Глава 16. Мысли и чувства.

Эти два дня Фрида не знала покоя. Она всё думала о том, что сказала про Люциуса Малфоя, вспоминала каждое своё слово и ненавидела себя за излишнюю прямоту, проявленную так неосторожно. Никогда ещё с ней такого не было: с ранних лет мисс Гюнтер никогда честно не говорила, что думает о человеке, – даже предпочитала молчать. А в этот раз, у костра, она вдруг решительно осадила Трэверса, хотя он и не был предателем, – сказала правду, забыв о возможных последствиях. Фрида видела, что Пожиратели, сидевшие у костра, были согласны с нею, даже Беллатриса, сестра жены Малфоя, но если бы на их местах сидели те, другие, которые сейчас греют ноги у камина в роскошных особняках? «Нет, – думала Фрида. – Никогда в жизни себе больше этого не позволю! Только смотреть, молчать, – и так же, молча, добиваться своего! Люциус больше не друг Лорду, а может, и не был никогда, но нельзя, нельзя выпускать надежду, пусть даже маленькую и жалкую, из его сердца. Когда предателям что-то нужно, они становятся осторожными, покорными, и вместе с тем уязвимыми... Молчать и ждать. Всему придёт свой час, и мести – тоже...» Хотя в сердце её были сейчас только гнев и уязвлённое собственным поступком самолюбие, Фрида подумала вдруг про Уолдена, сидящего рядом. Непринуждённо лежал он головой на её коленях, весело шутил, целовал, и, как казалось, даже был ей симпатичен, но ведь он то же, что и Люциус – предатель. Тогда почему он её смог успокоить, почему доверился ей, почти незнакомой женщине, всё рассказал и даже после случившегося не изменил своего отношения? Потому, что он – лжец? Нет, Макнейр долго лгать не способен. Однажды, собрав всю волю – может быть, как это было, когда он сказал суду: «Я невиновен» – но не более. Она это видела в трактире, когда он, бледный, с дрожащими руками, пытался всех уверить в своей честности; слышала, как он сказал правду на собрании; помнила, как он ей открылся... Нет, Уолден не то же, что и Люциус. Малфой тонет в собственной трусости, а Макнейр плывёт на поверхности и в любой момент может вылезти на берег. Уолден не верил в случившееся. Он знал – всё сказанное Фридой, холодно, надменно и честно, было правдой, но не мог понять, какие чувства побудили её высказаться так дерзко и гордо. Женщина уже говорила ему о своём многолетнем презрении к Люциусу, но никогда не выражала ни его, ни какого-либо другого отношения так открыто и прямо. «Но не усталость, не досада, не гнев помешали ей молчать, хотя Трэверс и возвысил авторитет Малфоя, – вполголоса рассуждал Макнейр. – Слишком сильна для того её воля. Может быть, это случай, подобный раскрытию карт в трактире? Нет, она тогда знала, что меня возненавидят все. А Люциуса многие хотя и ненавидят, всё же боятся его влияния на Лорда и потому молчат. А такие, как Корбан, Винсент, Грегори, Теодор и я... Нет, уже не я. Значит, это что-то другое? Мы говорили об оборотнях. Может быть... – он ужаснулся собственной мысли, мотнул головой и сжал зубы. – Всё-таки это немыслимо и невозможно.» Он думал теперь уже молча, задаваясь вопросом: «Почему она меня не оттолкнула, не назвала предателем?» Макнейр полюбил Фриду со странной быстротой и не стыдился в этом признаться ей или себе, но для мисс Гюнтер любовь или дружба не могли сдержать гнева. Он думал, вспомнил Трэверса и неожиданно понял: отношение к Малфою – вот что для неё было важнее всего. Трэверс, которого Фрида не простила, сидел в тюрьме, но простил Люциуса или отнёсся к предательству, как и ко многому в его жизни, ровно; а его, Макнейра, терзало непонятное жесткое чувство, поколебавшее доверие к семье Малфоев. Правда – вот что важнее всего. Мадлен, прикрываясь от холода мантией, старалась уснуть. В голове её звучали слова Фриды: «Нет. Нет» – чётко и холодно, и голос её казался низким, и Северуса – «Мадлен, не переживайте, я не оставлю вас» – ласково и тихо, и голос его казался нежным. Она, слабая, хрупкая женщина, теперь оказалась в пучине войны, и страшно становилось от того, что её коллеги, её единственная надежда, так презирали – даже ненавидели – друг друга, хотя к ней и к Фриде все относились хорошо. Но никогда не слышала она от Фриды такой резкой правды, да и ещё сказанной так жестоко, – мисс Лавуа знала, что подруга её всегда закрытая, нелюдимая, несмотря на внешнюю приветливость, и неожиданная прямота ещё больше приводила Мадлен в ужас. Изумляло её и то, что Фриду, гордую и красноречивую, спокойным жестом остановил картёжный вор (она до сих пор считала Макнейра скорее шулером, чем Пожирателем), и мисс Гюнтер ему ничего потом не сказала – наоборот, улыбалась, делила уголок в пещере и даже позволяла при всех себя целовать. И вмиг Мадлен стало завидно до боли, что Фрида улыбается, пусть и со своей обычной сдержанностью, что, может быть, даже любит его, – они ведь могли бы друг друга любить: она – целеустремлённая, умная и изворотливая, он – хитрый, вежливый и беззаботный, – а мисс Лавуа, одинока в своей боли. И она заплакала, беззвучно, только чувствуя холодные слёзы, оставляющие на щеках мокрые дорожки. Мадлен вспомнила Северуса, своего единственного друга и самого близкого человека. «Родной мой! Как хотела бы я тебя видеть, как больно, какая тоска без тебя! Северус Снейп, ты ведь так же, кака я, несчастен, – хотя мне бы очень хотелось, чтобы ты был счастлив, – и всё же покидаешь меня, обрекая на смертную тоску душу... Я знаю, так лучше для всех, но пойми, я не могу, не могу больше» – и она заплакала ещё более горько, только что назвав Снейпа родным и несчастным, и плакала до утра. Какой одинокой чувствовала она себя тогда! Северус размышлял. С тяжёлым сердцем покинул он пещеру, чтобы снова провести ночь, и день, и, может быть, всю неделю в Хогвартсе, школе, где Снейп работал. Северус, хотя и был излишне нетерпимым и придирчивым педагогом, всего себя посвящал любимому делу – зельеварению, за что его ценили деканы, директор и министры Магии отдела Образования. Казалось бы, нужно жить и радоваться, как добродушный великан Рубеус Хагрид, с утра до ночи расчёсывающий перья гиппогрифа или как лукавый старичок-директор Альбус Дамблдор, угощающий коллег лимонными дольками, но Снейп не мог – да и никто не сумел бы стать счастливым, зная, что друзья и борцы за общее дело сейчас скрываются в лесу, в сырости, зябкой неприятной прохладе и с вечным страхом смерти. Жаль было Северусу восприимчивую, несдержанную Алекто Кэрроу и одинокую, печальную Мадлен Лавуа – и особенно жалел он француженку. Нет, не заслужила она, юная, как майская сирень, хрупкая, как китайский фарфор, нежная и внимательная, жить в глуши даже без возможности взглянуть на пестреющие цветами поля, хотя вот они, совсем рядом, – но каждый выход из пещеры на такое расстояние мог стать последним. Он восхищался силой духа Фриды, понимал даже ту боль, которая звучала в её словах, хотя в Азкабане никогда не сидел; а Мадлен вся была соткана из печали, ей не нужно было даже раскрывать розовых губ, чтобы сказать о своём горе. «Она одна, и я один. Ей больно, и мне тоже, никому не нужному презренному полукровке. Принц! Лавуа! И что с этих богатых, звучных фамилий, когда раз за разом нас, Пожирателей, отвергали, глумились, и ни одной возможности не оставляли для жизни без обмана? Ничего! Совсем ничего, кроме тоски, которая когда-нибудь источит до конца моё измученное сердце. Мне тридцать пять, но я одинок, уродлив и никем не любим...» Северус ещё с минуту сидел, подперев голову сжатыми в кулаки руками, потом достал лист, перо и начал писать рецепты колдомедицинских зелий для укрывшихся в лесу коллег.