3. Пятно у стены

      — Сегодня я наблюдал, как среди снега распустилась яблоня, — пронеслось в тишине.       — Звучит как какой-то бред, — ответила Альдона без особого интереса, сонно и тихо, лежа к нему спиной.       — Нет, это совершенно правда, — Адам взглянул на нее и присел. Несколько довольно долгих секунд он сидел абсолютно молча, смотрел в мрак комнаты, о чем-то задумался и вздохнул. Альдона не сразу повернулась: сначала плечом, потом взглянула и присела.       — Что не так? — спросила она.       — Всё не так. Я не могу понять, чего тебе не хватает в жизни. Почему ты теперь такая? Почему ты стала холодной, печальной? Почему слезы на пустом месте? — посмотрел на нее Адам, пытаясь найти ответ на вопрос.       — Господи, Адам, — тяжело вздохнула Альдона, протерла лицо руками и посмотрела на потолок.       Он ей не доверял. Прошло довольно много времени с момента свадьбы, но не настолько много, чтобы человек кардинально изменился. Он уже не верил в её байки, в её наглые сказки, что ей нельзя его любить. А она просто устала объяснять.       — Ложись спать, — попросила Альдона.       — У тебя кто-то есть? Ходишь к кому-то?       — Нет, не хожу. К кому я могу ходить в четырёх стенах?       — Значит ходят к тебе! — он взял её за локоть и встретился с просто уставшим взглядом.       Ей надоело слушать его догадки, его подозрения. Он подходил так даже днем. Спрашивал в чужом присутствии. Стыдил при всех. А ей что? Ей ничего… Переживет… А он перерастет это.       — Я сегодня посплю одна, — спустила ноги на пол Аля и пошла к дверям. Ее снова схватили за локоть. Она стоит молча.       — Сбегаешь!       — Ах если бы…       — Тебе просто стыдно сказать мне правду, — сказал Адам. В глазах его была обида, злость мелькала. Глаза бегали по спокойному, расстроено-уставшему лицу девушки. Он не хотел верить, что она не лжёт. Иначе эта правда походит на сказку.       — Ты хочешь ударить меня, — рассматривала его Альдона и сделала подобный вывод. — Бей. Утром я встану такой же. Тебе было мало?       Он отпустил её и судорожно вытер ладонь о собственный рукав. Нет, ему никогда больше не будет мало такого зрелища. Никому в этом доме не будет этого мало. Никто не захочет видеть это снова.       Альдона предупреждала его с самого начала, что ей не сильно страшно физическое насилие. Она не такая, как простые девушки. На ней синяки заживают за несколько минут. Рай садиста. А он таким не был.       Он просто месяца три назад немного поссорился с ней. Вышел из себя и посмел поднять руку. Есть люди, которые бьют один раз — и наповал. Или бьют — и останавливаются. Он был из вторых, но в тот момент это получилось случайно. Он был слишком зол на нее. Она была неправильная! Она ушла без разрешения. Думала, что ей все позволено. Она сама нарвалась на него. Сама нарвалась и получила по праву. По праву по лицу… Кулаками… Под конец ногами…       Казалось, вот он, ужасный конец его репутации, его брака с этой девчонкой, девушкой. У неё было разбито лицо, была чуть ли не вся синяя. «Да, так бывает», — думал он, рассматривая бордовые и красные пятна, расплывающиеся по ткани чужого платья. Он даже не жалел об этом. Она все равно не нравилась его родне. Думал, что, возможно, даже лучше, что она просто умерла от его рук.       Девушка-служанка в ужасе и в слезах наблюдала за происходящим из другого конца комнаты, а потом её попросили разобраться с грязью на полу. Адам обвел её взглядом и пошёл мыть руки. А эта бедная девушка через страх и отвращение подходила к телу бывшей панны, осматривала масштаб трагедии, глотала собственные слезы ужаса, протирала пол и после просто не вынесла всей этой кровавой картины, сбежав вниз по лестнице с громким криком.       На крик сбежался весь дом. Все, кто в тот день что-либо делали здесь, сбежались к лестнице. Девушка белела от страха, глаза её бегали от одного человека к другому, останавливались на Адаме. Он вытирал помытые руки, неодобрительно смотрел в сторону служанки и не понимал этого всего.       — Так сложно просто сделать, что я сказал, — шипел он и решил подняться наверх, но остановился на второй ступени, подняв голову к пролету лестницы.       — Что ты, дорогой. Не сложно, — тихо сказала Альдона, смотря на него сверху.       Его в тот момент пошатнуло. И физически, и морально, и психически. Живой труп увидеть, действительно. А она стояла, смотрела на него в этом полумраке лестницы, ждала, когда он подойдёт.       Уважение к этому человеку у нее пропало напрочь в тот же день. А он больше ни разу не поднимал на нее руку. Боялся, не смел и даже не думал о том. Он даже не понимал, как она все ещё спит с ним рядом.       Альдона обвела его взглядом и вышла из комнаты. Наступила легкая тишина, свойственная ночному лесу: что-то трещит, что-то шуршит, что-то ходит, но еле-еле слышно. Адам молча сел обратно на кровать и взгляд его упал к стене напротив. Пол в этой комнате всегда был и будет грязным, сколько не три его. И очень тяжело объяснять некоторым людям, которые добираются до этой комнаты, что это за темные пятна на полу у стенки. Не скажет же он, что здесь труп ходил. При чем ещё родной жены.       Зато теперь, спустя три года после этого всего он дорожит ей чуть больше. Чуть больше любит, ценит и никогда больше не оскорбит, не унизит, не спросит лишнего. И не потому что она может его задушить ночью, и все будет в порядке, а потому что понял, что любит ее. И что, возможно, ласка и внимание сделают из неё совершенно другого человека. И сделали, конечно. А может и делать ничего не надо было. На нее и так морально давит вся эта ситуация в доме.       «И не противно тебе… Как быстро всё забывается», — думала Альдона, пока он аккуратно целовал её плечи, обнимал за талию сзади.       А она не чувствует и не находит в этом чего-то ласкового или нежного. Чего-то приятного или любящего. Она считает себя прихотью. Чужое развлечения. Товар. Поэтому от неё никогда нет ответа. Адам, конечно, давно понял, что от неё ему ничего не светит, но старался не сильно думать об этом.       — Я наблюдал, как яблоня зацвела посреди снега.       — Ясно, — сказала Альдона и отошла от него в сторону.       — Ты тоже цветешь среди снега.       — Скорее среди пепла, — она садится за стол и задумывается.       Все это нежность. Неясная, глупая, никому не нужная нежность. Она не видит в этом искренность. Больше, наверное, не видит. В ней все эти прикосновения не вызывают никаких чувств. И это нормально для ее природы, но ведь это не повод, чтобы он пытался как-то это изменить?       Неожиданно перед глазами всплывает один далёкий вечер. С одной стороны смехотворный, с другой — постыдный. Как-то с ним подругому никогда не было. Литовенас был стабильно-непредсказуем. Оттого всё всегда было неожиданно для нее самой, хотя удивить её было очень трудно.       А ему так страшно поднять глаза на нее. Никогда он ничего не боялся так сильно, как увидеть её холодный осуждающий взгляд. Был готов к любым словам. Стоит на коленях, держится за её юбку.       — Люблю тебя, — повторял он. — Умру за тебя.       — Уходите.       — Не прогоняй меня, — сильнее он охватил её ноги. Она пошатнулась, но удержалась. Она осуждала его, бранила, кричала, шипела, молчала, но внутри ей было до ужаса неловко за все, за всех. Казалось, что у стен есть глаза и уши.       — Я люблю тебя, никого более, — он посмотрел на нее. В его глазах читался собственный стыд, осуждение, которые меркли на фоне влюблённости. Девушка молчала и была непреклонна.       — Альдона… — прошептал он и опустил голову.       — Тебе пойдёт шестая сотня, — вздохнула она и попыталась вырваться.       — Но душой я молод, — перебил он. — Особенно сейчас, особенно рядом с тобой.       — Меня отдадут замуж, пустите! — она вырвалась и отскочила от него к стульями. Наблюдая, как он поднялся на ноги, она загородила себя предметом мебели. Новогрудок только наблюдал за этим. Она вся дрожала и боялась, но пыталась стоять ровно и спокойно. Она будто видела его впервые и боялась. Он шагнул к ней — она метнулась к стене.       — Я закричу, не трогайте меня, — со слезами уже заговорила она.       Она всего лишь девочка, а ему и правда пойдет шестая сотня. У неё многое впереди. Он в ее жизни совсем никто. Так, мельком появляется. С чего он взял, что может быть рядом с ней всегда?       — Уйди, — просит она.       — Я куплю тебя, — сказал Раймонд. — Хочешь ты этого или нет.       Он развернулся и уже было на что-то надеялся, но ничего не произошло. «Ты не умеешь любить по-человечески», — вертелось у него в голове, и он миллионы раз казнил себя за это. А она казнила себя за то, что пыталась отдалить его от себя.