2. Истерика

      — Я вижу, что с тобой что-то не так, — сказал он как-то ей за ужином. — Вроде не больна, никто тебя не обижал, никто даже не говорил, чтобы обидеть, писем не присылали. Что с тобой, душа моя?       — Твоя, — только тихо вздохнула Альдона, все так же не прикоснувшись к еде.       — Улыбнись. У меня на сердце не спокойно, думая, что с тобой что-то не так.       И она улыбается. Однако не так, как улыбается другому. Она вообще никогда не улыбается. Улыбка — редкость. Редкость, которая ей противна.       Кажется, будто сейчас разревется, смотря на этого человека. Сколько ему осталось? День? Месяц? Год? А может два? Это ужасно обидно. Противная ее природа.       — Нет, — вдруг отводит он от неё взгляд обратно в тарелку, — не улыбайся. Это не улыбка. И если не ешь, то лучше иди.       — Я тебе противна?       — Напротив. Я очень люблю тебя.       — Лучше бы я была тебе противна… — Альдона поднялась из-за стола и ушла в комнату.       Все вокруг нее здесь серо. Серые стены, серые стулья, серые простыни и подушки. Темные двери, темные потолки. Пол для нее здесь грязный, хотя его моют чуть ли не каждый день. Окна, которые протирают, тоже противно мутные. Она не видит за стеклом улицу, не видит город — ничего не видит. А другие все видят. И рады этому.       Солнце ее уже давно не греет. От ветра ей тоже ни жарко, ни холодно. Облака в небе не кажутся чем-то завораживающим, а само небо давно посерело. Оно бледное. Оно не такое. Все вокруг не такое, как раньше. Люди для нее превратились каждый в ходячий труп. Все они умрут, умирают, ждут этого. А она? Она ждёт? Чего ей ждать! Господи, какая шутка… Конечно же…       — Не плачь. Это всё лишнее, плакать не стоит, — стоит с ней рядом Адам. И при чем так стоит, что она никогда этого не понимает. Точно ли он стоит? Они оба до ужаса похожи. Это неправильно. Она боится обратиться не по имени.       А он стоит, смотрит, может быть, переживает даже. Хочет обнять её, но не может. Прикоснуться не может к ней: вырывается из рук, дергается от любых прикосновений. Она всегда просила, чтобы её не трогали, не успокаивали. А он так не мог. Ему было до боли тяжело смотреть на её слезы.       — Я желаю тебе счастья, Досечка, — пытался он всегда скрыть ее от чужих глаз в такие минуты. — Почему же ты плачешь? Расскажи мне, я прошу тебя.       — Это все не важно, — хваталась она за голову или закрывала лицо руками. — Это не важно…       — Важно, дорогая моя, важно, потому что это не хорошо… — еле прикоснулся он к чужим волосам, погладил их и убрал руки. Не хорошо, что она каждый раз плакала и изводила себя истериками. Это было до того ненормально, что он хотел обращаться к врачам. Однако все говорили одно: «Несчастная женщина».       «Несчастная, теперь ещё и замужняя женщина. Девочка. Какая там женщина. Шестнадцать лет, скоро семнадцать», — так ее описывал её друг, когда приезжал к ним на свадьбу.       — Я понимаю, ты не любишь меня. У тебя свои причины не любить. Но как мне быть, когда я живу с тобой под одной крышей, сплю в одной кровати и ем за одним столом?       — Никак, — испуганным шепотом отвечала Альдона, лежа у него головой на коленях. Он молча гладил её по волосам, по плечам. Такую холодную, такую уставшую. Она изменилась. Со дня свадьбы прошло года четыре. И все четыре года она плачет, молится Богу, чтобы муж разлюбил её. «Дурная женщина», — скажут одни, и заботливой назовут другие.       В день свадьбы она была другая. Она не была счастлива, но не была ещё настолько угнетена и истощена собственными слезами. И день тот оба помнили разным.       Альдона помнила его не столько моментом, когда она идёт по костёлу, рядом с мужем стоит на коленях перед алтарем, принимает какие-то лицемерные поздравления от его родственников и друзей, сколько моментами, как она к этому готовилась. Сколько новых лиц, мест видела.       Как лишилась родни. И оттого слушала этот тёмный приговор, который обозвали завещанием. Немодная это была вещь, однако необходимая, вершившая её судьбу. Продали, как вещь. Без копейки выкинули на улицу, отдали незнакомым людям.       Однако это казалось ей совершенно не страшным. Она просто была обескуражена случившимся, не больше. Её моментально забрали знакомые, а подготовка к свадьбе стала просто целью на ближайшие дни.       Ей запомнилось, как она сидела перед свадьбой в новом платье. Сидела, и её заплетали.       — Ты такая красивая, — ни раз слышит за весь день от него.       А она тоже считает, что выглядит лучше, чем обычно, но совсем не рада.       — Хотя бы один раз за жизнь можно, — сказала Альдона и немного повернула голову. За спиной раздалось какое-то тихое шипение.       Заплетать должна подружка невесты, а у нее друг. И она ему и поплакать может, и сказать, что что-то не так. И он все так же будет смотреть на нее влюбленными глазами. Такими неправильно-влюбленными. Так не должно быть, а он все равно её любит.       — Я ж не говорю сейчас, я в общем, что ты красивая. Понимаешь? Всегда красивая, — он заканчивает свою работу и отходит в сторону, пока невеста любуется результатом. Так по-детски она смотрит на причёску, осторожно дотрагиваясь руками, почти не дышит.       Такое минутное, временное счастье, которое она не ощущала со дня, как её оставили. Оставила очень любящая её женщина, почти мать родная. Она очень любила заплетать свою Досю. И Дося любила, когда её заплетали.       — Я очень рад за тебя, — говорит он, прерывая тишину.       — Хотя бы себе не ври, пожалуйста, — поворачивается к нему Альдона и поднимается со стула.       — Честно, рад, — он не смотрит на нее, что-то высматривает на полу. На него нельзя смотреть без улыбки. Она подходит и пытается заглянуть ему в глаза, а он отворачивается.       Ее это веселит. Ее просто забавит то, что он постоянно смущается в ее присутствии, рядом с ней это совершенно другой человек. Она улыбается ему. Осторожно берет в ладони чужое лицо и притягивает к себе, целует.       — Если ты потом сразу же уедешь, то я обижусь на тебя, понял? — улыбается она и хлопает длинными ресницами.       Он сразу же смотрит на нее. Такие удивлённые напуганные синие глаза. Она целует его в щеку, смеётся и отходит в сторону.       — Неверная ты жена будешь.       Звучит это абсолютно неприятно. Упрек что ли. Он любит ее всем сердцем, отдает в чужие руки, понимая, что обнимет он её не скоро, поцелует может вообще больше никогда. Отдает, понимая, что это больше не свободная девушка, чужая ему, проданная, обречённая. Что детство её закончилось именно таким кошмарным образом.       — Да и не вечная, — пожимает плечами Альдона. — Меня буквально продали на эту свадьбу. Мне уже ничего не страшно. Здесь я не Ошман Альдона, город Ошмяны. Здесь я — Альдона, дочь купца. Да и не проживёт мой жених долго. Он болен и умрет совсем скоро.       Она говорила это так спокойно, без эмоций. Будто это совсем обычно.       — А разве он не болен тобой?       — Он даже думать об этом не может. Он просто болен. Не любит он меня совсем.       — Какой смысл тогда от всего этого…       — Причуда смертных, — вздохнула она и посмотрела на него. — Тебе ни разу не говорили, что любят тебя? Не поверю.       И она улыбается. Улыбается так только ему. По-настоящему. Искренне и радостно, счастливо. А в глазах её наворачиваются слезы.       Верила ли она в свои слова? Нет. А он верил в это? Конечно же, тоже нет. Они оба понимали, что все это просто надо пережить. Пережить этот день, пережить несколько лет, пока все эти люди сами идут по пути к смерти.       А он все так же стоит и смотрит на нее. Грустно и с сочувствуем. Он не понимает, почему она смеётся, почему улыбается, почему пытается делать вид, что так счастлива. Стоит и смотрит на него, так нагло лжёт всем своим видом, но при этом ничего не хочет: никуда идти, никакой свадьбы, никаких людей рядом.       — Улыбнись, я прошу тебя… — просит она шёпотом. С длинных ресниц на пол падают слезы.       — Прости меня, — только обнял он ее. — Прости, дорогая. Хочешь — плачь, хочешь — молчи. Но прости меня. Просто пойми и прости…