эхо прошлого шагает вровень рядом с ним

      Годжо в полной растерянности.       Он видит перед собой яркое напоминание о его прошлом, так неловко сминающее свою юбку перед его пристальным взглядом, что внутри становится совершенно не по себе.       Знакомый лисий прищур, знакомые изгибы губ… в какой-то степени знакомые черты лица и, черт возьми, слишком знакомая ему тонкая, будто изогнутая в насмешке, улыбка. Перед ним стоял почивший кучу времени назад Сугуру Гето с неожиданно появившимися сиськами и длинными до самой жопы патлами.       Девчонка, стоявшая перед ним, имела проклятой энергии ровно столько, сколько имел среднестатистический человек. Наверное, именно по этой причине ей удавалось столько времени ходить незамеченной шаманами и мучиться от осознания, что она, скорее всего, больная. Как так вышло, что она начала видеть проклятия — не ясно. Из их беседы, Годжо понял, что видела она их далеко не с самого рождения. Десять лет — слишком поздно, чтобы свыкнуться с этим без психологических травм. Десять лет — слишком поздно, чтобы кто-то обратил на это внимание и не счел ее сумасшедшей. Десять лет — слишком поздно, чтобы уметь себя защитить и понимать, что нужно в таких случаях делать.       Куда смотрела ее мать, раз за все это время до сих пор не отвела ее к психиатру. Тогда у них был бы больший шанс найти Уту и обучить ее всему, что необходимо. Теперь же ее обучение будет куда более сложным. Устоявшийся принцип «не бей и беги» выбить из нее будет очень тяжело. Вопрос только, как Мегуми это вообще пропустил.       Хотя из ее оправданий было ясно, что она просто научилась умело их не замечать.       Сатору тяжело вздыхает, чувствуя, как на его плечи ложится невыносимый груз ответственности и… кажется, глубокой вины. Живая реинкарнация его друга теперь будет следовать за Мегуми по пятам, а игнорировать ее он просто бы не смог.       Он вылавливает ее на приватный разговор спустя часа два после их основного диалога. Мегуми был дома, а Годжо с вежливостью джентльмена решил подвезти девушку до ее дома. Заодно и посмотреть, где она живет. Ута соглашалась на его предложение нехотя и с опаской, но Мегуми уверил, что все будет в порядке. Его даже насмешило то, с какой трепетностью к ней относится их недотрога Мегуми. Годжо на такое недоверие совершенно не обиделся.       Ута, сев в машину на заднее сидение, слегка сжимает руки в кулаки. Они покоятся на ее острых коленках, выглядывающих из-под смятой юбки, стиснутые до побеления костяшек. Сатору мысленно тихо хмыкает. Им придется долго прорабатывать доверие друг к другу. Ей — потому что она его не знает и чувствует в нем угрозу. Ему — потому что в ней он видит не ее саму, а Гето Сугуру, который в свое время обзавелся амбициозными, но катастрофически ужасными целями. Он боится повторения трагедии, но твердо ставит себе цель не привязываться к ней, насколько бы цепляющим ее характер ни был.       В машине тихо и темно. Кожаная обивка не скрипела — Шидзуми сидела статуей и не двигалась, как бы ей не хотелось. Напряженная, как натянутая струна. Тонкая, как бамбук.       Водитель никак не реагирует на молчание, лишь ведет машину аккуратно, равномерно и… кажется, по каким-то странным окольным путям. Его задача — задержать девушку так долго, как только можно.       — Скажи, Шидзуми-чан, — внезапно переходит на формальность Годжо, заставляя Уту удивленно вытянуться в лице. До этого он слишком панибратски обратился к ней по имени, что позже заставило ее немного разозлиться на него и возмутиться. Негоже так к незнакомым людям по имени обращаться. — У тебя есть родственники?       Она недоуменно хмурится, зачесывая локоны темных, вороных волос назад.       У Годжо екает в груди. Такой родной и привычный жест, что в животе начинают возиться черви.       В голове всплывает давнешнее воспоминание, как они вот также ехали в машине поздней ночью, возвращаясь с какого-то задания. Гето был такой же уставший и изнеможенный, а Сатору будто бы и не потратил сил — все таким же был энергичным, бойким и позитивным. Он приставал к нему с расспросами точно также, как пристает сейчас к Уте.       — Мы вроде обсудили это еще в доме Мегуми. У меня есть мама, — нехотя выдает девушка, опираясь рукой о дверцу машины. За окном мелькали смазанные пейзажи ночной Сайтамы. — Больше никого.       Сатору тихо смеется. Она смотрит на него, как на идиота.       — Вы больной? Что здесь смешного? — неожиданно грубо выдает ученица средней школы и тут же злостно шипит на себя за несдержанность. — Извините. Нервы.       Он отмахивается. Его и похуже называли, чем безобидное «больной»       — Нет-нет, ты права. Ничего смешного тут нет. Просто думал, что ты мне расскажешь трагичную историю о том, как умер твой отец. Или он просто ушел? — лукаво смотрит на нее Годжо сквозь повязку, и девушка медленно вздыхает, собираясь с мыслями.       — Он умер. Повесился, — коротко и ясно. О, видимо, ее мать не рассказывала особых подробностей, раз в глазах Уты плещется какое-то непонимание, разочарование и, наверное, даже обида к почившему отцу. Ученица трет уставшее личико, размазывая консилер, и Годжо видит глубокие синяки. Не спит пару дней или спит, но плохо. — Это не особо имеет значение. Я его не видела никогда, но мама говорит, что оно и к лучшему. Да и я на него не похожа.       — Тоже мама тебе это рассказала? — хитро протягивает Сатору, слегка склоняется к ней и безбожно нарушает лишнее пространство.       Ута неожиданно закатывает глаза, постепенно привыкая к такому поведению взрослого человека. А после толкает его прямо в лоб ладонью, заставляя отклониться. Тепла от него она не почувствовала, что было для нее немного странным. Она будто толкала воздух, а не его самого.       — Фотографии видела. Она хранит их по сей день у себя в бумажнике.       — Прям вообще не похожа?       — Вообще.       — А на мать?       — И на мать, — раздражение она скрыть уже не может. — Чего вы так допытываетесь до меня? Думаете я Ваша внебрачная дочь? Боюсь, что для такого родства у меня волосы немного темнее Ваших, и я не слепая.       Сатору начинает хохотать, как умалишенный. Девушка злобно фыркает.       — Прости-прости. На самом деле, я не слепой, просто ношу повязку.       — Из целей пафоса?       — Из целей пафоса, — соглашается Годжо. — На самом деле, ты мне напоминаешь кое-кого, кто мне был очень дорог. Я думал, что он успел обзавестись дочерью, но, похоже, я был не прав.       Она все-таки решается на него посмотреть. Сатору, к ее счастью, смотрел в этот момент в окно.       — Как его зовут?       — Звали. Его звали Сугуру.       И в этот момент она чувствует, как ее прошивает насквозь ударом тока.       «Сугуру».       «Его звали Сугуру».       В голове набатом бьется чужое, но ставшее привычным за долгие годы имя, как запертая в золотой клетке птица. Голос из кошмаров, вылетавшим хрипом из мерзких проклятий, гадких монстров, называл ее этим именем из раза в раз, будто надеясь, что она что-то ответит. Но Ута никогда не отвечала.       «Гето Сугуру».       Она не знает, откуда в ее памяти столько лет держится это имя. Не знает, почему ей снится оно каждую ночь. И не знает, почему этот странный человек по удачному стечению обстоятельств знаком с этим самым Гето Сугуру.       Ута молчит.       — Поэтому Вы так пялились на меня? Еще тогда, когда впервые увидели.       Сатору, не глядя, кивает. Она нервно вздыхает, переминая пальцы между друг другом.       Она чувствует, что эта встреча не была случайностью.       — Добудьте к нашей следующей встрече его фотографию. Пожалуйста, — хрипло просит Шидзуми. Он поворачивает к ней голову, и она заглядывает будто сквозь повязку в его глаза.       Сатору не мог ей отказать.       Потому что она просила не просто фотографию, а ключ к разгадке тайны, которая терзала их обоих.