в одиночестве познается беспомощность

      Родилась она пять лет назад.       Она родилась пять лет назад, но совсем не кричала.       Врачи сказали, что такое бывает. Успокаивали мать, говорили, что она — живая. Просто очень тихая, удивительно спокойная и, будто бы, повидавшая жизнь. Так они ее и назвали.       Шидзуми Ута.       Матушка ее подумала, что она поспешила с выбором имени.       Была права.       Шидзуми Ута росла активной, бойкой и яркой девочкой с хитрым лисьим взглядом и мягкой, доброй улыбкой. Она любила разговаривать, играть в машинки с другими мальчиками и не любила одиночество.       Ута была удивительным ребенком. Умной, с хорошо поставленной речью, но такой живой и настоящей, что матушка то и дело улыбалась, от умиления сжимая свои изящные пальцы в крепкий замок.       Дочери то и дело подавай книжки, да игрушки. Жаль только, что денег у Шидзуми Дзюн было недостаточно, чтобы ее маленькая девочка могла расти в полном достатке. Но, казалось, Уте это было и не нужно. Она любила жизнь, любила людей и общение с ними. Она любила все. И ее имя ей совсем не подходило. Она не тихая блажь, она фейерверк. Яркий, громкий и желанный людьми.       — Мамочка, давай зайдем и купим молока! — светло улыбалась девочка, тянула ее к минимаркету, а Дзюн только внутренне содрогалась. Придется работать сверхурочно. Придется оставить дочь одну на слишком долгое время. Садик она не потянет. Еле как дается квартира, а здесь — ребенок. И ей было так стыдно перед этим ее маленьким, счастливым лучиком.       — Конечно, Ута-чан. Давай зайдем и купим молока. Какое ты хочешь? — ласково спрашивала у дочери Дзюн, а та только смешно морщила носик. Конечно, Дзюн знала, что она скажет «любое». Любое, но все равно любила сладкое клубничное.       — Любое, мамочка! — прижималась к ее боку дочь, счастливо жмурив свои темные-темные глаза. Как у ее матери.       И Дзюн не могла ей отказать. Только лишь бы ее дочь улыбалась и радовала ее своей прекрасной улыбкой.       Не сказать бы, что они вдвоем жили так уж плохо. У них была хорошая квартирка, был свет, вода и еда. Просто приходилось ужимать свой бюджет настолько, что даже внеплановая покупка сладостей могла сказаться на их дальнейшей жизни. Да, ее не признавали как семью с низким доходом, потому что получала она, в сравнении с другими, больше. Но цены росли, счета на квартиру стало оплачивать тяжелее, а продукты не становились дешевле. Нужно было еще одевать дочь, одеваться самой, тратиться на разъезды до работы. Откладывать деньги. Ута пойдет в школу, в школе нужно будет тратиться на форму, на ее питание, на экскурсии и мероприятия.       Если бы Дзюн получала меньше своей зарплаты, ей бы была подвластна помощь государства, как малоимущей семье. Но Дзюн боялась, что тогда их уровень жизни станет еще хуже, чем сейчас. Еще не ясно, сколько бы она этой поддержки добивалась и как много бы она ей давала.       Главное, что они могут позволить себе жить, а не выживать. Могут позволить себе принятие ванны, могут позволить себе горячий чай и вкусный ужин. Разве не в этом счастье? Иметь под боком родной лучик счастья, быть в тепле сытым и чистым.       Шидзуми Дзюн ценила все, что давала ей жизнь.              Шидзуми Ута ценила же все, что давала ей ее матушка.       И в этом было их маленькое незабываемое счастье.       Ута росла дальше.       Дзюн не понимала, с какого момента ее дочь внезапно стала закрываться и отстраняться от нее. Из счастливого и яркого ребенка Ута превращалась в замкнутую, серую зверушку. Несмотря на то, что у Дзюн рос доход, рос их уровень жизни, расширялись их возможности, Ута все равно становилась все более и более закрытой.              Еще никогда Дзюн не было так страшно.       Ни для кого не было секретом, что Дзюн росла свою дочь совершенно одна. Смерть ее мужа была трагедией для всех. Может, даже для нее самой, но она старалась загонять свою тревогу и тяжелую депрессию глубоко внутрь. У Дзюн еще была дочь, которая нуждалась в своей маме. А у Уты была мама, которая нуждалась в своей дочери.       Шидзуми боялась, что ее светлый лучик исчезнет также быстро, как и ее муж, повесившийся на старой, обветшалой люстре.       Уте десять и она видит странных, жутких существ, которые хотят ее сожрать.       Уте десять и она хочет, чтобы они все исчезли.       Уте десять, но никто кроме нее их не видит. Ее начали считать странной и сумасшедшей.       Уте десять и она совершенно одна в этом безбожном противостоянии против мерзких тварей.       Ей никто не поможет.