольму приходилось принести вассальную присягу на верность. А равно согласиться держать страну в качестве ответственного перед Кнутом и ничего против него не предпринимать. Исключая случаи вторжения и убийств, король Альбы не собирался позволять втягивать себя в битву за дело Кнута. Пусть этим занимаются Леофрик с Годвином вместе со всеми остальными саксонскими предводителями. Но будет ли Кнут пытаться воззвать к нему, Малкольм пока ответить не мог. Присутствие первого мужа дочери было неизбежным, как думал король Малкольм. Человек умный, мягкий, внешне похожий на Светлого Христа, с бородой и такими же глазами. Среди многочисленных предков моего господина Кринана встречались как короли, так и ирландские аббаты. Как бы то ни было, Кринану удалось получить от Беток сына и продолжить историю с наследниками, когда брак подошел к концу, с другими, более плодовитыми женщинами. Способный мужчина и, как кто-то сказал Малкольму, самый богатый из торговцев в Англии. Король Малкольм из Альбы едва помнил свою собственную первую жену, хотя и обладал очень цепкой памятью об ирландском союзе, необходимом ему тогда. Она оказалась плохой кормилицей. Все мальчики умерли в детстве, лишь Беток, его дочь, стала той единственной, кто смог повзрослеть. Малкольму пришлось трижды использовать ее, заключая разные союзы, но плоть от плоти показала себя умной, как и батюшка, найдя взаимопонимание с каждым из доставшихся мужей. Нет, разумеется, плодовитость не была ей свойственна, но Малкольм уже осознал некоторое время тому назад, - обилие родственников для королевства губительно. Ему лично выпало очищать себе путь к трону от ряда кузенов и дядюшек. Останься подобные люди в живых, они поделили бы между собой страну или потратили отведенные им время и силы на убийство друг друга. Беток подарила моему господину Кринану их единственного сына, Дункана. Он присутствовал здесь, округлый, сияющий и самодовольный, словно яблочко. Потом, когда очищение Англии прекратилось, Кринан двинулся на юг, надеясь на богатую наживу в процессе начавшего возникать большого северного союза. Король Альбы тоже не хотел тратить остаток своих дней, выгоняя норвежцев и датчан с принадлежащих ему берегов, разумнее было к ним присоединиться. Если датчане с норвежцами одержат победу в завоевании Ирландии, такое решение равно докажет ожидаемую от него выгодность. У властелина Альбы насчитывалось достаточно родичей в тех краях, кто позаботился бы о получении им доли от ведущейся торговли. Поэтому, когда Сигурд Оркнейский предложил брачный договор, имело смысл отдать ему дочь, Беток. Поколения оркнейских эрлов заявляли о собственных правах на земли севера Альбы, полагающиеся им по праву браков. Большая их часть пала жертвами убийств, как произошло и с Сигурдом. Если бы Беток родила оркнейцу сына, что она и сделала, хотя лишь одного, слава Создателю, мальчик стал бы эрлом оспариваемой области, Кейтнесса, и держал бы ее, учитывая интересы Альбы, взяв раз и навсегда. Именно это и ожидалось от юного бревна Торфинна, за исключением того, что все пойдет совсем не по плану. Один из его сводных братьев умер, и, вместо удовлетворения властью в Кейтнессе, идиот предъявил права на Оркнеи. Это, в свою очередь, заставило Норвегию напомнить о принадлежащем ей владычестве. И, возможно, дальше она заявит и о правах на Кейтнесс. Чтобы предотвратить подобное еще многие годы назад, Малкольм устроил третий брак Беток с тем парнем Финдлехом, чьи области соседствовали с Кейтнессом. Когда наследники Финдлеха сообщили ему, что тот воспитывал Торфинна и поддерживал его великие притязания на Оркнеи, Малкольм едва мог им поверить. Финдлеху пришлось сойти со сцены, и Малкольм ясно дал понять, кто бы это ни сделал, ему нечего опасаться со стороны Альбы. Ее король не выдвинул ни единого условия относительно судьбы внука, Торфинна. Честно говоря, услышав о побеге мальчишки, Малкольм не был уверен в испытываемых им чувствах. Торфинн и Дункан являлись единственными его внуками, но лишь Дункан воспитывался как принц. Он говорил на саксонском и на обоих диалектах кельтского, прошел некоторый курс обучения законам и военному искусству. Второй парень, как и предполагалось, мало что изучал. Рассказывали, что ему разрешили проводить лето на корабле, едва Торфинну исполнилось четырнадцать. Малкольм мог себе представить, чему внук там научился. Этого хватило бы для предводительства бандой грабителей, состоящей из скитальцев по морю, чьи путешествия стоили бы отмены очередного поднятия податей. Хватило бы для убийства нескольких крестьян и захвата какого-то числа рабов. Но оказалось бы совершенно недостаточно для удержания Кейтнесса в борьбе против племянников и наследников Финдлеха без гарантированной помощи короля Олафа или короля Кнута. Если же Торфинн выберет короля Олафа, что он явно и сделал, ему было бы лучше – намного лучше – сгореть вместе с отчимом. Вот о чем размышлял Малкольм, наблюдая за речью Кнута. Тот являлся крупным, светловолосым мужчиной в самом расцвете жизненных сил. Его несуразная корона напоминала мокрый гребень над шатром выбранного мерсийцами оттенка мерзкой болотной зелени. Переводчик только произнес: «Мой господин король, боюсь, нашел эти требования довольно нескромными», когда со стороны города на берегу протрубил рог, и епископ Лифинг прошел внутрь шатра. Кнут продолжил речь, тогда как Малкольм сидел тихо, его влажная борода покоилась на груди. Он ощутил, как рядом заерзал Дункан. Так как он знал лучше, чем кто-либо среди английского двора подозревал, странное саксоно-норвежское наречие, король Альбы точно уловил, что произнес Лифинг, когда епископ повторно зашел и еле слышно обратился к Кнуту. «Мой господин король, прибыли те, кто желал призвания вами. На стяге находится черная птица». Ворон Оркнеев. Он приплыл. Приплыл Торфинн, второй внук, которого должны были сжечь. Если парень не сумасшедший, он готовился пасть жертвой политического соблазна со стороны норвежского короля Олафа, либо превратить это в спектакль. На лице старого монарха ничего не отразилось, но ступня тяжело опустилась на носок находящегося рядом Дункана. Тот затаил дыхание, что вот-вот выдало бы степень и его владения саксоно-норвежским диалектом. Король Альбы Малкольм отчетливо для слуха переводчика произнес: «Я не считаю, что перечисленные требования, по меньшей мере, нескромны. Напротив. У меня есть другие настояния, которые еще и перечислить не удалось». На этом, как он и предполагал, встреча застопорилась вплоть до причаливания новых гостей, а Малкольм опять воспользовался возможностью отойти в сторону, увлекая с собой внука, Дункана. Малкольм сказал ему: «Что остановит этого короля, так это перспектива союза, причем союза крепкого, между тобой и твоим сводным братом Торфинном. Ты покажешь, что хорошо его знаешь. Что любишь и почитаешь. Если понадобится, ты подчинишься брату». Яблочко покрылось здоровым румянцем. «Я не видел его с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать», - ответил Дункан. «Вы посылали за ним, и он разрубил мои санки». «Мальчишечьи игры», - проронил Малкольм. «Если это тебя беспокоит, когда-нибудь ему за это отплатишь. Но не сегодня. Абсолютно случайно Торфинн придерживает наши качели пальцем. Расстрой его, и ты потеряешь больше, чем санки». Скегги, знаменосца эрла Торфинна, на корабль не пустили, хотя он и приходился ему кузеном. Всю дорогу, пока плыли к борту, соратники могли слышать с берега его сетования. Сначала казалось, что только эрл Торфинн с сыном Леофрика, да еще дублинец окажутся допущены на палубу, но, после нескромного упоминания имени епископа Лландарфа, Сульен добился включения в теплую компанию и себя. В конце концов, он был временным чиновником при епископе, пусть даже вероятность такого чиновничества отличалась меньшей осязаемостью, нежели вероятность увидеть выражение лица короля Малкольма, когда его заложник Альфгар ступит на палубу. Да и госпожа Мерсии настойчиво просила Сульена рассказать о качестве ее шатра. Его Сульен отметил прежде всего, причиной послужил ужасающий зеленый оттенок, мгновенно совпавший со всем, что юноша успел узнать о взглядах на встречу самой леди Годивы. Под сенью шатра Сульен обнаружил поток взаимных приветствий, отдающих тем же самым зеленоватым отливом. Пропустив вперед эрла Торфинна и его морковноголового друга из Дублина королевских кровей, молодой человек переместился с лодки на корабль, приготовленный для общей встречи. Альфгар, с опасно веселым настроением, вынужден был избрать для себя промедление в лодке. Он накинул плащ с капюшоном перевозчика, одеревеневший от брызг пены и соли. Временами Сульен испытывал относительно Альфгара сомнения. Никто не понял, собирается ли эрл Оркнеев Торфинн сначала засвидетельствовать почтение эрлу Леофрику, как номинальному хозяину, или же королю Кнуту, созвавшего сюда всех прибывших. Когда юноша подошел к креслу деда, изрытое оспинами лицо короля Малкольма поднялось к нему, и тот произнес: «Опоздал, мальчик. Но, все равно, добро пожаловать». И он сжал ладонь молодого человека так, что, как Сульен увидел, за неимением возможности ее отдернуть, эрлу пришлось склонить колени и прикоснуться губами к узловатым пальцам. Торфинн проделал это осторожно, если не сказать, даже без намека на изящество. Тут же и второй внук, Дункан, с розовым лицом и каштановыми, топорщащимися усами, выпрыгнул вперед с усмешкой. Он сказал: «Добро пожаловать, брат», широко разведя руки и подставив лицо потоку окрашенного в зелень солнечного света. Между его аккуратно подстриженной каштановой головой и возвышающейся над ней головой эрла Торфинна возникло расстояние от восьми до десяти дюймов. Торфинн Оркнейский, на чьем лице Сульен уже видел следы обуревавших его эмоций, бросил взгляд сверху вниз, обозрел руки сводного брата и, кивнув головой, возложил на них свой свернутый плащ. Затем, обернувшись, он направил своего рыжего друга к королю Кнуту, перед которым также, но без подсказки, склонил колени. Пришедший в себя эрл Леофрик приблизился к уху Кнута. «Эрл Торфинн Оркнейский и Кейтнесский, мой господин король. И…» Он взглянул на второго юношу. Эрл Торфинн, поднявшись по ступеням, словно на осаждаемую башню, дополнил необходимое представление. «И Эчмаркач, племянник короля Дублина, Ситрика. Он вверяется вам, мой господин король, не требуя взамен никаких гарантий». Торфинн произнес все это на норвежском. Сульен не достаточно хорошо понимал данный язык. Ему пришлось дождаться любезного гэльского перевода, чтобы прочувствовать заключенный в последнем предложении удар. Но молодой человек еще раньше успел поймать во взгляде короля Малкольма искру ярости. Бросив плащ на стул, Дункан со смехом шагнул вперед. «Неужели ты забыл родной язык в…течение такого короткого периода времени, брат?» Он говорил на наречии Альбы, ирландско-гэльском. Король Кнут повернул к нему голову. Также повернул голову и эрл, с терпеливым, но вопросительным выражением, удачно запечатлевшимся у него на лице. Не сводящий глаз с монарха переводчик приготовился предложить перевод, одна часть которого обращалась бы к семье короля Альбы, а другая – прозвучала бы после ответа короля Кнута Торфинну. Он произнес на гэльском: «Мой господин король приветствует достойного человека, признающего это свойство в другом». Не удостоившийся представления Сульен, укрылся в тени изумленного, но любезного при этом епископа и смотрел на окруженные мешками глаза короля Малкольма. Взгляд этих глаз переходил от Кнута к его внуку, властителю Оркнеев. Брови монарха, как видел юноша, изогнулись из-за набухших вен, по толщине сравнившись с корнями деревьев. Было неизбежно, что Альфгар должен был выбрать этот момент, чтобы выпрыгнуть из лодки перевозчика и, откинув капюшон с головы, а потом и плащ с плеч, выступить вперед для объятий с отцом. Лицо Дункана сильно покраснело, тогда как кожа его деда налилась желчью. Король Кнут, характерным для него резким голосом задал эрлу Леофрику вопрос. Тот, продолжая обнимать одной рукой сына, обернулся и с блеском в глазах ответил. Освободившись, Альфгар подскочил и опустился на колени, чтобы поцеловать руку Кнута. Когда он поднял голову, выражение лица юноши оказалось смягчено трогательным смирением. Альфгар глубоко вздохнул, чтобы объясниться. Но, вместо этого, прозвучал обращающийся к королю голос эрла Торфинна, безмерно глубокий и перекрывший первые слова Альфгара. Кнут ответил ему без перевода и затем, глядя на старого монарха Альбы, опять что-то прибавил. Дальнейшее звучало на гэльском. «Мой господин король», - говорил переводчик, - «с радостью слышит, что король Малкольм счел нужным освободить Альфгара из Мерсии, своего бывшего заложника. Мой господин король полагает, что теперь переговоры могут продолжиться с легким сердцем с каждой из сторон». Король Малкольм тяжело возложил свою узловатую длань на нагрудный крест и склонил голову. Старый вояка, он почти сразу подобрал достойные слова. Малкольм произнес: «Я понял, с кем имею дело. Конечно же, давайте продолжим». Но властитель достаточно тяжело дышал, и все это слышали, на Торфинна, своего дражайшего внука, он вообще не смотрел. Маленький урок подошел к концу. От юноши до старца все осознали степень резкости вызова, которая могла лишь донестись до слуха Сульена, брошенного одним взрослым мужчиной другому на поле боя. С таким уроком Малкольм не был способен ничего поделать, хотя на миг, на его лицо отразилось абсолютное изумление. Представлялось, что Альфгар готов возразить. Эчмаркач взял парня под руку и усадил недалеко от Сульена. Позади датского короля стоял хорошо сложенный человек с пышной каштановой бородой и большими глазами евангелиста. Он рассматривал Торфинна с той самой секунды, как тот взошел на палубу. Подталкиваемый Альфгар, как оказалось, знал его. «Там лорд Кринан. Торговец и чеканщик монет. Отец Дункана. Его дома стоят в Йорке и в Шрусбери. Господи, так он же должен возносить благодарственные молитвы, что жена родила ему не Торфинна». Кринан. Первый муж матушки эрла Торфинна. О чем…. Сульен спросил: «Думаешь, у них нашлось бы что сказать друг другу?» «Зачем? Не считаю, что они когда-либо встречались», - ответил Альфгар. «Торфинн вряд ли даже знает о нем». «Зато Кринан знает, каков эрл Торфинн», - заметил Сульен. Он вспомнил выражение лица Леофрика несколько мгновений назад, а также выражение лица матушки Альфгара незадолго до их поездки. Сам Альфгар обращался к эрлу по имени, без употребления титула, хотя они и успели провести в обществе друг друга всего 24 часа. Таков уж был Альфгар. Каким бы ни было столкновение между королями, каждого со своим кругом и склонного к делу получения и предложения гарантий и уступок, природа его изменилась. Противостоящие друг другу круги смешались, как смешались и их цели. Умудрение годами, опытом и хитростью объединило эти круги в собственных глазах, равно как и в глазах Сульена, изолировав от остальных трех молодых людей и сбросив их со счетов, тогда как Эчмаркач оказался изолирован в качестве иностранца. Один Сульен отметил, - пусть и на краткий миг, сыну Леофрика и дублинцу противники действительно уделили внимание, хотя центр сосредоточился на стоящем рядом с ним эрле Торфинне. Сульен подумал, что должен был удержать Альфгара от прибытия сюда, да и сам зря появился тут. Король Кнут говорил, пользуясь услугами переводчика. Ему нужно было обсудить конкретную проблему на норвежском языке с эрлом Оркнеев, Торфинном. И монарх устроил бы своего помощника поближе к собрату Малкольму. Несомненно, дед хотел бы узнать, о чем говорит его внук. Мой господин Торфинн? Молодой человек поднялся. Нелегко было удерживать равновесие перед Кнутом на палубе, удерживаясь вопреки колебанию судна. Эрл Торфинн отличался столь высоким ростом, что мог обхватить ладонью опору шатра. В слабом зеленоватом свете его брови нависали, напоминая фонарь, а глаза потерялись в распространившейся внизу тени. Король Кнут сказал: «Слышал, ты, эрл Торфинн, поклялся быть вассалом Олафа Норвежского?» Где-то рядом с Малкольмом из Альбы кто-то заерзал. Эрл Оркнеев не качнулся и не моргнул. Торфинн заявил: «Прошло уже 6 лет. Я надеялся получить положенное мне наследство, состоящее в двух третях Оркнеев, как и Эчмаркач, здесь присутствующий, надеялся стать королем Дублина после смерти своего дядюшки. В отличие от меня, он до сих пор не добился ожидаемого покровительства, поэтому и не испытал разочарования». «Удивлен», - парировал Кнут, - «оказавшись столь мало вознагражденным за свою верность, ты не сбросил с шеи давящее на нее ярмо». «Я сделал то, что было в моих силах», - задумчиво ответил юноша. Торфинн мирно покачивался на накреняющейся палубе. Его кожаная обувь чуть слышно поскрипывала. «Я отказался присоединиться к Брузи, моему сводному брату, в совершаемых им попытках отказать в пище и убежище тем, кто сражался с королем Олафом. После смерти отчима и отказа мне во владении Мореей, у меня не осталось средств для большего. Я не в силах отказать королю Олафу. Денег у меня мало. Мне каждое лето приходится отплывать, чтобы потом привезти крупный рогатый скот и зерно на зиму. Причем, половину из добытого приходится отдавать пиратам. С теми кораблями, которые у меня есть, я не в состоянии никого защитить, даже себя. У Эчмаркача положение такое же». «Мне мало известно», - признался Кнут, - «о талантах Эчмаркача. Его дядюшка, насколько помню, восемь лет правил Ирландией после смерти короля Брайана. О тебе же, увы, я вообще ничего не знаю. У меня тут лежит письмо от твоего сводного брата, Дункана, где утверждается, что он не приносил присяги за держание Камбрией, поэтому оно не принадлежит никому, кроме монархов, рожденных в Англии. Затем, по словам Дункана, он успел поменять точку зрения. Вероятно, находясь на севере, ты разделяешь его чувства? Не предпочтешь ли ты попасть под покровительство королей, рожденных в Норвегии, как тебе уже привычно?» Для Сульена подобный темп был слишком быстрым. Переводчик пробормотал произнесенное на ухо королю Малкольму, и, сверяясь с оригиналом и собственным скудным словарным запасом, Сульен мог только угадать содержание происходящего диалога. Но ему удалось разобрать замечание, а последовавшая за тем пауза поведала свою личную историю. Молодой человек видел, взгляд Дункана вцепился в спину эрла. Эрл Торфинн ответил: «Уверен, послание моего брата было написано до его встречи с моим господином королем. Что до меня, норвежская кровь, роднящая меня с королем Кнутом, не больше влияет на цель моего меча, чем у моего господина». Ему исполнилось восемнадцать. Никто не засмеялся. Сульен сглотнул. Кнут спросил: «А что предложила бы твоя кельтская кровь из того, на что я мог бы положиться? Я правильно понимаю, что тебе рассказали о смерти матушки, знание родного языка которой, как явствует, выше твоих сил?» Леди Годива сказала, что Торфинн нуждается в защите, и она оказалась права. Если бы не ее усилия, новости, достигшие эрла Торфинна здесь, нанесли бы удар со всей мощью, вложенной в них Кнутом. Можно было увидеть взгляд короля, взирающего на молодого человека. Из-за спины Кнута все также просматривались размытые и спокойные черты Кринана, бывшего супруга покойной. С некоторым несвойственным христианину удовольствием Сульен надеялся услышать, как сын дамы обманет их ожидания. Эрл Торфинн переспросил: «Леди Беток мертва? В самом деле, мне жаль об этом слышать. В эти дни новостям нужно слишком много времени, чтобы добраться до адресата, как вы, возможно, уже поняли. Я мало уделяю внимания поддержанию связи с родичами матушки». Воцарилась короткая пауза. Сульену доводилось слышать, как о мертвом псе говорили с большим чувством. И тут поторопился заговорить король Малкольм: «После смерти его второго отчима…После убийства Мормера из Мореи у мальчика не было обустроенного дома». Во взгляде его внука ничего не изменилось, равно как и во взгляде Кнута. Торфинн поинтересовался: «Я исчерпывающе ответил? Как и другие, я испытываю тягу к той тропе, что служит мне лучше. Пока она мне полезна, я буду ее придерживаться». Годива дала ему щит в целях защиты, а Торфинн обернул его в копье, задевшее деда. Голос переводчика умолк, и наступило молчание. Корона датского короля под сенью шатра сверкала зелеными брызгами, а его черты, напрягшиеся от раздумий, были лишены и намека на тень, словно в окруженного туманом. Никто не смел заговорить, даже Малкольм. Время для вопросов миновало, как и время для прений, это осознавали все. Каким бы положением король Малкольм не пользовался на земле Альбы, тут он являлся вассалом, вместе с обоими своими внуками. То, что они сейчас услышат от властелина Дании и Англии, следовало воспринимать в качестве вынесенного приговора. Кнут произнес: «Сначала я обращусь к моему господину эрлу Оркнеев. Присядь и выслушай меня. Я могу быть великодушным королем, хотя тебе доводилось слышать, что мне не свойственно медлить, если те, к кому я великодушен, не отвечают должным отношением. Многие из известных тебе в Норвегии вельмож, эрл Торфинн, стали моими людьми и тоже ожидают дня, когда сумеют сбросить иго правления короля Олафа. Либо они уже тут, на западе, и готовы пересечь море вместе с моей собирающейся армией. Если ты проявишь верность по отношению ко мне: если ты позволишь моим кораблям воспользоваться убежищем и провизией, в которых они нуждаются на побережьях Кейтнесса и Оркнееев, подвластных твоему управляющему, то я сделаю так, что, став властелином Норвегии, помогу тебе получить две трети Оркнеев, по твоим словам, тебе положенные». Нависшие над клювом, на который походил его нос, брови эрла Оркнеев образовали слитную черную полосу. «Две трети Оркнеев?» -переспросил он. Король Кнут объяснил: «Как я понимаю, таково закрепленное за тобой право. Пока жив твой брат, эрл Брузи». Снова повисло молчание. Затем эрл Торфинн произнес: «Я согласен». Сульен не смотрел на молодого человека, когда тот принимал предложение совершить убийство, отказавшись от клятвы, принесенной королю Олафу. Он изучал палубу, пока король Кнут вызвал пред свои очи теперь уже Эчмаркача, использовав с ним то же самое обещание: в обмен на верность его интересам, владыка саксонцев поддержит законное право вассала на наследование правления Дублином. Только когда, изменив интонацию, Кнут, в конце концов, обратился к господину Альбы и Дункану, его внуку, Сульен заставил себя поднять взгляд. «Мой господин, король Альбы, и мой господин, Дункан из Камбрии. Вы успели оповестить меня, что, за исключением военной службы, вы принесете присягу за упомянутые земли Камбрии как мне, так и монархам, которые последуют за мной в качестве владык Англии, где бы те не родились. Я готов принять ваше ходатайство в этом отношении с одним чрезвычайным условием. Мой господин Малкольм, у вас страна не особо легкая для правления. Как следует из природных условий, она разделена особенностями ландшафта и различными народами. Камбрия, лежащая на юге ваших владений, как мы установили, находится под моей защитой через руководство моего господина Дункана. Кейтнесс, что на севере от Альбы, держит второй ваш внук, кто равно, в собственном праве, является эрлом Оркнеев. Альба, лежащая меж Камбрией и Кейтнессом, удерживается на севере братьями Гиллакомгейном и Малкольмом, правителями Мореи, обязанными вам повиноваться и доказывать преданность, но также иногда действующими и независимо. В их дружелюбии мне следует удостовериться отдельно. На юге от Мореи области подчиняются собственным предводителям или мормерам, как вы их зовете, признающих в вас своего верховного короля. В сердце ваших владений, если они имеют сердце, центр Альбы, Файф, Ангус и Атолл, где стоят ваши главные замки и находятся ваши священные места, Скон и Дункелд». Кнут обернулся и снова взглянул на короля Малкольма. «Я изучал эти вопросы из-за слабости, свойственной вашим землям, мой господин, открывающих оба наших края для завоевателя. Поэтому я предлагаю вернуть их советам вашего государства и положиться на крепкий ум и здравый смысл моего господина Кринана, первого мужа вашей дочери. Также я предлагаю положиться на аббатство Дункельд, предоставленное Кринану в браке с вашей дочерью и не подлежащее отторжению после ее смерти, дабы мой господин Кринан мог пользоваться дарованными ему правами и привилегиями, равно как и исполнять долг защищать и кормить монастырь всю свою жизнь. На этих условиях и на условиях, уже мною одобренных, я предлагаю вам искомый вами мир». Никто не произнес ни слова. До Сульена доносился слившийся воедино отзвук волн, обмывающих корпус корабля, и шипения брызг от проплывающих мимо шхер миниатюрных лодок. С внешней стороны от шатрового навеса шепотом переговаривались моряки, слуги обоих королей и епископа. Более пятидесяти лет тому назад на этом же самом пятачке английский монарх уже требовал послушания от своих вассалов, также как сделал сейчас Кнут. При завершении собрания он лично взялся за весла и посадил за них смирившихся королей, чтобы принести присягу в стоявшей за поворотом течения церкви Святого Иоанна. Происходящий ныне созыв в Честере, последовавший по пятам прежнего, являл собой оскорбление. То, что Малкольм приехал, поведало Кнуту все, что он стремился узнать о ходе намеченной встречи. Таким образом, у властителя, прибывшего принести присягу в качестве требуемой цены, было запрошено гораздо большее, нежели то, что тот предполагал предложить. У короля спросили позволение отправить в Альбу одного из крупных английских мастеров чеканки, производителя монет при Кринане. Случайность сделала из последнего отца Дункана, но преследуемые интересы и проницательность с тех пор давно сумели переместить его в области намного выгоднее. Управление монастырем в Дункельде никогда не отнималось у Кринана, как и выгодная сумма причитающихся ему пошлин. Тем не менее, официально поставленный в подобном аббатстве во главе великого водного пути из Тей господин аббат Дункельда держал бы для Кнута плацдарм в сердце Альбы, откуда можно было бы держать под наблюдением весь край. Однако данный плацдарм находился в окружении войск Малкольма. Взгляд испещренных прожилками глаз ничего не выдавал, но ладони престарелого короля не переставали в процессе его размышлений и вынесения оценки происходящего дергать на коленях одеяние. Вдруг Малкольм взвесил объем своей бороды. «Мой господин король, мне придется с этим согласиться», - заявил он. Переводчик улыбнулся господину и повторил сказанное. Все было кончено. Створки шатра распахнули, и люди встали, ограничиваясь необходимыми словами и глядя на приближение изящного королевского парома, должного доставить собравшихся монархов, как и в случае прецедента, в церковь Святого Иоанна на благодарственную службу в честь одобрения нового договора и освещения его на алтарном столе. Но теперь, как улыбнувшись заметил Кнут, никого не станут заставлять поработать для него на веслах.