имя, которое ей не принадлежит

      — Ты уверена, что хочешь именно такую прическу? — с сомнением спрашивает ее парикмахер. Должно быть, женщина уже видела таких, как она — бегущих от теней прошлого, от навалившихся на них бед и проблем, в тайне надеявшихся, что новая прическа прогонит весь накопившийся негатив. Ута задумчиво переводит взгляд на фотографию в телефоне. Мальчишечий ежик волос в полном беспорядке. — У тебя такие шикарные волосы… — неуверенно говорит женщина, с удовольствием приподнимая прядь, и Ута невольно вздрагивает, вспоминая, как эти длинные патлы называли «мамиными». Тяжелые волны рассыпаются по хрупким плечам, словно темный водопад. Девушка закатывает глаза, прийдя в себя.       — Режьте.       В парикмахерской пахнет сладковатым лаком, едкой краской и чем-то противным, химическим. Кирпичная стена, расположенная буквально за самим зеркалом, раздражает неровной кладкой. Американский лофт совершенно не шел Японии, в которой были устоявшиеся традиции. Локоны один за другим медленно осыпаются на узорную плитку, темными кляксами распадаясь по полу. Ута смотрит в зеркало с легкой дрожью в руках, не смеет оторвать взгляда и только дышит часто и коротко, чувствуя, как горячая влага больно щиплет глаза. С такими длинными волосами будет неудобно. С такими волосами ей всегда неудобно. С пушистым ежиком волос будет просто и легко. Свободно.       Шидзуми на мгновенье прикрывает глаза, не в силах укрыть свое лицо ладонями из-за мешающей накидки на тело.       Голова с каждым щелканьем ножниц становится все легче и легче. Вместе с тяжестью волос уходит и тяжесть воспоминаний.       — Может, оставить так? — осторожно спрашивает ее женщина, и Ута недоуменно распахивает ресницы, вцепляясь глазами в зеркало. От длинных волос осталось только удлиненное каре. Но что больше ее радует — в зеркале Ута видит уже себя. Не отражение чужого прошлого, а саму себя. Шидзуми утвердительно кивает, согласная и на такой вариант. Светлые карие глаза парикмахера начинают искриться от радости. Ее смолянистого цвета кудри коротко вздрагивают от резкого хлопка в ладоши. Ута вздрагивает следом.       — Вот и славно! Оплата по карте?       Ута скашивает взгляд на зажатую меж пальцев кредитку Годжо. С нее уже стаскивают гладкую атласную накидку и дают пространства для того, чтобы подняться с удобного кожаного кресла на колесиках.       — По карте.       Из салона девушка выходит в легкой эйфории. Волосы теперь выглядят здоровыми и ухоженными, новая прическа обновляет ее внешний вид. И даже легко списанная баснословная сумма с чужой карточки никак ее внутренне не стыдит и не смущает. Сатору сам дал ей разрешение воспользоваться его карточкой. Воистину ей невероятно легко и хорошо на душе.       — Ута-чан! — раздается позади нее крик, и девушка тормозит. Она с удивлением поворачивает голову к Сатору, который несется с полными бумажными пакетами прямо к ней. Ее глаза, по-лисьи прищуренные, мгновенно распахиваются, потому что, кажется, он не собирается останавливаться. Шидзуми моментально выставляет руки перед собой.       — Сатору-сан! — возмущенный крик девушки останавливает Годжо буквально в паре сантиметров от ее выставленных рук. Он гадко хихикает, а после вешает на руку тяжелый пакет. Под весом ее почти складывает пополам. — Вы что, кирпичей накупили? — она приподнимает бровь и беспардонно заглядывает внутрь. Лицо ее кривится в непонимании. Куча… моти? — Это мне, что ли?       Сатору карикатурно останавливает свою ладонь с еще не откушенной сладостью прямо у приоткрытого рта. Голова в повязке поворачивается к ней с заметным шутливым негодованием.       — Еще чего! Это — мое. А ты побудешь моим личным портье, — и с удовольствием откусывает от сахарного безумия огромный кусок теста.       Уту передергивает.       — Да я бы и не стала… Здесь столько сахара, что любой дантист в обморок рухнет. Сколько Вы денег за зубы отдаете?       Годжо с набитым ртом неопределенно взмахивает уже свободной рукой.       — Много!       «Оно и видно», — в ужасе думает девушка, с содроганием представляя, в какую сумму обычно влетает Годжо походы к стоматологу. По этой причине она старается не есть слишком много сладкого. Во-первых, дорого. Во-вторых, сладко настолько, что может стошнить.       — Кстати, тебе идет, — неожиданно вставляет Сатору, и Шидзуми сбивается с привычного шага. Щеки внезапно начинают теплеть, а уши нестерпимо гореть. Девушка смущенно зачесывает волосы пятерней. — Не жалеешь, что отстригла?       — Не очень. Все равно они были сухими и ломкими. Теперь хотя бы выглядят прилично.       Сатору никак не реагирует. Шидзуми ежится, будто от пристального внимания, но Годжо даже не смотрит в ее сторону, самозабвенно закидывая в желудочную топку любимые моти. Темные глаза скользят по толпе ненавязчиво, ни за кого конкретного не цепляясь, но Ута будто пытается кого-то найти. Кого-то, кто пялится на нее нестерпимо долго. Не то, что бы раньше все было как-то иначе. На самом деле, до этого были подобные случаи, когда она заставала на себе чей-то взгляд. Кто-то смотрел с восхищением, кто-то с осуждением. Сейчас на нее смотрели оценивающе, как на товар. Спину начинает холодить от нехорошего предчувствия. Сталкера она так и не находит.       Она ускоряет шаг, торопливо добираясь до припаркованной у небольшого магазинчика машины. Водитель их ждет, но ждет терпеливо и с вежливой, доброй улыбкой. Он кивает ей, она — ему, улыбаясь мягко и умиротворенно. Имя водителя она узнала не так давно, буквально сегодня в обед, когда садилась в салон. Иджичи Киётака. Со стороны кажется серьезным и добрым, но, боже, сколько же стресса в этих глазах появляется, когда в салон садится еще и Годжо. Она украдкой бросает на него взгляд, и Иджичи почти незаметно вздрагивает, словно боясь, что она услышит его мысли. Неужели он их всех в страхе держит? Вот же… чудик.       Ута с хлопком садится на кожаное сидение. Через секунду слева от нее приземляется Сатору.       — Вези нас в техникум, Иджичи!       Машина с тихим ревом трогается с места.       «Удивительно, что Мегуми до сих пор не позвонил», — чуть расстроенно замечает Ута. Обычно Мегуми всегда коротко созванивается или пишет короткие смс, интересуясь её самочувствием. В этот раз ей никто не звонит и не спрашивает, все ли с ней хорошо и в порядке ли она. Пальцы заходятся нервным стуком по коленям, облаченным в бесформенные штаны. Беспокойство и тревога вновь разветвляются в груди шипастыми стеблями роз. Лишь бы у Мегуми не было проблем.       Но ее панику останавливает Годжо, так ловко и в нужный момент утянувший ее в бессмысленный и глупый разговор. Он спрашивает у нее обо всем на свете, о всяких забавных мелочах и смешных историях; рассказывает ей все, что только может, и Уте весело. Она смеется, накрывая ладонью глаза, но сквозь смех всё еще прорываются нотки тревоги, и она сжимает руки в кулаки, стараясь унять дрожь. Затем откидывается на спинку сидения, и смех ее немного угасает.       За окном проплывают яркие вывески магазинов, шумные улицы и спешащие люди.       Годжо затыкается и не думает.       — Знаешь, Сугуру, вообще столько всег… — но Ута больше его не слышит. Не «Ута», а «Сугуру»? Не отдельная личность, не «Ута», а чертов Сугуру, от имени которого начинает невыносимо тошнить.       Хрупкая фигура, скрытая за мешковатой одеждой, замирает каменным изваянием. В горле моментально сохнет. Годжо, будто не замечая собственной промашки, продолжает говорить, говорить, говорить, говорить… Он не слышит самого себя, не видит её со стороны и не замечает мелькнувшего беспокойство в глазах Иджичи, глянувший в зеркало заднего вида с особым волнением. Мужчина глазами извиняется за Сатору. Уте, похоже, теперь все равно. Хорошее настроение слетает в мгновенье ока. Лицо ее в бессилии теряет краски и улыбку. В сердце разгорается разочарование в Сатору, злость и тихая ненависть к самой себе. Руки крепко стискиваются в кулаки. Позже останутся ранки.       — Эй, ты слушаешь, Ута-чан? — возмущается Годжо, называя ее по имени чересчур громко и четко. Осознание своей промашки до него доходит долго, но Сатору не акцентирует на своей ошибки никакого внимания. Подумаешь, оговорился! В этом нет ничего чрезвычайно страшного. Верно же?       Шидзуми отворачивается к окну.       — Нет, Сатору-сан. Простите. Мне немного нехорошо.       — А-а-а, Иджичи-сан, открой окошечко, будь хорошим мальчиком!       Если бы открытое окно могло залечить ее душу, она бы не закрывала его никогда.