Глава 6

Глава 6 На этот раз, пока собравшихся начали перемещать с большого корабля на тот, что помельче, у Сульена отсутствовало особое желание быть рядом с другом Альфгаром, или с эрлом Оркнеев, или с племянником короля Ситрика. Он увидел, что Скегги, знаменосец эрла, уже находился на длинном судне и ожидал господина. Принц Дункан присоединился к ним, перепрыгнув с несвойственным ему проворством. Еще более неожиданно принц обернулся и окликнул сводного брата, Торфинна Оркнейского, чей плащ лежал у Дункана на руках. «Брат! Тут есть для тебя место!» По забывчивости он прибегнул к гэльскому наречию. Запоздало жестикулируя, чтобы донести смысл своих слов, Дункан бросил в воду изысканный складчатый плащ брата. Порыв ветра на мгновение оставил его на волнах, но затем течение увлекло накидку прочь. Лишь изысканная брошь сверкнула, прежде чем водоворот утянул ее навеки в глубину. Эрл Торфинн подождал и ничего не сказал. Далее он спустился и сел возле брата, сопровождаемый, вопреки собственным намерениям того, Сульеном. Все имевшиеся места с каждой из сторон лодки оказались заняты. Будучи не замеченным, Сульен стоял и слушал, как принц Дункан на кельтском языке покусывал родственника. «Твой дешевый старомодный плащ с такой же бросовой брошью с рук разносчика», - радостно провозгласил Дункан. «Как же ты сможешь простить меня, деревенщина? Тебе следует позволить мне купить тебе другой. Даже два. И в придачу молот Тора для пиршественных дней. Я слышал именно такое, когда тебя вскармливали кобыльим молоком». В пределах слышимости переводчика не наблюдалось. Ясное дело, Дункан полагал себя находящимся в полной безопасности. Он ждал, улыбаясь брату и готовясь к поверхностному всплеску чувств, выразившемуся бы на норвежском языке. Эрл Торфинн повернул голову. «Это лучше, я полагаю, чем быть вскормленным карликами», - отразил он удар на звучном ирландско-гэльском наречии. С легкими у Торфинна дела обстояли прекрасно. На палубе король Малкольм еле заметно кивнул и застыл. Сидящий рядом с братом Дункан, как показалось, забыл, как дышать. Его взгляд метнулся туда, где стоял дед. «Давай. Скажи ему», - предложил эрл Оркнеев. Его выражение лица совсем не отличалось неприязненностью. «Тебе не надо больше придерживаться со мной норм вежливости. Надеюсь, я дал понять достаточно отчетливо, что не принадлежу к вашей семье и не прошу принимать меня в нее в минуты, когда это вам удобно». Теперь Дункан задышал часто, а на верхней части его скул образовались яркие пятна. «Это что-то новенькое», - заметил он. «Ты не переставал прибегать к нам за помощью в отношении Оркенеев». Эрл Торфинн задумался. «Шесть лет тому назад, да было такое. Ты не хотел оказывать подобную помощь? Я захватил бы все пространство Оркнеев, а ты стал бы моим официальным союзником. Вместе мы могли бы попросить Кнута о всем, чего пожелали бы, и получили бы запрашиваемое». «Либо обещание его пожаловать. Полагаешь, он тебе доверяет?» - спросил Дункан. «Когда ему не удалось захватить Норвегию, ты тут же переметнулся к королю Олафу. Если когда-либо того оставлял». «Я был бы глупцом, если бы не поступил так», - отрезал брат принца. «И Кнут был бы глупцом, если бы не понял этого. Пусть твой отец, Кринан, тебе все объяснит. У него тогда не нашлось слишком много слов, правда? Разве вы друг с другом не ладите?» «Отец снова женился, когда мне исполнилось два года», - сказал Дункан. «Тебе, по меньшей мере, следует знать подобное. Он обнаружил, что в состоянии нажить больше денег в Англии». «Что-то такое мне видеть доводилось», - мрачно проронил Торфинн. «У него разве не родилась дочь? Как бы ты отнесся, если бы я опять вошел в состав семьи?» Торфинн вполне мог говорить серьезно. Дункан ответил: «Полагаю, мой господин Кринан присмотрел для нее союз посолиднее, устроенного для Вулффлед. Почему бы тебе не взять пышную датскую женушку или белокурую, отдающую навозом венедку? Король Кнут отыскал бы тебе какую-нибудь подходящую партию. Или, может статься, у твоего дружка викинга найдется в Дублине племянница или дочка? Жаль», - вздохнул Дункан, набираясь безрассудства, - «что матушка Ситрика уже довольно почтенна годами. Она успела повыскакивать почти за каждого в Ирландии, скажешь, - не так? Даже за твоего отца, не спровоцируй тот свое убийство в процессе ее завоевания. Интересно, что думала об этом наша покойная матушка?» «Какая женщина возразит против одалживания мужа, если он подарил ей возможность обладать королевством? Леди Эмма вернулась для брака с королем Кнутом ровно на тех же условиях». Паром подпрыгнул, натолкнувшись на волновую струю после чьего-то корабля, и отблеск солнца на красноватых римских стенах отразился в длинных простершихся к берегу бороздах. Даже вне области его слуха считалось неблагоразумным говорить так о короле Кнуте. Оглянувшись вокруг, Сульен заметил крепкий силуэт Эчмаркача, направляющегося к братьям, словно он их услышал. Те увидели его, и, зная о владении тем гэльским наречием, Дункан умолк. Дублинцу был нужен эрл Торфинн. Подойдя, он сразу к нему обратился. «Скегги говорит, ты можешь прокрутить некий фортель Олафа Трюггвасона?» Разумеется, Кнут это услышал: его голова повернулась. Второй монарх сидел без движения, зажатый среди сияния золота, шелка и драгоценностей обеих королевских свит. Продолговатая, разукрашенная и резная палуба, овеваемая шелковыми знаменами, натолкнулась на следующую волновую струю и на весельной тяге мягко скользнула дальше. Оба берега были заполнены народом, беседующим или окликающим друг друга, еще не зная, что на них лежит груз вассалитета. Эрл Торфинн поднял на стоящего перед ним с широко расставленными ногами дублинца взгляд. «Иногда мне это доступно», - ответил он. «Докажи», - потребовал Эчмаркач. «Почему нет? По пути домой», - пообещал эрл Оркнеев. «На твоем собственном корабле с твоими собственными гребцами? Какой же подвиг мне следует ожидать?» - поинтересовался Эчмаркач. «Поставил бы свой боевой топор против твоего, что на этой посудине ты не сумеешь провернуть свой фортель». Окружающие начали прислушиваться. Будучи в море, внутри себя Сульен мог определить, чем завершится вопрос. Здесь, являясь мальчишкой среди старейшин, собравшихся в день назначенной королем церемонии, эрл Оркнеев столкнулся с необходимостью отыскать иной способ разобраться со своим докучливым приятелем. Торфинн произнес: «Всем известно, что ты отважнее короля Ситрика, а я сообразительнее эрла Сигурда, тогда как Скегги в состоянии править Фресвиком лучше Торкиля. Тебе нет нужды это доказывать». «Посмотри на них», - произнес Эчмаркач. Он дернул головой в сторону измятого бархата и шелков. «Они же насквозь прогнили. Я хочу показать им, что случилось». Под спутанными волосами оттенка ржавчины сверкали глаза. Кто-то и где-то, как заключил для себя Сульен, припрятал под одеждой фляжку с вином, а потом оказался чуть более требуемого гостеприимен. Вдалеке король Кнут беседовал с епископом и Лифингом, затем последний повернулся и направился на верхнюю часть палубы. «Если они прогнили, тогда ты напился», - постановил эрл Торфинн. «В любом случае, на это ложится запрет короля Кнута». Но Лифинг принес не запрет, а требование объясниться с владыкой. Прислушиваясь, но при том стоя в толпе, собравшейся вокруг Кнута и Леофрика, Сульен также обнаружил рядом со своим локтем Дункана. Родственный и неуточненный вызов прозвучал забавно. Поэтому юноша сильно изумился, когда услышал, как король повернулся к эрлу Леофрику, своему официальному заложнику, и произнес: «Если вы это позволите, мне доставит удовольствие наблюдать подобный спор». Леофрик ответствовал: «Мой господин, мне не известно, о каком подвиге они повествуют. Но если подобное доставит моему господину королю удовольствие…». Рядом с ним что-то громко шептал его сын, Альфгар, дергая своей светлой головой в разные стороны. «Доставит», - уверил Кнут. «Для парня это станет тренировкой. Мне доводилось дважды лицезреть такое. Скажи гребцам, пусть прекратят работу». Весла взметнулись в небо, стряхивая воду и ровно друг к другу, головы же описали круг, тщась среди всей этой золотой проволоки отыскать причину отданного приказа. Эрл Торфинн на норвежском заявил: «Я не давал своего согласия». «Нет, ты его дал», - возразил Эчмаркач. «Скегги слышал тебя. У него со слухом все отлично. И с твоим топором полный порядок. Он в безопасности. Кнут предложил топор золотой, а в довесок к нему денежное вознаграждение. Мы побежим, разбившись на пары, каждый со своей стороны. Спор с выбыванием проигравшего, победивший получает топор». Альфгар из Мерсии поинтересовался: «О чем речь? Я хочу принять в этом участие». Эрл Оркнеев окинул юношу взглядом: «Ты плавать умеешь?» Охваченный безрассудством Сульен ответил: «Он очень хорошо умеет плавать. Равно как и я». Молодой человек знал, что обсуждается, как и то, что подобный подвиг вне пределов его сил. Вероятно, он находился вне пределов сил каждого из них. Но Кнут стремился, чтобы соревнование состоялось, имея на то конкретную причину. Сульен желал узнать, в чем эта причина заключалась. Кнут заметил: «Но участников только пять. Добрый король Малкольм, одолжите тогда нам вашего внука. Или мог господин Дункан не умеет плавать?» Дункан выступил вперед. «Что мне следует делать?» - спросил он. Несмотря на недостаток роста, у него были хорошие плечи, а круглое лицо со вздернутой верхней губой казалось полным решимости. Эрл Торфинн с высоты пролета, на котором теперь стоял, наклонился и расстегнул яркий плащ брата, после чего смял его и бросил на край борта, откуда тот мгновенно слетел и ушел на дно. «Какая жалость. Но он тебе не понадобится», - утешил Торфинн. «Я объясню, что тебе нужно делать. Ты должен переступить через ограждение и пробежать по корабельным веслам от носа до кормы, пока его команда гребет дальше». «С этим никто не справится», - заявил Альфгар из Мерсии. «Да и кто он такой ваш Олаф Трюггвасон?» «Кто он был такой», - поправил Торфинн. Он смотрел на Кнута. «Его дед являлся одним из двадцати избранных сыновей Харальда Хорфагре Норвежского. Королю Олафу дали имя в честь Трюггвасона». Кнут и молодой человек смотрели друг на друга. Затем взгляд короля переместился на эрла Леофрика, участвовавшего в разговоре. Тот утверждал: «Это знатные юноши». «Вот пусть и позволят им себе показать», - подвел черту под спором Кнут. Их насчитывалось теперь шестеро, воспитанных в умении вести за собой и править. Детство, состоящее из непрестанных тренировок, игр, охоты и сражений, подарило каждому способность сохранять равновесие и меткий глаз. Им всем следовало воплотить в жизнь вынесенное решение, проявить сосредоточенность, одержать верх над усталостью, осуществить прилюдно поставленную задачу состязаний, что бы ни произошло. Для каждого из соревнующихся, за исключением, вероятно, Скегги, их слава и положение являлись равно славой и положением рода, которые любой ценой требовалось удержать на высоте и защитить. Если юноши потерпят поражение, им необходимо предстать перед зрителями, поверженными с отвагой и честью, не отступив ни перед единой опасностью. «Возможно, я могу дать совет», - произнес Кнут, поднимаясь и глядя на гребцов, по пятнадцать с каждой стороны. Те опустили свои весла и остановили движение судна-перевозчика в среднем течении, указывавшем мелкое и быстрое направление реки. Второй корабль, охваченный интересом, начал останавливаться, будучи впереди и почти рядом. Кнут повелел: «Очистите впереди течение реки звуком горна. Гребцы, вы начнете работать по сигналу, а полном согласии в соответствии с ударами, что станет отмерять ваш господин. Вы не собьетесь с такта, что бы ни случилось. Если хоть одна жизнь пострадает из-за вашей несогласованности с выдаваемыми ударами, ваш господин будет знать, как требуется с вами поступить. Горн оповестит, когда бегун начнет свой путь. Он сорвется с места из-за ваших спин. Вам следует прислушиваться и находиться в готовности удержать вес в процессе его бега, в то же время сохраняя ритм весел. Если он рухнет в воду, вы продолжите грести». Епископ из Лландаффа осторожно заметил: «Мой господин и король… Удар даже одного из этих весел способен убить человека или лишить его сознания, сделав жертвой утопления». Кнут обернулся. «Вижу», - парировал он, - «что, по вашему мнению, мы требуем слишком многого. Ваш чиновник – всего лишь мальчик, а мой господин Альфгар – единственный сын, причем, уступающий ему по возрасту. Вы правы. Разрешаю этим двоим, если они пожелают, отозвать свои кандидатуры». Альфгар взглянул на отца, с его губ почти сорвался возглас возражения. Эрл Мерсии сухо ответил: «Если совершенный маневр подарит моему господину удовольствие, тогда, конечно же, мой сын попытается с ним справиться». «Моя госпожа Годива», - пронеслось в мыслях у Сульена, - «Простите его. У него не было выбора». Вслух юноша произнес: «Я тоже попытаюсь, если вам угодно». Сульен мог выставить себя глупцом, это он понимал. Но свинцовой тяжести страха на нем не висело. Парень обладал проворством и легкостью и, падая, вполне мог избежать проблем. Сульен понимал, самочувствие Альфгара менялось в зависимости от состояния его челюсти. Живя в доме Годивы, он рано узнал, как хорошо Альфгар владеет копьем, мечом и луком, как ему нравится одерживать верх в состязаниях по бегу, как гордится тот своим великолепным телосложением. Проигрыш стал бы для Альфгара серьезным расстройством. С дублинцем Сульен знаком не был, также, как и со Скегги, как он слышал, наполовину происходившим из Исландии. Моложе окружающих на два десятилетия, этот представитель знати, по меньшей мере, совершал подобное раньше, хотя бы пытался совершить, и добивался выигрыша, благодаря хитрости, вероятно, потому что остальные больше не имели возможности применять к обстоятельствам прежнюю гибкость. Остались два внука властителеей Оркнеев и Альбы. Не существовало никаких сомнений, кто из них мог похвастаться нужным для победы телосложением. Дункану исполнилось двадцать, что подразумевало обязательность возлежания на его плечах опыта сражений. Он производил впечатление уверенности в себе. Несмотря на низкий рост, Дункан обладал крепким телосложением, характеризующимся сильной спиной, объемной грудной клеткой и хорошо очерченными, готовыми к прыжку ногами. Ничто не могло составить контраст резче с худощавостью и частичной зажатостью его брата. Кроме определенной белизны кожи и тяжеловесной, четко очерченной линии бровей объединяющая их материнская кровь больше не создала даже и намека на физическое сходство между ее отпрысками. С небрежной точки зрения эрл Оркнеев представлял собой собрание разобранных на части и разделенных друг с другом углов. Сейчас на корме корабля он очищал голени и ступни и подтягивал свои короткие мешковатые штаны, чтобы те плотнее сидели на коленях и бедрах. У него были длинные и костлявые ноги с послушными мысками, такими же проворными, как и пальцы на руках. То, что делал Торфинн, безусловно, имело конкретный смысл. Сульен стянул с себя кожаную обувь и, развязав веревку на талии, перетянул ею служебное одеяние между ног, создав нечто похожее на цифру восемь. Улыбнувшись, Альфгар принялся повторять опыт со своей туникой, лишь принц Дункан больше ничего не предпринимал, кроме как расстегнул штаны. Обернувшись, чтобы двинуться к носу корабля, Сульен удивился, почему зрители, устремив взгляды вперед, ухмыляются. Затем он увидел, что Эчмаркач из Дублина и Скегги-исландец, проявив больший здравый смысл, чем, вероятно, требовали того обстоятельства, просто сели и разделись донага. По этой ли причине или по другой, они побежали первыми. Был подан знак продолжать грести, и спустя мгновение, когда весла вошли в установленный ритм, горн затрубил, призывая к соревнованию по бегу. Сверкнула двойная вспышка загорелой плоти, со стороны левого борта дублинец, со стороны правого – Скегги, - подтянулись каждый через перекрытие, ухватившись за поручень кулаком, стопой удерживаясь на верхней кромке корпуса и окидывая взором продолговатые, даже миндалевидные очертания корабля, устремляющегося к линии горизонта, к безбрежности перед ним, тогда как последнее из весел, исчезнув из поля зрения, оказалось скрыто медленно вырисовывающимся и совершенным очертанием изгибающейся перекладины. На пятнадцати сверкающих древках, омываемых волнами, в секунду вспыхивает солнце, пока они снова опускаются и опять впиваются в речной простор. Внизу, устремляясь вперед и скрываясь под бликом лучей, движется к морю слой не поддающегося познанию течения. У основания весла имели протяженность 17 футов, будучи длиннее там, где оболочка высоко взмывала ввысь у носа и у кормы, что вполне позволяли сделанные пробоины, маленькие и незаметные, с узким пазом для лопасти, просверленные у третьей перекладины с края и у четвертой - со стороны линии воды. Поэтому, на момент прохождения, когда вес человека по очереди становился грузом для каждого из гребцов, важным являлось отыскать точку опоры на верхнем конце лопасти, где требовалось минимум движения, и пройти быстро, прежде чем усилие, удерживающее весло ослабнет, и то скользнет в сжимающих его руках. Затем, как мог Сульен видеть, Эчмаркач совершил шаг назад. Его ладонь оставила перила. Пальцы ног до побеления сжались на блестящей от воды древесине весла, находящейся ровно под ним. Руки с каждой стороны согнулись, он запрыгал, в воздухе сверкали пятки, плечи задевали образуемый веслами угол, останавливаясь на каждом не дольше, чем могла бы перелетать птица. При этом, Эчмаркач преодолевал пролет, используя правую ногу, тогда как Скегги, чья голова регулярно исчезала со стороны левого борта, использовал, скорее всего, левую. У наблюдателей вырвался слившийся воедино возглас. Через ткань на спинах гребцов проступал пот. Они и не думали просить для себя столь ответственной роли в развернувшейся опасной игре, ибо, случись несчастный случай, платить за него пришлось бы исполнителям. На плечах Эчмаркача топорщилась рыжеватая с белыми проблесками шерсть, под которой кожа храбреца покрылась красноватыми пятнами. Он достиг пятого по счету весла, преодолев почти треть назначенного пути. Исходя из исторгавшегося у зрителей рева, Сульен мог ручаться, что Скегги справлялся также замечательно. Со стороны Эчмаркача седьмой гребец оказался не подготовлен, чтобы принять его на весло, или, может статься, того подвело сосредоточение внимания, тем не менее, дублинец замешкался на секунды дольше, чем был должен. Весло дернулось и, утратив равновесие, забарахталось и треснуло у основания лопасти ровно за спиной бегуна. На мгновение между вторым и третьим веслами за спиной Эчмаркача движение прекратилось, накренившись, позолоченная кабанья голова на кормовом штыре качнулась вправо. Встречная волна, ударив о борт, ушла под киль, и всплеск шума с другой стороны судна засвидетельствовал, что Скегги испытал пришедшийся на него бросок. Затем ровный рев прекратился, из чего следовало, - падения не произошло. Но Эчмаркач, заострив внимание на раздавшихся криках, на роковой миг повернул голову, тогда как весла, взметнувшись наверх, набрались полной мощью в процессе его движения от девятого к десятому и далее к одиннадцатому. Сульен увидел, - рыжеватая голова качнулась, наполовину скрывшись за расплывающимся брусом, а потом дернулась. В поле зрения мелькнули две руки. Эчмаркач закричал. После, уверенно изогнувшись, он нашел своим коренастым мускулистым телом потерянное равновесие и нырнул, скользнув в волны ровно между лопастями двух весел. Принявшись двигаться по течению, пловец был бледен и напоминал рыбу под водой, пока, ухмыляясь, плескаясь и ругаясь, не поднял голову, далеко отстав, вне области досягаемости глубоко достающих ударов лопастей. От берега отошла лодка, направившаяся за Эчмаркачем. Сульен махнул рукой и обернулся, ровно тогда, когда рев стал громче, что более всего прочего дало ему понять, - тем или иным путем, но пробег Скегги тоже приблизился к своему окончанию. Молодой человек увидел похожую на куст боярышника шапку посеревших светлых волос и усеянное алыми пятнами лицо, рухнувшие на палубу за последним из весел, и понял, что подвиг свершен, хотя бы одним из выступившей пары. А еще Сульен понял, - заявленное поддается осуществлению. Следующими на очереди были он и Альфгар. Последний улыбался, но отличался бледностью. Сын Годивы спросил: «Ты заметил сейчас покачивание? После того, как треснули весла?» «В следующий раз будут лучше подготовлены», - ответил Сульен. «Нет. Тут дело не только в движении судна», - объяснил Альфгар. «Приближается прилив. Думал, что стоит тебя предупредить». Сульен совсем забыл, что река Ди – приливное устье. Забыл представить, что должно произойти, когда нахлынувшее море на вершине своего прилива встретит опускающееся течение реки. Он произнес: «Надеюсь, все будет хорошо. Этому следует завершиться в ближайшие мгновения». Так как, конечно же, дело обстояло именно подобным образом. Но с равной уверенностью можно было сказать, что даже одного или двух таких набегающих друг на друга потоков хватило бы для лишения бегунов равновесия. Молодой человек подвел итог: «В любом случае, для плавания погодка отменная. Увидимся в воде?» «Вероятно», - согласился Альфгар. Они подбросили монетку, найденную наследником Мерсии, дабы решить по какому из бортов двинется каждый из них. Монета относилась к числу отчеканенных Кнутом с упоминанием на плашке Света, Закона, Мира и Короля. Сульен не стал искать, выбито ли на ней также и имя отца Дункана. «Осторожнее», - послышался глубокий и глухой голос эрла Торфинна. Он сидел на кубрике, обхватив перевязанные колени. «Если сомневаетесь, кладите руку на поручень и предоставляйте втащить вас на палубу. Это не стоит удовольствия вымокнуть насквозь». Торфинн производил впечатление, каковое возникло бы от убийцы или от нарушителя обета. С другой стороны, в его выражении лица возникло нечто, то высвечивающееся, то уходящее в тень, что не появлялось с момента разговора эрла Оркнеев с Годивой. Сульен сурово ответил: «Север далеко не в первый раз втягивает Уэльс в свои бесцельные предприятия». Он подождал, чтобы с благодарностью увидеть, как угольные брови Торфинна вздрогнули, а затем направился к отведенной для него стороне, той самой, откуда упал Эчмаркач. Горн затрубил. Не смотреть в воду, чьи струи под ним схожи с длинными волокнами шерсти. Не смотреть на лица: судно переполнено ими, половина обращена к нему, Сульену, половина – к Альфгару. Не смотреть на собравшиеся на берегу толпы. Вглядываться исключительно вперед, в мягкую светлую древесину сосны вращающихся весел, вращающихся по собственному небольшому маршруту. И каким-то образом следить, напрягая шестое чувство, за гребцами, которые тоже испытывают страх и от которых зависит его устойчивость. Сульен произнес, настолько громко, чтобы могли услышать: «Я иду – сейчас!» И ощутил древесину, отчасти нагревшуюся, сначала под одной стопой, а затем и под другой. «И – сейчас!» - повторил он и на весу преодолел три фута, всматриваясь лишь во взмах следующего весла. Юноша не слышал, как король Дании обратился к епископу Иосифу из Лландаффа. «Мальчик изящен. Найдите для него монастырь поближе к морю». «Он относится к Лланбадарну, мой господин». Сульен не видел, как Кнут обернулся к эрлу Леофрику и, улыбаясь, сказал: «Молодой человек хорошо справляется». Но только Сульен, если бы увидел поклон эрла Мерсии и взгляд, устремленный им на сына, расшифровал бы содержание мыслей вельможи. Слишком напряженно. Это являлось ошибкой Альфгара, действовать чересчур интенсивно, желать слишком многого. Вовсе не порок для правителя, но такое качество не должно взваливать на себя самопрезентацию. Леофрик внушал подобное сыну, пока Годива его не остановила, ибо, по ее словам, совет причинил бы отпрыску вред. Наблюдая мускульный узел на икре правой ноги Альфгара, отец уже понимал, до того, как наступит развязка, какой она окажется. Но ничего из описанного Сульен не видел, он подходил уже к седьмому гребцу, к тому, кто запнулся после прохождения Эчмаркача. Округлая рукоятка, выйдя из отверстия, механически повернулась, словно ее вело колесо, без малейшего намека на препятствия. Сульен повторил тем же спокойным голосом: «И – сейчас!», - легко ступив на весло, одной стопой, теперь – двумя, добравшись до восьмого и готовясь переместиться на девятое. Его разум, оглядываясь назад, уловил дыхание мгновения и поздравил себя. Слух, угасший для различения отдельных голосов, не мог игнорировать крики, рев радостного потрясения и предупреждений, очевидных в своем значении. Альфгар упал. Стопа Сульена скользнула по брусу, все имевшиеся в его теле силы пришли на помощь юноше. Еще миг, и он мог бы утвердиться на древесине, но для этого не оказалось времени, - брус накренился под доставшимся весом. Сульен потерял равновесие, направляясь на следующее весло, он ударился о него, неровно наступив второй ногой, также как и первой, после чего оказался вынужден снова прыгнуть. На сей раз равновесие обнаружить было легче, молодой человек почти выпрямился, хотя, когда его правая стопа попала на древесину, колено принялось дрожать. Впереди ждали еще пять весел и рухнувший Альфгар. Стопа достигла одиннадцатого весла, Сульен подумал об Альфгаре и его матушке, Годиве. На одиннадцатое весло наступила вторая стопа, и он вспомнил слова эрла Торфинна. Но мерсийцы отличались чрезмерной гордыней, чтобы спасать себя. Как, вероятно, и Сульен, представивший, что конец близок. Он не собирался продолжать и сейчас позволил себе отдаться мыслям. Сульен пропустил момент для совершения шага. Только его левая нога наступила на весло, но сделала это под опасным углом, поэтому юноше пришлось взглянуть вниз и посмотреть, сколько пространства осталось для правой. Так он заметил, насколько яростный поток бушует под ним, а с тем и брызги, демонстрировавшие, что приливные течения движутся стремительнее, чем если бы судно шло тихо. Наблюдение за водой захватило все внимание Сульена, лишив его остатков равновесия. Он рухнул вниз, плечо зацепилось за вращающееся весло, прошедшее совсем близко, и волны поглотили молодого человека с огромной, обрызгавшей все вокруг стремительностью. Уже потом, вытянув руку и задыхаясь, Сульен вынырнул на поверхность, к нему бросились два крепыша, схватили подмышками, тут же, на небольшом расстоянии находилась лодка, внутри которой стоял Альфгар, с еще мокрым, но ухмыляющимся лицом. Таким образом, все было в порядке. За исключением последнего состязания. Ему отводилось определение, окажется ли выполнивший пробег Скегги победителем, или молодому человеку придется бежать против одного, либо, по очереди, против двух королевских внуков, если кто-то из юношей или сразу оба сумеют выдержать испытание. Ожидающееся состязание, в действительности, ничего общего не имело с явлением соревнования, в нем шла речь о правлении Оркнеями и Альбой. Когда его втащили в лодку, Сульен спросил: «Знаю, нагнать их не в нашей власти, но что, если продолжать грести и выяснить, кто же выигрывает?» Но Альфгар, как он обнаружил, уже все устроил, лично взявшись за весло и ускорив, тем самым, движение. Поэтому, пусть они и серьезно отстали, Сульену удалось понять, по видневшейся черной голове, - эрл Торфинн выбрал для себя сторону, со всеми возможными для нее недостатками. Он сам перебрался через поручни, тогда как его единоутробный брат Дункан с другой стороны сделал то же самое. Будь он на корабле, Сульен узнал бы, - эрл Оркнеев не стал успокаивать, как поступил до этого, предупреждая об опасностях, гребцов. Он не остановился у поручней, напоминая себе ни к чему не прислушиваться и ни на что не смотреть, кроме пятнадцати белых весел, парящих впереди. В действительности, единственное, что Торфинн совершил, - это вгляделся в бурлящий темный поток наступающего прилива и, одновременно с первым звуком горна, поставил сжимающуюся стопу под причудливым углом на округлую и скользкую поверхность первого весла, а затем, без перерыва, прыгнул дальше и установил вторую стопу выше на следующем весле. Его спина покачивалась. «Зараза», - удовлетворенно отметил Эчмаркач. «Я знал, он с этим справится». Позади корабля, на лодке, наблюдая за танцующим силуэтом, Альфгар сказал: «Не верю глазам своим». «Говорят, Трюггвасон совершил подобное, удерживаясь на каждом весле лишь одной стопой», - ответил Сульен. «Ну, едва ли перед нами Трюггвасон», - отрывисто парировал Альфгар. «Мы видим -» «Полагаю», - уточнил Сульен, - «все это потому, что Торфинн не может похвастаться хорошим телосложением, вероятно, он чрезвычайно усердно тренируется. Наблюдаемая нами картина – результат работы на протяжение целого лета. Если не более продолжительного периода». «Он почти там», - сообщил Альфгар с недоверчивыми интонациями. Молодой человек подхватил веслом краба и оглянулся, слой воды хлынул под их корму и с толчком устремился туда, откуда удалился корабль. «Как раз вовремя. На пути поток течения. Где же второй парень?» Парень? Дункану исполнилось двадцать. Столько было Кнуту, когда он стал королем Дании и Англии. Сульен ответил: «Не вижу. Они все поднялись на другой конец, славя оркнейца». Позднее он понял, - это потому, что все поднялись на корму, поздравляя эрла Торфинна с победой, никто, кроме гребцов не заметил перемены в течении воды, перемены, из-за которой обычно применяли другой замах, но сейчас, благодаря угрозе казни, не сумели. Также позднее, уже другие набросали для Сульена изображение Дункана, с потом на скулах, с застывшими плечами, с прилипшей к бедрам туникой, с упрямой настойчивостью повторяющего шаг обеими ногами, собранного, следующего технике Эчмаркача и Скегги, не слышащего ни рев одобрения наверху впереди, ни изменения звука воды. Когда эрл Торфинн спрыгнул с последнего весла и, одержав победу, покатился по палубе в объятия Скегги, когда раздался гром приветственных хлопков и смеха, корма длинного корабля поднялась и шлепнулась, после чего пара за парой, весла ударили и подпрыгнули. Перед взглядом Дункана в беспорядке разломилась полоса очертаний. Затем весло внизу ушло, он прыгнул, но точки, куда приземлиться не оказалось. Дункану пришлось попробовать на вкус соленые брызги еще до того, как он ударился о воду. Гребец издал возглас, древесина шлепнулась о древесину, ибо товарищи закричавшего подтянули весла, чтобы не задеть упавшего. У гребцов все получилось. Удар, сваливший Дункана, поступил не от лопастей, а от тяжелых дубовых поясов на корабле, куда его направило при накрывании волной, в свою очередь повредивших телу. Присутствовавшие при несчастном случае видели, как юноша пошел ко дну, но не заметили, чтобы Дункан снова выбрался на поверхность. Из лодки было видно, как корабль содрогнулся, и слышно, сквозь плотный уровень смятенных криков, как прозвучало приказание, в соответствии с которым весла взлетели и поменяли направление движения. Королевский корабль замедлил ход, а затем, лежа на воде, вернулся на прежнее место и на середине реки совершил разворот. С просматривающейся теперь левой стороны в речной воде находились две плывущих головы, и Сульен увидел, как еще один человек перепрыгнул через борт. Все пловцы были незнакомцами. Сульен проронил: «Дункан утонул». «Мне кажется», - сухо ответил Альфгар, «тут даже Олаф Трюггвасон бы утонул». Он не переставал грести. Когда лодка приблизилась к длинному кораблю, Сульен для лучшего обзора вытянул шею. Загроможденный с левого борта, королевский корабль опустился на поддерживающую палубу поперечную балку и резко качнулся, остановившись и принявшись ждать. Вдалеке, на его носу Сульен мог увидеть головы обоих монархов, стоящих на кубрике. Кнут что-то вещал, а Малкольма, несомненно, удерживало высокомерие, наравне с оцепенением и возрастом, иначе он бы бросился к борту и стал бы смотреть, как ищут Дункана, его внука. Второго внука рядом не наблюдалось. Как внезапно обнаружил Сульен, эрл Торфинн стоял довольно близко, у высоко поднимающейся части кормы. Не обращая внимая, как казалось, на крики и брызги с другой стороны корабля, он спокойно всматривался в воду, с закрывшими брови черными волосами. Перед Сульеном Альфгар поднял весло и жестом показал, чтобы и человек на корабле, и Эчмаркач последовали его примеру. Альфгар произнес: «У меня нет впечатления, что Дункана нашли. Он уверял, что умеет плавать, правда?» Эрл Торфинн продолжил мирно созерцать реку, стоя у поручней и не подавая ни малейшего намека, что заметил юношей. Сульен проронил: «Принц мог получить повреждения». Если опустить взгляд чуть ниже пространства, изучаемого Торфинном, легко получалось установить нахождение в воде чего-то еле просматривающегося. Сульен вдруг велел: «Гребите туда». «Куда?» «Туда. Где…» Он замолчал и вместо слов показал. «Туда. Там в воде что-то есть». Альфгар с носа лодки обладал способностью увидеть больше. Взглянув, молодой человек схватил весло, взмахнул им и опять всмотрелся, стоило им приблизиться. «Вот!» - заявил он. «Продолжаем!» Пока оставшиеся двое принялись грести, сын эрла Мерсии изогнулся, поднялся и, приложив ладони к губам чашей, крикнул, обращаясь к находящимся на длинном корабле. И оба короля, и группки мужчин, услышав его, метнулись к поручню. «Принц Дункан здесь! Мы нашли его!» На корме тем временем присел эрл Торфинн и начал на досуге развязывать полосы, удерживающие его штаны. Служба в честь мира и благодарения в церкви Святого Иоанна Крестителя прошла быстро, - стало темнеть, да и король Альбы тревожился о состоянии здоровья своего внука Дункана, которому теперь оказывали помощь в палатах владыки Мерсии. Другие три соревновавшихся пловца в полном составе посетили службу, закутавшись в шерстяные одеяла. Последнее состязание, между эрлом Торфинном и его кузеном Скегги решили отменить. Сульен, чьи плечи не переставало колотить, держался от эрла Оркнеев подальше. С момента вступления в храм он лишь раз тихо обратился к эрлу Торфинну, и то, когда никого поблизости не оказалось. «Ты видел, что Дункан находился там». «Видел», - подтвердил Торфинн. Он передвигался, изогнув шею, сосредоточив все свое внимание на верхней конструкции церкви. Молодой человек прибавил: «Я знал, что вы спасете его. Или еще кто-то». Сульен подождал и затем отошел. Ему следовало сообщить более только что произнесенного деду Дункана, когда у алтарного стола разразилась ссора после окончания службы. В тот миг все собрались возле алтаря для прослушивания чтения договора и его подписания. Чуть тише голосов епископа Лифинга и переводчика пробивался шепот, сначала сдерживаемый. Шепот содержал перепалку между Малкольмом из Альбы и прибывшим с Оркнейских островов его внуком. После в голосе короля прорвалось что-то резкое, и эрл Торфинн ответил ему с дерзостью. Король Малкольм обернулся и, перебивая епископа, вырвал пергамент у того из рук, скомкав его. Малкольм заявил: «Я не признаю договор, приписывающий больше властных полномочий Оркнеям». Епископ, сузив глаза, взглянул на своего владыку. Кнут произнес: «Напомню вам. От этого договора зависит ваша власть над Камбрией. Неужели нелюбовь к внуку настолько велика?» Роскошный плащ взлетел и запахнулся на широкой груди старика. «Он оскорбил меня», - заявил Малкольм. Эрл Торфинн ничего не ответил. Кнут посмотрел на него. «Согласен, ему требуется порядок, да и тренировки оставляют желать большого. Я также был взволнован увиденным, благодаря Торфинну, сегодня. Вероятно, найдется лекарство, подошедшее бы для каждого из нас. Мой господин Торфинн?» Не взирая на масштабность фигуры Кнута, юнец созерцал его сверху вниз, свободно держа руки по бокам, его туника после пробега была заляпана морской солью и потом. Король данов и саксов ответил Торфинну столь же пристальным взглядом и речью. «Эрл Торфинн. Ты принес клятву быть истинным вассалом короля Олафа Норвежского, но сейчас ты принес такую же клятву мне, врагу короля Олафа. Обязательство твоего деда, короля, я уже принял: его земли примыкают к моим, и я смогу проявить справедливость или великодушие, в зависимости от требований момента. Относительно твоего поведения у меня подобной уверенности нет. Поэтому мне представляется, по мере течения этого дня, что от тебя надо требовать большего, и что ты должен предоставить мне заложника, в лице твоего кузена, Скегги Хавардсона. Но я изменил прежнее мнение. Теперь в заложниках я хочу видеть тебя». Ответом ему было молчание. У стоящего рядом с алтарем короля Малкольма выражение лица осталось каким было. Лишь где-то во взгляде появился отблеск, возможно, победы, возможно, досады, возможно, замешательства. Торфинн с Оркнеев вспыхнул. Король Кнут подвел итог: «Если с этим решено, мой господин, король Альбы, чувствуете ли вы, что ваши руки развязаны для одобрения нашего соглашения?» «Разумеется», - отозвался король Малкольм. Он прочистил горло. «А ты, мой господин, эрл Оркнеев? Если твой кузен вернется с оглашенными условиями, смогут ли твой воспитатель и твой совет придерживаться их до твоего возвращения?» «Да», ответил юноша. Его руки продолжали болтаться в складках штанов. «Правда, все это зависит еще и от времени моего возвращения». «Полагаешь, я стану всю жизнь тебя держать? У меня нет столько свободного времени или таких запасов терпения», - парировал Кнут. «Стоит мне стать королем Норвегии, ты, мой господин Торфинн, сразу сможешь вернуться к себе на родину». Молодой человек поклонился. Находящийся рядом с Сульеном кузен Торфинна, Скегги, наблюдал за происходящим с открытым ртом, тогда как дублинец, ухмыляясь, толкнул его локтем. У алтаря вновь зазвучал голос переводчика, и люди сбросили с правой руки одеяния, тогда как монах расправил пергамент и окунул перо в чернила, приготовившись его подписать. С характерным скрипом в документ внесли дополнение. Король Кнут доброжелательно смотрел на развернувшуюся картину. На лице эрла Торфинна сохранился последний из заливших скулы румянцев, а по обеим сторонам орлиного носа сверкнули глаза. Это не было лицо глуповатого юнца, приговоренного к длительному исправлению. «Святой Патерн!» - вздохнул Сульен. «Что?» - не понял Альфгар. «Ничего», - ответил Сульен. Но мысленно он не перестал повторять это обращение. «Святой Патерн! Святой Патерн, защити меня. Конечно же, эрл Торфинн вовсе не растерян. Именно ради этого эрл Торфинн старался». Совершая крестное знамение, Кнут Английский вспомнил нечто из сказанного однажды его норвежской женой, когда та вместе со своим ненаглядным братом просила властителя, ради безопасности герцогства, не ссориться с Альбой. Тогда проскочило что-то об «этом юнце с варварским именем». Действительно: имя звучало по-варварски. Придется парню его поменять. Так успело сложиться от Кнута до Ламберта, в момент крещения последнего в Сент-Омере. Соломон Венгерский, с помощью Тела Господня, стал королем Стефаном, а его собственная сестра, Эстрит, оказалась вынуждена взять имя Маргарет. А вот супруга Кнута, Эмма, разумеется, жившая ранее как Эльфгифу, использовала новое имя равно мало, как и ее муж. Однако… Имя Торфинн было языческим, и тут Эмма бы возражила. Король заявил, откладывая перо: «Думаю, мой господин, король Альбы, что стало бы приличным, коли Торфинн отправится к христианскому двору, произвести над вашим оркнейским внуком обряд крещения. Позволите ли вы мне, пользуясь вашим великодушием, устроить это?» «Он уже крещен», - Малкольм ответил. «Как Торфинн? Абсолютно точно, что это имя признается, главным образом, язычниками», - уточнил Кнут. И тут раздался источающий любезность голос эрла Оркнеев. «Именно среди язычников мне приходилось вращаться чаще всего. Надо мной произвели обряд крещения, мой господин король, еще до гибели моего отчима Финдлеха. Священники назвали меня Макбетом».