Глава 6. Мёд.

Ноябрь, 6-е, 1935 год.

Приют имени Святого Вула.

За окном завывал ветер, где-то внизу хлопнула дверь, и всё снова стихло. Мэри спала тревожно, чутко, не в силах погрузиться в настоящий глубокий сон. Всё внутри было натянуто, как тонкая нить, готовая лопнуть в любую секунду. И она действительно лопнула, когда Том зашевелился. Не просто перевернулся на бок, не вздохнул глубже обычного — а закашлялся надсадно и болезненно. Мэри с трудом приоткрыла глаза. Том лежал, запрокинув голову, дышал слишком быстро, словно не мог надышаться. В слабом свете лампы его кожа казалась ещё бледнее, но лицо пылало лихорадочным румянцем. Губы потрескались, ресницы слиплись, и снова — тяжёлый кашель, дерущий горло, выдавливающий слёзы из уголков глаз. — Том? — она выскользнув из нагретой постели, метнувшись к нему. Он не ответил, только сипло выдохнул. Мэри не стала тратить время. Она опустила платок в воду и осторожно провела по покрытому испариной лбу. Кожа горела. Том на миг перестал хмуриться, не отстранился. — Жарко… — прохрипел он. — Сейчас, — отозвалась Мэри, уже расстёгивая пуговицы его рубашки. Свитер он стащил сам, видимо, пока она дремала. Ткань влажно липла к коже, будто вторая, невыносимо горячая оболочка. Холодный платок заскользил по обжигающей коже, и Том вздрогнул. Вода оставляла прохладные дорожки на лихорадочно пылающем теле, но облегчения не приносила. Он снова закашлялся — глубже, сдавленно, будто кашель сжимал его грудь изнутри. Мэри водила платком по лицу, плечам, шее, стараясь не дрожать. Она не умела лечить, не знала, что делать — и от этого невыносимо злилась. Она должна была быть умнее. — Больно… — выдохнул Том, облизывая сухие губы. — Я.. тоже... уйду? Как она? Его взгляд, лихорадочный, напуганный, не отпускал Мэри. Они почти не говорили о матери. — Конечно же нет, — Ее холодная ладонь легла на горячий лоб брата, — Она была ослаблена нами. Она была маленькой. А ты сильный и крепкий. — Но ты… сказала Коул… — голос его дрогнул и перешёл в новый приступ кашля. Том болезненно сморщился, будто каждый вдох отзывался в груди болью. Только когда дыхание чуть выровнялось, он снова заговорил: — Ты помнишь её? Она застыла, пальцы сжались на мокрой ткани. Знала, что Том вернется к этому вопросу, но не думала, что сейчас. Мэри молча смочила платок в холодной воде и приложила к его лбу. Том прикрыл глаза и шумно вдохнул, а она поднялась с пола и села рядом. Койка была узкой, но он лежал, прижавшись к скомканному у стены одеялу, и ей хватило места, чтобы облокотиться на изголовье. Мэри провела ладонью по его влажным макушке, запутавшись пальцами в слипшихся тёмных волосах. — Она была хрупкой и юной, — осторожные слова слова срывались с губ, — Если бы нас было не двое… если бы мы не были… особенными… быть может, она и выжила. Но это была ложь. Мэри знала: Меропа бы не справилась. Том слушал молча, склоняя голову к гладящим пальцам. — Мама назвала тебя первым, — мягко продолжила Мэри, перебирая его влажные тёмные кудри. — Она выбрала имя заранее, будто знала, что это будешь ты. Ей было плохо, но она целовала тебя в лоб… и любовалась. Том едва уловимо сжал одеяло в пальцах. — А… ты? — спросил он хрипло, едва слышно. — Она меня не ждала, — прошептала Мэри, хватая ускользающие обрывки воспоминаний. — Мама дала мне первое пришедшее на ум имя, а потом назвала своё. Миссис Фэрк запуталась и записала оба… Том выдохнул что-то похожее на смешок. — Она… не была… как мы? — Думаю, была. — …но тогда… выжила бы, нет? Мэри на миг задержала дыхание, вглядываясь в тени, которые пламя лампы метало по стенам. Откуда ей знать? Как работает их сила? Что было с силой Меропы? И что сделала с ней они, тянули ли ее жизнь, находясь у нее под сердцем? — Я не знаю, Том, — призналась она наконец. — Но тебе ведь тяжело даётся использование силы, верно? А теперь представь… что у неё были мы. Мне кажется… ребёнок забирает из тела многое. А мы с тобой — здоровые, крепкие. Она помедлила, пригладила его тёмные волосы. А потом склонилась и поцеловала горячий лоб. — Говорят, женщины могут отдавать всю себя детям, — прошептала Мэри. — Вот и она… отдала. Том зажмурился и долго молчал. — Глупо, — наконец, сдавленно пробормотал он. — Она бы с тобой не согласилась, — хмыкнула Мэри, — она тебя любила. Том не ответил. В полумраке приоткрывшиеся глаза блестели — то ли от жара, то ли от усталости. Он крепче сжал пальцы на одеяле, шаря глазами по ее лицу. А потом резко закашлялся. Тело его дёрнулось, сжалось, и Мэри, не думая, склонилась ближе, придерживая его за плечо. Кашель рвался из груди, хриплый, будто что-то царапало горло изнутри. Она не хотела видеть его мучений. — Тише, — Мэри крепче прижала к его лбу холодный платок. — Дыши ровно… Я здесь. Том всё ещё задыхался, хватая ртом воздух, наполняя Мэри ощущением беспомощности. Но постепенно судорожные вдохи стихли. Он замер, тяжело дыша, и прикрыл глаза. Мэри осторожно убрала влажные пряди со лба. — Я бы хотел помнить, — вдруг выдохнул он, не открывая глаз. — Что? — Её. Мэри прикусила губу. — Я расскажу тебе, — тихо пообещала она. — Всё, что помню. Том не ответил. Наступившее утро должно было принести облегчение, но не принесло. Том забылся сном, а Мэри чувствовала себя совершенно разбитой: он едва поклевал вчера ужин, она заставила его испить всю липу до показавшего дно чайника, и до самого утра обтирала быстро высыхающую горячую кожу. На какое-то время даже задремала рядом, и Том то прижимался в ознобе, то разворачивался из одеяла, и все начиналось по новой. Когда забрезжил поздний осенний рассвет, она заставила себя подняться из кровати. Сменила одеяла — то, что было у Тома, казалось влажным, и Мэри отдала ему свое. Сонное отупение туманило мысли, а предстояло столько дел. Мэри была уверена это — не простуда. Так что предстоит убедить позвать врача, найти мох, заварить липу. Взгляд упал на сухие веночки, надетые на изголовье ее кровати. Только повешенные, они вкусно пахли травами, а сейчас просто остались, осыпающиеся, помятые от переноса кровати… Ромашка! Мэри подскочила, перебирая сухие стебельки — одуванчики, двукисточники, сморщенные вьюнки, все не то. Отыскался, наконец, и венок из ромашек и какой-то желтой травы. Высохшие сплетеные цветы погловно выглядели бурыми и блеклыми, но ромашку отыскать удалось. Она безжалостно общипала головки растений, бережно придерживая сухие лепесточки. И как это заваривать? С сердцевинкой? С стеблями? Только лепестки? Марта, должно быть, знала.

***

Мистер Кортни привык к размеренному течению жизни в приюте святого Вула. Тихий, аккуратный, он давно смирился со своей новой работой. Здесь платили не так, как на фабрике, но Берта Коул следила за порядком, умела правильно распределять деньги и ценила труд. А главное — именно она убедила миссис Фэрк взять его, когда он остался без работы и без жены, с больной спиной и без шанса найти достойный заработок. Берту он уважал. В отличие от большинства, она умела вести дела, и хоть сама детей не имела — уж он-то понимал, почему образованная женщина так рьяно работала в приюте — к воспитанникам относилась, как строжайшая домоправительница. Но вот что не укладывалось у него в голове — так это её отношение к близнецам, недавно потряхнувшим размеренную жизнь в приюте. Мистер Кортни был мужчиной рассудительным. Он видел, что Берта — истинно верующая женщина, которая никогда не скажет плохого слова о детях, а тем более не допустит, чтобы её вера поколебалась. Бывали в приюте и сложные отроки, и девицы, скрывающие шеи и запястья, но на такое приходилось закрывать глаза: каждый выживал, как мог, а у приюта, существующего на скромные пожертвования благодетелей и ежегодное пособие от управления короны, не было возможностей пристроить воспитанников или дать им достойную жизнь. Берта это хорошо понимала, предоставляя уже подросшим ночлег, обогрев и стол, занятия по чистописанию, числосложению и богословию, и смотря сквозь пальцы, как некоторые юноши светят разбитыми лицами, а девочки застирывают белье. Но стоило разговору зайти о Томе и Мэри, как в её взгляде появлялось нечто… боязливое. Она о чем-то недоговаривала. Даже когда они, бывало, пропускали стаканчик-другой джина на кухне поздним вечером, прежде чем она отправлялась домой к мистеру Коулу, говорить о Реддлах она отказывалась. Сегодня, однако, его мысли всё время возвращались не к Берте, а к тому, что он слишком часто натыкался на одного из этих близнецов. Вот уж странное решение, отделить этих двоих от остальных, но миссис Коул он возражать и не думал: мало что смыслил в детях, особенно, сбившихся в стайки. Раз она сказала, что так будет лучше — так тому и быть. Заодно и остальных не перезаражают. Мэри ему было немного жаль — растерянная, взволнованно глядящая на близнеца, крепко стоящая пред миссис Коул — та умела быть строгой, когда нужно, — девочка чем-то напомнила ему Юдит. Дай Господь сестре и дальше хорошую жизнь с мужем и двумя пострелятами. Первый раз за сегодня он увидел Мэри во дворе, когда направлялся за инструментами в сарай. Она стояла в тонком приютском пальтишке и что-то разглядывала на старой стене сарая. — И что ты тут забыла? — буркнул он, прислонившись к косяку двери. — Мох, — отозвалась Мэри, даже не оборачиваясь. Разве мхом можно лечить простуду? Мистер Кортни взял с полки садовую лопатку и протянул ей. — Будет легче, чем ногтями ковырять. Девочка молча взяла инструмент, прищурившись, смотря на него. Прям подозрительно, точно вставший на дыбы зверек. Но гадать, что в мыслях у ребенка мистер Кортни не стал — предстояло править ограду, обвалившуюся по осени. Приютские дети зачастую были диковатыми, славились дурными наклонностями. Все же трех воспитательниц, да слегшей миссис Фэрк, не хватало на то, чтобы привить им что-то, помимо дисциплины. Второй раз он наткнулся на Мэри на кухне, занося мешок с зерном и корзину овощей с рынка. Назревал спор. — Врача нужно звать! — настаивала Мэри, глядя прямо на Марту. — Мэри, если на каждую простуду мистера Стивенса звать, приют совсем по миру пойдет, — Марта уперлась руками в бока, жалобно поглядывая на вошедшую вслед за ним миссис Коул. — Он сильный мальчишка, переболеет и забудет. — Он горит! — Марта права, Мэри, — отрезала миссис Коул. Мистер Кортни молча поставил мешки на пол, а корзинку с продуктами на стол — у Марты на кухне, несмотря на добрый нрав, все было строго. Хотел уйти, но вдруг увидел, как Мэри медленно сжала пальцы в кулаки. — Если бы он был вашим сыном, вы бы уже послали за врачом, — тихо сказала она. Миссис Коул отвела взгляд. Кортни вздохнул. Он не любил вмешиваться в женские споры, но девчонка была права. Если бы речь шла о ребёнке из хорошей семьи, никто бы не стал ждать, пока господь соизволит явить своё решение. — Я схожу за доктором, — бросил он и вышел, не слушая возражений. Когда мистер Стивенс закончил свои дела в госпитале, он собрал чемоданчик и тяжело потопал вслед за ним. Путь на второй этаж приюта раздобревшему доктору дался непросто. Усатый старик выслушал жалобы и осмотрел мальчишку. Залез ему в рот, пощупал лоб, достал серебристую трубку с плоским наконечником и прижал к груди, заставив Тома скривиться. Замер, слушая затрудненное дыхание и хрипы. Мэри вертелась рядом, то хватаясь за платок, которым обтирала лицо брата, то поглядывала на врача, жалобно и выжидательно. — Bronchitis, — с сожалением констатировал мистер Стивенс, вынув из ушей серебристые загогулины и осторожно убрав инструмент в чемоданчик, — Его легкие поражены, оттуда и кашель, и жар. Вы говорите, мальчик упал в реку? — А потом его на ночь заперли в подвале! — выпалила Мэри, сжимая несчастный платок так, что он чуть ли не затрещал. Доктор метнул неодобрительный взгляд на миссис Коул, а затем похвалил Мэри: и за таз с чистой водой, и за чайник, и горстку каких-то сушеных листиков на чистом носовом платке: строго наказав поить и кормить брата, предложив добавлять в горячее питье ложку меда или давать рассасывать — то было хорошим средством от кашля. Мистер Кортни же приметил другое: вокруг белой рамы окна торчал мох. Он против воли улыбнулся в усы, догадавшись, зачем деятельная девочка сегодня ковырялась у сарая. Тяжело поднявшись с хлипкого стула, доктор Стивенс покинул комнату. Уже в коридоре он обратил взгляд на миссис Коул. Берта поджимала губы, лицо ее было бледным. Мистер Кортни подумал, что какая бы кошка не пробежала между ней и этими несчастными детьми, сейчас женщина сожалела. — Только Господь может помочь дитя, — сочувствующе сказал доктор Стивенс, — Я помню эту девочку, Берта, вы тогда уже пристально наблюдали за ней. Кто ж знал, что ее брат уйдет первым — такой крепкий малыш был… — он сделал короткий жест рукой в сторону директрисы, отвергая протянутые пару фунтов, — Оставьте, Берта, вы мне ничего не должны. Сегодня я не помог никому. Мистер Кортни расслышал тихий скрип двери. Он обернулся: в проеме бледнело лицо Мэри. Она еще миг стояла, кусая губы, невидящим взглядом посмотрела на мистера Кортни, а потом захлопнула дверь. На душе стало тяжело: он вспомнил, как переживал о своей Юдит, узнав, что последние роды были тяжелыми, и что та не может подняться с кровати. Каково было сироте смириться, что ее брат погибнет? В третий раз за этот долгий день мистер Кортни наткнулся на черную макушку в лавке бакалейщика. Детей ее лет едва ли выпускали из приюта, тем более одних. Он поставил на место банку тушенки и принялся поглядывать поверх высоких шкафов за фигуркой в сером пальтишке. Та замерла у стойки с джемом, крекерами и медом, достала что-то из кармана — слух уловил тихий звон, — а потом уставилась на крупно написанный ценник. Следующее действие он скорее предугадал — она позыркала по сторонам, не заметив притаившегося мистера Кортни, — и маленькая рука быстро метнулась за банкой меда, и столь же быстро сунула ту за пазуху. Мэри скользнула к следующему ряду, придирчиво оглядывая продукты, а потом выбрала дешевый леденец, и вынула из кармана монетки. Пять пенсов — мелкие деньги он рассмотрел, уже выйдя из-за шкафа и приблизившись. — Мэри, — окликнул мистер Кортни. Девочка дернулась, резко сжала кулачок и обернулась. В ее испуганных глазах на мгновение отразился страх, а потом личико преобразилось. — Доброго вечера, мистер Кортни, — она мило улыбнулась, — Я совсем забыла поблагодарить вас утром: я хотела набрать мха, чтобы забить щели в окне… — Мэри, — повторил он, а потом присел, так, что она могла не задирать голову. Он протянул ладонь: — Дай сюда, что ты собиралась украсть. Чистые детские глаза удивленно хлопнули. На упрямом хорошеньком лице отразилась обида. Мэри сунула руки в карманы, а потом вывернула их. На пол упала булавка, и зазвенела, поскакав под шкаф. — Я не воровка, сэр, — пролепетала девочка, и если бы он не видел, как худая ручка сунула под пальто банку, он бы поверил. В чем-то сейчас он понимал Берту сейчас: как может столь юное дитя врать с таким чистым лицом? Он вздохнул. Потом осторожно положил ладонь на ее плечо, провел по рукаву и ткнул в подмышку. Палец должен был продавить шерсть, но уперся в твердую банку. — Это не твое, — сказал мистер Кортни, — Достань. Мэри сжала зубы, засопела маленьким носом и расстегнула пальто, доставая банку. Теплое стекло оказалось на его протянутой ладони, и он поднялся, крепко ухватив девочку за запястье. — Нет! За лавкой мистер Дерри позевывал, читая сегодняшний выпуск газеты. Он отложил ее, заслышав шаги, а потом его взгляд с любопытством прошелся по упирающейся Мэри и мистеру Кортни. — Одна из ваших, Джон? — безошибочно угадал лавочник, заприметив старые сапожки и серое пальто Мэри. — У девочки брат свалился в реку и захворал, — мистер Кортни выставил на потертый прилавок банку мёда, — Отпустите за пять пенсов? Лавочник глянул на испуганную, замершую Мэри, что оттягивала свою руку и упиралась обеими ножками в пол. Осознав, что все еще держит девочку за запястье, мистер Кортни разжал ладонь, и та прижала руки к себе, уставившись на лавочника. — Почему бы и нет, — мистер Дерри пожал плечами и протянув руку за платой. Кулачок Мэри разжался над ней, высыпая пять пенсов, и мужчина сунул их в кассу, не пересчитывая. Он кивнул работнику приюта и вновь взялся за газету. Мэри резко схватила банку с медом, прижала к груди, и мистер Кортни подтолкнул ее к выходу. Колокольчик прозвенел за ними, хлопнула дверь за спиной. Пронзительный ветер бросил горсть мороси в лицо, заставляя вжать голову в плечи и зашагать к приюту. Сумерки давно накрыли улицу, и стоило поспешить: ужин пропустить не хотелось. — Почему, сэр? — раздалось в спину. Мистер Кортни обернулся. Мэри не сделала ни шагу. Она стояла, впившись в него взглядом, пальцы сжались до бела на баночке мёда. — Не все проблемы нужно решать самой, девочка, — он сунул руки в карманы брюк, — Порой, нужно просто попросить взрослых. Мэри серьезно кивнула. А потом нагнала его, и, спрятавшись за спутанными волосами, пошла рядом.

***

Доктору Стивенсу Мэри не поверила. Будь на месте Тома любой другой мальчишка: Дэнни, Эрик, тупица Билли, — она бы покивала, мол, на все «воля Господа». Но это был Том. Том, который просто не мог так глупо — из-за какой-то реки, какой-то простуды — ослабеть и сдаться. Потому что это же был Том — ему ещё стращать весь приют, вызывать мурашки у рыжебородых стариков, собирать компанию последователей и шипеть с самой большой в Британии змеёй. Разве могло это случиться с ним? Мэри уговаривала себя, чтобы отвлечься. Чтобы стрясти с себя любое волнение, как стряхивала все эти восемь лет, чтобы голова вновь была чистой, а гнев не заставлял дрожать руки. Ей хотелось ударить Тома, чтобы он перестал так лежать, так хрипеть, выглядеть таким слабым, будто слова доктора могли оказаться правдой. Она вновь растолкала его, вновь попыталась накормить, мучила его слух позвякиванием ложки о кружку, пока размешивала мёд и вливала в него, едва заставив полусесть на кровати. Злость поглощала ее: все не должно быть так. Он все еще пылал, ничего не помогало, сколько не пои его, не охлаждай, и черт подери, она устала. Больше всего ей хотелось закрыть глаза, как Том, и проспать всю ночь, чтобы она проснулась и утром все стало как обычно. Но «обычно» не случится, если жар выжжет его разум. Он не имел права быть таким опрометчивым, спешить, да им вообще не сдался ни этот приют, ни эта чертова комната! Её сердце колотилось, как в те секунды, когда кто-то вот-вот поймает тебя за руку в воровстве. Только теперь она ничего не крала — теперь воровали у неё. — Ты… не имеешь права, — прорычала она, сжав кулаки так, что ногти врезались в ладони, глядя в бледное, точно осунувшееся лицо. Он вновь провалился в сон, выныривая лишь от кашля, водил глазами вокруг и вновь их закрывал. — Ты что, решил просто лечь и… всё? — Мэри прикусила губу, и сама не понимая, зачем она это все несёт, — Ты не можешь меня здесь бросить, Том. Пальцы обожгло холодной водой, и рука начала уже привычное дело, скользя мокрой тканью по пылающей коже. Ей богу, она не должна была к этому привыкать. Она вообще не должна быть здесь. Ее вообще не должно существовать, и не будь ее — это мелкое чудовище спланировало бы все куда лучше. Рука дрогнула, стирая испарину. Лоб Тома пылал. Пальцы Мэри вновь сжались, ткань в руке натянулась от напряжения. Ответственность, язвительно шептало что-то изнутри. Последствия. Скопившийся ком лопнул, прилетев лишь по ней, и вся эта смесь утащила ее в водоворот, где не найти баланса, а ведь она пыталась. О, как она сейчас ненавидела это пыльное, бедное, убогое место — начиная от обессиленного провокатора, глупых озверевших детишек, заканчивая озлобленной старой сукой. Этот приют достоин того, чтобы быть сожженным до пепелища. Она вновь склонилась над братом, вглядываясь, цепляясь за плечи, не признаваясь себе, чем вызвана эта усталая ярость. — Я вытащу нас отсюда, — сквозь зубы прошипела Мэри, ощущая биение внутри. О, это было не сердце — то давно уже исколотило клетку ее тщедушных ребер, — то был их общий, животрепещущий, так ценимый Томом дар. Пусть она не знает, как работает их сила — чёрт с ней. Пусть никто не знает. Но внутри, под костями, там, где всегда теплело от радости или злости, теперь что-то будто выжигало плоть. Тепло нарастало, наполняя её, давя изнутри, будто в грудной клетке зажгли свечу, и та начала плавить кости. Она ощущала, как ускоряется пульс. Щеки вспыхнули жаром, и тело заныло, как после бега — только бега не было, а слабость уже была. Колени затряслись, дыхание стало рваным, и она вдруг осознала — жар истекает из нее. Как будто из нее что-то рвется, и этого так много, что вены не могут вместить, а вцепившиеся в него пальцы выплеснуть — и потому сердце стучит набатом, больно и часто. — Ну же, — прошептала она уже почти беззвучно, склонившись над ним, — Вернись. Вернись, Том. Скажи, что я противная. Скажи, что я не так вытираю тебе лоб. Скажи, что тебе нужны другие носки. А внутри было только это бешеное пульсирующее «дай, дай, дай» — вторящее пульсу. Воздух затрещал от напряжения, за спиной похолодело, и вместе с этим — будто ее ударило током, руки приросли к его плечам. Она не смогла бы отцепить их, даже если б хотела. И вдруг пузырь внутри лопнул, до звона в ушах, точно прорвало плотину. Сила полилась из нее по рукам, утекала в худые плечи, точно внутри Тома был бездонный черный колодец. В голове взорвался фейерверк, в глазах потемнело, она зажмурилась от резкой и сильной боли. Та лопнула прямо во лбу, и из носа хлынула соленая кровь, заливая рот, подбородок, шею. Ее повело, она осела на бок, ударившись головой об изголовье, и часто захватала ртом воздух. Руки разжались, бессильно отпустив плечи, Мэри смутно смотрела на профиль брата и желала, просила, чтобы что-то произошло. Том не проснулся. Последнее, что она видела, прежде ее веки закрылись, как он судорожно делает вдох.