город почти безопасный, тени почти опасные

      Годжо надеялся разрушить в ней уверенность в себе, разбить в дребезги желание учиться и становиться шаманом. Он хотел заточить ее в круге собственной жалости и страха, мечтав привязать к себе, как к единственному, кто смог бы ее защитить.       План был до безобразия прост — натравить проклятие на техникум, приобщить к бою второкурсников для профилактики и заставить девчонку ринуться от страха к нему за спину… или хотя бы в глубины общежития. План был прост, но столь же хрупок и ненадежен. Лотерея была семьдесят процентов на тридцать, и в этот раз ему не повезло. Тридцать процентов для Уты оказались решающими.       Великолепная самоуверенность, резкий приток адреналина и по-детски глуповатая безрассудность.       Он стоит на хрустящем гравии во дворе техникума и безустанно в своей голове чертыхается, проклиная и Шидзуми, и Гето, и весь этот чертов балаган, появившийся из-за одной мелкой проблемы. Второкурсники, которые являлись задним фоном его «блестящего» плана, ошарашенно приходят в себя где-то поодаль, пытаясь осознать, что вообще произошло.       Масамичи, к его счастью, заранее был предупрежден, поэтому сейчас тут нет разворачивающегося на глазах цирка дю Солей, где каждый пытался бы кого-то уколоть обвинениями. Иначе бы точно все посыпалось.       «С другой стороны…», — мелькает в голове угрюмая мысль, — «у меня больше возможностей наблюдать за ней и ее развитием. Не получилось сломать? Слепим сами!»       — Я не бесполезная! — …правда, глубокие думы придется отложить на позднее время. Малышка Ута в своей ярости сейчас готова загрызть его своими мелкими лисьими зубками. — Я не бесхребетная слабачка! У меня есть техника, у меня есть сила!..       — Которой ты не умеешь пользоваться, — издает короткий смешок Сатору, пятерней зачесывая волосы. — Отлично, ты открыла свою собственную технику! И из-за этого мне пришлось устраивать это.       — Что? — она впадает в ступор. — Так это из-за Вас? Вы делали и говорили это все специально, чтобы просто открыть… открыть мою способность?       — Да!       Раздается шлепок, но от боли вскрикивает только малышка Ута. Алмазно прочная бесконечность не дает даже дотянуться до него, чего уж говорить о нежных ударах лисицы?       — Вы… Вы невыносим! — и срывается с места, убегая внутрь общежития, чудом не тронутого обломками их ограды. Годжо сквозь повязку встречается взглядом с Фушигуро. Не то, что бы у них были блестящие отношения, но теперь он точно будет проигнорирован в течение этих и, быть может, следующих суток. Ничего страшного!       Детки отходят от своих детских обид очень быстро.       — Вы действительно переборщили, — Маки, почти выплюнувшая от злости слова, морщится от боли в голове. Но Годжо только отмахивается да отправляет их обратно спать, отчего студентам приходится подчиниться и покинуть бывшее поле боя.       После этого Ута объявляет Годжо бойкот.       Они пересекались из раза в раз в техникуме, на парах, когда ее наконец приобщили к лекциям, но их общение заканчивалось на лекциях. Все, точка. Девчонка всегда делала вид, что его не существует, проходила мимо с ровной спиной и опущенным взглядом. И так шли сутки за сутками.       Каждый раз он наблюдал за тем, как она проходила мимо него, цеплявшись взглядом за что угодно, но только не за него, будь то трещина на потолке, жужжащая муха, попавшая в сети паука или собственные дорогущие ботинки, подаренными им же (не техникума, нет! Для нее только лучшее). Шаг всегда становился резче, быстрее, будто его присутствие ее душило и угнетало. Раздражение копилось, а Шидзуми и не думала переставать дуться из-за той мелочи. Подумаешь, всего лишь натравил на них проклятие! Она должна быть ему благодарна, что его план не сработал и она открыла свою уникальную способность. Но вместо этого дуется и игнорирует его. Отсутствие контроля… бесило. Чертов бойкот.       Глупый, невыносимый бойкот, от которого у него кипит в жилах — она игнорировала его, а не просто избегала! Не Фушигуро, который должен был отреагировать, согласно своему характеру и поведению, а Ута, для которой он, Годжо, должен был быть щитом и вершиной! Ему, сильнейшему, не удается теперь даже контролировать ее передвижение — старейшины, будто назло, навалили на него кучу дел. Провалившийся план, обиженные Ута и Мегуми, недовольные старейшины и куча проблем заставляют его негодовать. И негодовать настолько сильно, что, при уничтожении проклятий особого уровня, он перебарщивает с использованием своей силы. Масштабы проблемы оказались превыше ожиданий.       А Уте все равно — Ута решает учиться самостоятельно, не прибегая к помощи того, кем глубоко в душе восхищалась из-за силы и богатства. И говорит об этом самому близкому в своем кругу. Теперь уже единственному, если быть точнее.       Но Мегуми, конечно, против. Самостоятельное обучение никогда хорошо не заканчивалось. В ее комнате, вечером, он ей говорит об этом спустя пару дней, когда окончательно понимает, что Ута серьезна в своих намерениях до дрожи в тонких изящных пальцах.       — Ты не захочешь кончить смертью. Себя или кого-то другого, — сурово заявлет ей Фушигуро. Ее комната на мгновенье кажется чересчур крохотной, словно не способной вместить их всех. Уту, Мегуми и их тревоги. — Я не учитель. Я первокурсник, как и ты. Многому не научу, но хотя бы чему-то…       Ута бесконечно благодарит, пока в душе мучается, метается между обидой и страхом. Стыдом. Не зная правды, Ута думает о том, что Годжо устроил то нападение лишь для того, чтобы сделать ее сильнее, открыть в ней недосягаемую раннее силу. С другой стороны… он был чересчур жесток по отношению к ней. И это заставляет заталкивать свой стыд глубоко внутрь себя.       Стыд забывается со временем.       Ута выбирается из техникума подальше от глаз Сатору. Сначала — пару раз в неделю, прикрываясь желанием развеяться и исследовать Токио, большой город, столицу. Потом ее походы становятся все чаще и чаще, практически каждый вечер. Но всегда предупреждает Мегуми коротким и почти сухим: «вернусь к отбою». Мегуми не мог ничего поделать, только угрюмо вздыхал и кивал. Пытаться остановить Уту было бестолку.       Тренируется она далеко, буквально в самом Токио, доезжая из раза в раз в город на деньги Годжо.Пусть знает. Пусть видит, как йены улетают в топку. Пусть понимает: она может всё «сама». Из мести. Все равно не придет. Он слишком занят. Он все еще… Годжо Сатору. Сильнейший и мега занятой шаман.       В какой-то степени ее поездки превращались в ритуал. От метро до парка. От высоких небоскребов до пустырей за торговыми центрами. Людей так много, что для них она тоже является частью большого театра или заднего плана в третьесортном фильме.       Она часто пробует свою технику вдалеке от всех, но все еще где-то рядом — может, в переулках, может в заброшках. Иногда с движениями рук, иногда вербально. Ее способность неконтролируемая, непонятная, никогда не работающая так, как ей хотелось бы. То вспыхнет иероглифом в воздухе, разгораясь с ее бурлящими эмоциями, то тухнет, как гниль в сточных водах. Ута тренируется всегда до тремора рук, а потом, обессиленная, тащится до ближайшей скамьи и там же плюхается, куда зад дотянется.       Так продолжались день за днем. Незаметно проходит неделя ее «тренировок». А шумный Токио превращается в единственную причину жить. Наконец-то свободно дышать.       Но с тем же появляется новое чувство.       Чувство неприятное, холодное, злое. Постоянно точечно ударяющее ей в спину. Взгляды мимо плетущихся людей становятся прилипчивыми, внимательными, не по-человечески морозящие кожу, тени — гуще и мрачнее, дрожащие будто.       В один день ей удается заключить новую сделку с проклятием. Техника возгорается не заметной для не-магов руной, а новоиспеченный раб устремляется к ней в рукав.       А потом слышит едва ли громкий хриплый смешок из густых теней. Глубокий вздох. Чужое присутствие, которого раннее не ощущала.       Токио перестает казаться безопасным.       Потому что в нем она не одна.