цена тайны велика

      Домой она заходила в тяжелом молчании.       Ее плечи были опущены, глаза смотрели в пол.       Матушка, как только увидела, что она вернулась домой, обеспокоенно щебетала и спрашивала, где же ее дочь так долго была и почему ничего не написала. Спрашивала у нее, что случилось, почему она так разбита.       Ута ей тогда ничего не ответила. Извинилась, тихо разулась и ушла в свою комнату.       В голове шумит кровь.       Шидзуми Ута думает, как сильно повернулась ее жизнь. Буквально на те дурацкие сто восемьдесят, о которых обычно пишут в женских романах и слезливых мелодрамах.       Проклятия, Сугуру, Токийский техникум…       Она никогда бы не подумала, что ей придется уезжать из Сайтамы вот так, в спешке и в непонимании. Полная неразбериха.       За дверью Ута слышит, как матушка тихо шуршит, бегая из одной комнаты в другую. Ее приглушенный шепот слышен даже за закрытой дверью. Наверное, опять звонит подругам и жалуется на странное поведение дочери. Лишь бы в больницу на старости лет не решилась позвонить. Ей только этого и не хватает. «Она опять замыкается в себе. Кажется, опять ее… болезнь дает о себе знать», — представляет невеселые слова матери Ута и от этого у нее заходится от боли сердце. Стучит громко, часто. Она ведь даже объяснить не может, что она не сошла с ума. Что то, что она видит — реально. Что в тех кошмарах звали настоящего человека, а не придуманного больной фантазией персонажа из какой-нибудь книжки. Ута не знает, как ей рассказать, что ей придется уехать в Токио, в мир, где мерзкой гадости навалом и где они — неадекватная норма?       Шидзуми поднимается со скрипом с кровати и идет к окну. Знакомые улицы скоро станут чужими. Привычные, почти что родные дома окажутся ей незнакомыми. Потому что всю жизнь, которую она прожила здесь, придется оставить. В Токио начнется новый этап этой жуткой, запутанной головоломки.       Она собирается в спешке. Старые, но любимые джинсы с дырами на коленях, растянутая потертая толстовка. Смешные носки с изображением Микки Мауса. Она одевается так быстро, как только может, а после пролетает молнией через коридор. Мать ругается и зовет ее, спрашивает, куда она так спешит и в такое время, когда уже наступил комендантский час. Ута говорит, что посидит у подъезда. Ответа от матери она уже не слышит, когда выходит из квартиры грузным, тяжелым шагом.       Спускаясь по лестнице, она пытается запомнить каждую трещинку на стенах. Слева на третьем этаже — одна большая царапина, словно неудачно сдернутая заусеница с пальца. На втором этаже справа — четыре длинных, будто разряд молнии. Все это ее родное, домашнее. «Можешь считать, что уже не твое, чужое», — тихо шепчет в голове червячок тревоги. Девушка сдавленно шмыгает носом. Поревет потом. Попозже. Когда одна останется и никто ей не помешает.       Из парадной она выходит рвано и резко. Глаза опаляет желтым светом фонаря, и она идет почти вслепую и по памяти к новенькой скамейке, единственному достоянию их потрепанного и старого двора. Ута приземляется на нее с размаху без капли грации и чувствует, как под ней что-то хрустнуло. Она чертыхается и надеется, что это был не телефон, в спешке запиханный в задний карман. Спина внезапно расслабляется. Ноги вытягиваются вперед, длинные и тощие. Шидзуми откидывается на спинку скамьи и запрокидывает голову, медленно вдыхая аромат ночной улицы. Цикады стрекочут оглушительно громко где-то в стороне деревьев. Сверчки играют оркестр в низинах травы. Где-то вдали шумели проезжающие по своим делам машины.       Шидзуми закрывает глаза.       Она представляет себе большой и шумный Токио. Незнакомый, совсем чужой. Представляет себя посреди его улиц, такую маленькую по сравнению с ним. Люди ходят в спешке, не замечая друг друга. Они, как часть компьютерного мира. Она — тоже. Немного неправильная, может, особенная. Но она все еще часть их всех. Ей кажется, что она не справится со всем этим. Ута не будет звонить матери каждый день и спрашивать, как у нее дела, потому что в ответ на вопросы «а сама как?» Ута будет врать. Врать, что у нее все хорошо и она в порядке. Врать, что у нее нет проблем и ее никто не обижает. Врать, что ей нравится Токио и нравится новая жизнь. Уте уже ничего не нравится из того, что ее ждет. Но у нее нет выбора.       «А может выбор есть?» — мелькает мысль. Шидзуми не отвечает. Умереть как отец — не выбор и не выход.       В заднем кармане звенит мобильник.       Она достается его нехотя, смотрит на побитый экран, где высвечивается звонок с незнакомого номера. Все-таки, села на него. Черт.       — Шидзуми слушает, — отвечает она на звонок и слышит в трубке чрезмерно бодрый голос Сатору. Лицо ее очевидно кривится. Неугомонный и назойливый. Она куда уважительнее относится к чужому личному времени и личному пространству, хотя подурить она любит в том числе. Сатору же, как она успела убедиться, та еще заноза в жопе. — Зачем позвонили? — бурчит ученица, шумно набирая воздух в легкие и тут же выдыхая. Она немного удивляется — изо рта вылетает пар. Неужели так холодно?       — Хотел убедиться, что ты еще не сбежала куда подальше, заблокировав все свои номера. Все-таки, непростое решение, верно? Уверен, что ты там с ума сходишь и переживаешь о твоей дальнейшей жизни.       Ута думает, что не зря повязку носит. Уже в гадалки записался.       — И что, Вы всем так названиваете посреди ночи? — со смешком спрашивает Шидзуми. — Вдруг я спала сладким сном.       — Ну ты же не спишь! — справедливо замечает Годжо. — Ну, конечно, я звоню так всем. Нельзя, что ли?       Почему-то Ута уверена, что не всем он так звонит. На вопрос она не отвечает, только дышит в трубку тихо и размеренно.       — Вы позвонили, чтобы поворошить свое прошлое и представить на моем месте кого-то другого? — в лоб у него спрашивает Ута, и Годжо затыкается. Между ними виснет неловкое молчание. Тон его голоса становится на пару градусов холоднее.       — Не забудь поговорить со своей матерью завтра утром. Скоро ты уезжаешь. Я приеду к обеду и привезу то, что ты просила. Спокойной ночи, Шидзуми, — он сбрасывает звонок. Частые, короткие гудки оглушают ухо. Ута кривит губы, прикрывая уставшие лисьи глаза от тяжести ее бремени.       Кажется, их отношения снизились на пару ступеней. Некрасиво поступила и перешла границу дозволенного в их и без того едва завязавшихся отношениях.       — Завтра извинюсь, — тихо шепчет девушка, с кряхтением поднимаясь со скамьи. Руки уже отмерзают. Пора возвращаться домой.       Наутро она встает полностью разбитая. Голова трещит от боли, тело ломит и, кажется, у нее першит в горле. Она прокашливается, поднимается с кровати и тащится в ванную комнату, не замечая, как за ней наблюдает Дзюн. Ванная ее встречает светлой больничной плиткой. Идеально чисто. Почти что стерильно. Ее тошнит от этой чистоты. Тошнит от ровно выстроенных в ряд бутыльков с шампунем, гелями для душа и масками по уходу за волосами. Стиральная машинка рядом с ванной — маленькая и крохотная, но вещей у Уты не много, а у мамы и подавно. Ванна тоже крохотная. Она туда уже не помещается, ноги приходится подтягивать к груди. На нее давят все эти стены крохотной японской квартиры. И почему ей кажется, что раньше, когда-то очень давно, она жила в действительно просторном доме?       — Ута-чан, дочка, ты… ничего не хочешь мне рассказать? — осторожно спрашивает ее мама сквозь дверь ванной. Шидзуми тянется рукой к зубной щетке и пасте, выдавливает совсем немного и толкает в рот. Мерзкий вкус тошнотворной мяты вызывает рвотные позывы, но Шидзуми держится. Она чистит зубы быстро, резко, сдирая дёсна в кровь, и сплевывает в раковину. Мутная розовая жижа кажется ей слишком непривлекательной. — Ута-чан?       Она полощет рот водой и сплевывает.       — Все нормально, мам. Я сейчас выйду, — она говорит твердо и тихо, но достаточно, чтобы ее услышали. Дзюн за дверью неловко мнется, а потом, после скрипа двери, встречается глазами с глазами дочери. У матери сердце болит от того, как сильно изменилась ее яркая и пышущая энергией дочь. Выросла, вытянулась. Помрачнела и осунулась. Она и раньше-то не была особо мясистой, но теперь кажется, что перед Дзюн стоит скелет.       Безразмерная розовая футболка, безразмерные длинные заляпанные краской и какими-то пятнами штаны едва ли прибавляли дочери веса и фигуры. Скорее уж ходячая Смерть в своем балдахине. Заячьи тапки комичности, почему-то, не добавляли.       — Да, я хочу с тобой поговорить, — кивает девушка, мягкой поступью направляясь в крохотную гостиную. Дзюн семенит следом, как маленький собачий хвостик.       В гостиной стоит все еще старый пузатый телевизор, которым редко кто пользуется. Небольшой журнальный столик из темного дерева, под ним — ковер. Белый и шерстяной. Возле светлого тканевого дивана стоит в темном горшке высокий фикус, разросшийся аж до потолка. Только дурацкие нежно-фиолетовые обои с узором цветов выбиваются из общей картины.       Она опускается на диван, растягивается на нем, как кошка, и хлопает рядом с собой ладонью, приглашая присесть. Матушка садится осторожно и даже настороженно. «Беспокоится», — думает Ута, знающая ее от и до.       — Мам… Я чувствую, что я уже не справляюсь. Я поговорила с Мегуми, у него опекун в Токио живет, и мне сказали, что там есть те, кто могут помочь с моими… кошмарами и странностями. Помнишь, да? Конечно, помнишь, о чем это я, — устало дополняет себя Ута, опрокидывая голову на спинку дивана. — Я заканчиваю в этом году среднюю школу и поеду туда на реабилитацию. Не знаю, насколько.       Матушка сдавленно ахает и жмет свои аккуратные ладони ко рту. Ута ловит их и тянет к себе, переплетая со своими пальцами ее.       — А как же деньги? Это ведь, наверное, очень дорого… — шепчет Дзюн, пораженная таким неожиданным решением дочери. — Почему ты мне не сказала? Мне ведь нужно подготовить деньги.       — Мам, мама, — прерывает ее беспокойное щебетание Ута, — все будет нормально. Не нужно денег. Мегуми сделал для меня такой подарок, тем более, что там бесценок. У его опекуна связи, поэтому удалось договориться и снизить цену до минимума. Веришь мне?       Дзюн не верит, но кивает. Она всегда доверяет своей дочери. Старается, по крайней мере.       Их прерывает звонок в дверь. Уту дергает, но она просит мать не вставать и идет открывать дверь в квартиру. Шаги у нее ленивые, плывущие и шаркающие. Руки тонкие и длинные, как палки. Пальцы справляются с замком за считанные секунды и вход в квартиру приглашающе распахивается. На пороге стоял Сатору Годжо.       Ута кидает короткий взгляд в гостинную. Мать сидит, полностью опустошенная и опустившая голову.       — Я ей сказала, что Вы мне устроите поездку в психиатрический санаторий, — тихо шепчет ученица, и Годжо кивает, беспардонно растрепав все ее волосы своей большой ладонью. Тепла от руки она все еще не чувствует.       — Сообразительная. Умничка. Иди пока переодевайся, а я пока поговорю с твоей маменькой, — улыбается он ей нешироко, но приятно и, кажется, искренне. Она улыбается ему слабо и разбито и уже собирается уйти в свою комнату, как Годжо ее ловит за плечо. Он ей протягивает какую-то мелкую фотографию, будто на паспорт или из какого-то дела. Ута вопросов не задает — это то, что она просила вчера. Она забирает ее, мельком глянув на его повязку, и уходит в ванную. К зеркалу.       Годжо же идет в гостиную, собираясь поговорить с ее матерью уже более серьезно.       Шидзуми Ута закрывает за собой дверь в ванную. Зеркало встречает Уту её же отражением, в котором она неприветливо морщится и щурится. Еще не ушедший запах мятной пасты поднимает к горлу тошноту. Рука, в которой стиснута фотография, заходится тремором. Девушка сглатывает и поднимает фотографию задней стороной на уровень раковины. Она подписанная.       «Гето Сугуру».       Когда фотографию разворачивают, в ванной слышится короткий, шумный вздох. Лисьи глаза распахиваются широко и они смотрят с глубочайшим шоком и неверием. В груди засвербело болью. «Гето Сугуру».       Ее точная копия, только мужская, смотрит на нее с фотографии пустым взглядом. Оно и ясно — это просто картинка. Но у Уты перехватывает дыхание настолько, что она не может сделать вздох. Тонкие пальцы с аккуратным маникюром плавно проходятся по изгибам лица фотографии, по точенному подбородку и узким, лисьим глазам. Она пытается вспомнить, откуда ее голова знает его имя, но в чертогах разума Ута не находит ответ. Его имя будто всегда было там. Фотография совершенно не дала никакого толчка к разгадке тайны.       В зеркале смотрит все тот же Гето Сугуру. Только черты лица его мягче, а фигура хрупче и неказистей. Потому что Ута худая, а Гето был, похоже, накачанным борцом за справедливость.       «Чертов Гето Сугуру».       Девушка сдавленно всхлипывает, опускаясь на колени.       Если она его реинкарнация, зачем он дал ей это проклятие? Зачем ей подарили возможность видеть мерзких тварей?       Почему она просто не могла спокойно жить?       — Ута-чан, ты долго? — пропевает гласные Сатору и стучится в дверь. Шидзуми подскакивает с пола, едва не снося все бутыльки и не падая в ванную. Парочка гелей все-таки рухнули, и Годжо интересуется ее состоянием.       Шидзуми еле находит в себе силы ответить, что у нее все хорошо, а после распахивает дверь. Высокая фигура Сатору была прямо напротив нее. Пускай она не была совсем уж крохой, но даже так едва ли дотягивалась макушкой до его носа. А ведь он — чистокровка. Удивительно, как так сложились гены, что Годжо родился белым, как снег, да еще и высокой шпалой.       Хотя она тоже хороша — мать у нее кроха, а сама Ута является дылдой.       — Ты точно в порядке? — тихо переспрашивает мужчина. Девушка мелко кивает и обходит его стороной, а он идет за ней попятам. — Не бери с собой ничего. Только телефон. Сейчас съездим в Токио к директору, он на тебя поглядит и…       — Сатору-сан, — терпеливо перебивает его Ута, повернувшись к нему всем телом. У него подпрыгивают брови от удивления. — Извините меня за то, что я вчера Вам нагрубила. Мне очень жаль.       Сатору в растерянности треплет свои локоны, наводя беспорядок на голове.       — Ой, да все в порядке. Ты тоже извини, я… на самом деле ты была права, ха-ха.       Ута хмыкает.       — Тогда фотографию я приберегу у себя. Нечего Вам на нее смотреть и сравнивать нас. Кстати, — внезапно отрывается Шидзуми от выбора одежды. Годжо замечает краем глаза, что в шкафу нет ничего женственного, кроме школьной формы. Форму для техникума он, пожалуй, закажет ей с юбкой. — Раз Вы богатый. В парикмахерскую сводите?       От ее наглости у него, кажется, только что отпала челюсть.