светлая грива, темная лошадка

      Они поговорили.       — Мне нужно об этом рассказать опекуну, — говорит ей Мегуми, а у нее будто сердце в пятки уходит. Она противится. — Слушай, так оставлять это нельзя. Ты же понимаешь, что проклятия — не шутка? — серьезно спрашивает у нее друг, а Ута только и делает, что пожимает плечами. Конечно, она задумывается над его словами. Конечно, она беспокоится, что ее молчание принесет проблем. Но она думала, что их разговор облегчит ее переживания. Оказалось — нет.       — Я твоего опекуна в глаза не видела и не хочу видеть. А вдруг он псих? — спрашивает Ута с раздражением и некоторой обидой. Зачем сразу идти и рассказывать об этом каждому на углу?       Мегуми, неожиданно, хмурится, задетый ее словами. Но после его лицо разглаживается, и он лишь тяжело вздыхает, чувствуя, как между ними вырастает стена недопонимания. Но понять ее, в каком-то смысле, можно. Как и ее нервозность и опасения.       — Слушай, Годжо, может, и придурок, но не настолько, чтобы упечь тебя в психушку. Мы же вроде поговорили и убедились, что ты мерзкую пакость видишь не одна. Чего ты переживаешь? — спрашивает ее Фушигуро, но мысленно и сам задается вопросом. «Действительно ли Годжо не причинит ей вреда? Уверен ли он в своем опекуне на все сто процентов, чтобы быть уверенным в безопасности его лучшей подруги?» Он прогоняет мрачные мысли через силу. Он уверен. Годжо не сделает ей больно.       — Я не знаю. Представь, столько лет прожить с осознанием, что ты либо шизофреник, либо просто больная на голову, а тут внезапно — бам — и ты такая не одна? — хмурится в ответ Ута, скрещивая руки на груди. — Все говорили, что я просто поехавшая. Никто мне не верил.       — Я понимаю, что ты беспокоишься, но если ты продолжишь скрывать это, потом появится еще больше проблем, Ута. Да ты даже спать из-за этого нормально не можешь. Я вижу твои синяки под глазами даже за слоем консилера. Тем более, что такие, как мы, должны держаться вместе.       Она злится. Фушигуро видит это, но настаивает на своем. В этот раз он упрямится до конца.       — Он просто поговорит с тобой. Пожалуйста, Ута, — он смотрит на нее так серьезно и с такой незримой надеждой в глазах, что она сдается, не в силах ему отказать. И кивает, совершенно не веря в чудо. — Спасибо.       А у нее поджилки трясутся. Ей снова страшно, и она снова представляет себя десятилетним ребенком, у которого нет друзей и поддержки. У нее потеют ладони, сжимается от страха горло и трясутся поджилки. Звонок этому Годжо она переживает с нескрываемой тревогой, паникой и страхом. Мегуми разговаривает с ним коротко, четко и по делу, но из трубки она не слышит ровным счетом ничего. То ли опекун ему ничего не отвечает и просто молчит, то ли она просто не слышит и она глухая.       Мегуми просит пройти ее с ним к нему домой. Впервые, стоит заметить, он приглашает ее к себе домой, а она соглашается так, будто у них свидание, о котором никто не должен узнать.       Ута нервно собирает свои вещи в рюкзак, когда сам Мегуми натягивает лямки рюкзака преувеличенно спокойно. А может и правда спокойно — по нему и не скажешь, что он переживает. Только лишь серьезный и задумчивый взгляд выдает в нем то, о чем они разговаривали совсем недавно. Его выдержка заставляет ее расслабиться совсем на чуть-чуть. Настолько, что ей максимум хватает на то, чтобы перестать трястись.       Они отправились в путь.       После уроков прошло достаточно времени, чтобы солнце начало клониться к закату.       Оранжевое небо красиво окрашивает облака в нежный персиковый цвет, солнце выглядывает так робко и невинно, что его лучи едва ли касаются их одежды. Даже здания в округе теперь выглядят иначе, будто бы совершенно в другом мире. Цветные, по-детски красочные. И даже нарисованные граффити на бетонных заборах теперь не кажутся ей совсем уж непривлекательными. Скорее забавными и глупыми.       По мере пути, ее постигают разные мысли. От простых и неловких, до сложных и жутких. Она представляет внешний вид опекуна Мегуми, представляет его реакцию и старается не думать о последствиях их дальнейшего пока еще не наступившего разговора. В ворохе мыслей она совсем не замечает, как скукоживается от неприятного в груди чувства тревоги. Фушигуро замечает это, коротко говорит, что все будет хорошо и она зря переживает. Верить ему хочется все также сильно, как и раньше. Он же ее лучший друг.       До его дома они дошли в гробовом и неловком молчании.       Возле здания стояла чья-то машина и в ней, кажется, сидел водитель. Иномарка дорогая, явно не простое такси. Водитель одет с иголочки, взгляд серьезный и сосредоточенный. Внутри все похолодело. Нет, не от того, что водитель смотрит прямо на нее — на самом деле, тот даже не обращает на них внимания. Ее волнует совершенно другое.       Насколько же его опекун богат и влиятелен?       Такая глупая мысль немного отвлекает ее от предстоящих проблем.       В дом они заходят поспешно и рвано. Мегуми снимает обувь аккуратно и расслабленно, но в его фигуре читается напряжение. Ута снимает обувь резко и быстро, но в ее фигуре читаются переживания. Кажется, спокойствие ее друга начинает его покидать. Что уж говорить о ней самой.       На кухне слышится легкий мотивчик, напеваемый чьим-то приятным баритоном, контрастирующий на фоне их общего напряжения, запах свежесваренного кофе тоже сбивает с толку. Фушигуро не сдерживает себя и закатывает глаза. Дурость его опекуна не покидает его даже при серьезных проблемах. Шидзуми неловко улыбается. Своеобразное у этого человека поведение.       — А-а-а, Мегуми-ча-ан, уже пришел, что ли? А я еще не успел приготовить вам печеньки к ужину, — весело протягивает мужской голос. Ута проходит на кухню осторожно, ступает очень тихо, как лисица перед добычей. Мегуми садится за стол и глазами просит сесть рядом. Девушка этого не делает, останавливаясь буквально за метр от стола. Маленькая кухня, как и во многих квартирах Японии. Светлые настенные шкафчики, светлая столешница, крохотная плита. Развернуться почти было негде. Даже цветочки в вазе на столе казались ей здесь лишними, загромождающими комнату. Но больше привлекла ее внимание не кухня, а мужчина, ловко вываливающий из пачки с печеньем упаковки с ним же в глубокую белую тарелку.       В глаза сразу бросаются волосы этого мужчины. Белые, как снег, взъерошенные, как у ежа, и, кажется, очень мягкие. В другой ситуации она бы хотела их потрогать. В этой ситуации она бы с удовольствием их не видела и дальше. Хотя… Его фигура действительно стоит отдельного внимания. Худощавая, но крепкая и с широкими плечами. Высокая. Будто дорогая статуя, за которую отдали кучу бабла. Темный, синий костюм идеально его подчеркивает. Кажется, у этого парня есть вкус. Хотя покраска волос наверняка стоит не дешевле услуг того водителя на улице. Вот уж действительно, богатый и влиятельный. Хотя и немного нелепый.       Мужчина поворачивается к ним на пятках и уже готовится что-то сказать, как замирает с открытым ртом и забавно поднятой рукой с тарелкой с печеньем. На его глазах повязка, но она чувствует, как он смотрит на нее, прожигая своим взглядом неизвестного ей цвета глаз. Девушка ежится. Позже, обязательно позже, она рассмотрит его получше и, быть может, попросит номерок телефона. Если, конечно, выйдет отсюда живой и здоровой.       Между ними виснет странное молчание, которое рушит в мгновенье ока Мегуми, тихо покашливая в кулак. Годжо наконец отмирает.       — Привет, — неловко говорит Ута, сминая края юбки. Мегуми ее снова одергивает от этого бесполезного занятия одним лишь укорительным «Ута». Она скрещивает руки. — Я Шидзуми Ута. Приятно с Вами познакомиться.       Непонятно, почему Годжо так замер с открытым ртом, когда впервые ее увидел. Она не обладает запоминающейся и яркой красотой, у нее нет необычного цвета глаз или вырвиглазных, крашенных волос. Она была обычной среднестатистической японской. Просто худощавой и немножко высокой с лисьим взглядом почти что черных глаз. Девочки ей не завидовали. Но ее это мало волнует.       — Ах, Ута-ча-а-ан, — нараспев произносит, наконец-то, Годжо, буквально подлетая к ней вплотную. Она давится криком, оступается и едва не падает. Сатору успевает подхватить ее под локоть. — Ой, я, конечно, люблю, когда девушки падают при моем виде, но ты немножко не вовремя. Меня зовут Годжо Сатору, я опекун нашего сладкого Мегуми-чана! — мужчина настойчиво усаживает ее за стол, ставит перед ними купленное печенье и чашки с кофе. Кофе она терпеть не может, но из вежливости пододвигает его к себе ближе. Чувство пристального взгляда держится до сих пор. Ее будто осматривает с ног до головы пластический хирург, готовящийся к серьезной и долгой операции. Старается не упустить даже малейшие детали, чтобы операция прошла максимально успешно. — Мегуми сказал, что тебе есть о чем-то мне рассказать. Не хочешь поделиться?       Вообще-то, не очень-то она и хочет. Но ученица средней школы лишь обреченно кивает. Его мимика кажется чересчур экспрессивной, искусственной. На лице мелькает улыбка, но улыбаются ли его глаза? Насколько он искренен по отношению к ней? Мегуми, в принципе, и сам не до конца понимает поведение своего опекуна. Лицо друга кривится в негодовании и непонимании, глаза сверкают раздражением и беспокойством. Он хватает ее за руку под столом и слабо сжимает. Ута сжимает ладонь в ответ, наполняясь спокойствием. — Да… очень хочу.