4. Письма

      — Тебе пришло письмо, — подошёл к Альдоне Адам. Он обвел её взглядом, пытаясь понять, о чем она думает. Перо в ее руке не крутилось, не махало, не качалось — смирно держалось в руке. Сама же она молча смотрела на лист бумаги, подпирая голову другой рукой. Может, она даже не слышала, как он пришёл.       Адам взглянул на письмо и положил его рядом с ней, на стол. Альдона все так же молча перевела на новый предмет взгляд и снова повернулась к бумаге.       Раньше он безраздумно разворачивал письма, которые ей приходили или которые она хотела отправить. Сейчас он относится к этому абсолютно спокойно. Она слишком скромна и пуглива, чтобы писать кому-то незнакомому, или, чего хуже, вести какую-то интригу.       — Не прочитаешь? — спросил Адам и сел рядом.       — Не хочу, — тихо ответила Альдона.       — А что ты пишешь? Стихи? Или письмо кому?       — Я просто смотрю на лист. Мне так спокойнее, — она вздохнула, отложила перо и взяла прибывшее письмо. Адам поднялся и отошел к окну. На улице уже начинало вечереть.       — Кто пишет? — спросил он почти без интереса, чисто для уточнения, услышав шелест бумаги.       — Литовенас. Мне больше никто не пишет, кроме него, — ответила Альдона.       — Я его знаю?       — Он был на нашей свадьбе с дочкой. Ты должен его помнить. С моей стороны он был один.       — Этот. Понятно, — Адам взглянул на нее. Письма она читала всегда без эмоций, просто пробегаясь глазами по тексту. Поэтому сложно было что-то понять.       Она сложила письмо так же равнодушно, как и открыла, и подошла положила его в небольшой ларчик. Он стоял в комнате на виду, был всегда открыт: читай не хочу. Но Адам не читал чисто из уважения к ней.       — Что пишет?       — Приглашает в гости. Но мы не поедем. Не люблю долгой дороги, — ответила она и снова села за стол. — Да и ты последнее время болеешь.       — Ты права, — вздохнул он. — Ты, конечно же, во всем права…       Темнота на комнату опустилась быстро. Она чем-то огромным и синим упала на все вещи. Тогда Аля зажгла себе свечу, которая тускло, но осветила рабочее место.       Она начинала писать ответ на письмо, где благодарила и отказывалась от столь лестного предложения и милости с чужой стороны. Если бы только он был рядом, она бы высказала все, что не могла уместить на бумаге. А сказала бы она многое, но любила молчать об этом, ибо считала необязательным. Все, что она хотела говорить, поддаваясь эмоциям, Альдона считала именно лишним, ненужными словами.       — Ты ляжешь сегодня? — спросил Адам, лежа лицом к стене.       — Нет, сегодня я посплю у себя, — ответила Альдона.       Последние дни она предпочитала спать одна. Писала бы у себя, да вот стола нет. А на какой-то иной поверхности она писать не желала. Поэтому заставляла Адама терпеть свое ночное творчество.       — Снова?       — Да, снова. Ты имеешь что-то против? — спросила Альдона, и к ней повернулись.       — К сожалению, имею. Мне очень неприятно видеть тебя только вечером, только в таких обстоятельствах. Ты высыпаешься?       — Конечно же, высыпаюсь. И очень даже неплохо. А ты? Хорошо спишь? Мне жаловались, что чабрец нынче сложно найти.       Они смотрели друг на друга через темноту. Она так точно, а он ещё смотрел на, освещенное пламенем свечи, спокойное, с лживым интересом лицо.       — Плохо. Постоянно думаю, как ты себя чувствуешь.       — Не волнуйся. Никак. Я никак себя не чувствую.       Она часто так отвечала. И он не мог ничего сказать или сделать на это. Потому что не понимал, как это «никак». Для него это было в большинстве своём даже пугающе, странно. Альдона уже не старалась ему объяснить такие вещи. От этого было не проще.       — Все в порядке. Спи спокойно, — сказала она тише и снова опустила голову к бумаге.       Как приятно, что хотя бы человеку по ту сторону письма не надо объяснять каждое внутреннее переживание или чувство. За столько времени он и сам уже это все испытал, понял и может объяснить. И одна только эта мысль заставила её неожиданно улыбнуться, пока дописывала предложение.       — Ты улыбаешься… — сказал Адам. Слова его будто резко рассекли воздух, как-то неожиданно тяжёлым грузом легли на её плечи.       — Это случайно, — растерялась на пару секунд Альдона и снова помрачнела.       — Жаль… Лучше бы всегда так улыбалась. Больше на живую и счастливую тогда походите.       — Почему на Вы?       — А Вы мне практически чужая женщина. Вам здесь не нравится, я это вижу. Скоро будете не то что не в одной комнате со мной спать, за другим столом есть будете, в другой комнате, панна Ошман.       — Ты обижаешься. Обида — чувство временное, — пожала плечами Альдона. — Если тебе так сильно хочется не сидеть со мной за одним столом, то пожалуйста, я буду есть у себя.       — Ты издеваешься надо мной.       Она перестала писать и посмотрела на перо. Потом на свечку. Потом на него, но он уже отвернулся обратно к стенке. Что-то кольнуло у нее в груди, но не сердце, и тогда она положила на это место руку. Наверное это ее что-то свыше гнало спать.       «Издеваешься, издеваешься… Не пытаюсь даже», — думала она, придя к себе в комнату и переодеваясь. Чем дольше она думала об этом, тем сильнее и выше поднималась необъяснимая волна горечи и тоски внутри неё. Эта же горячая волна недовольства вдруг медленно утихала, опускалась и, казалось, ушла. А потом Альдона легла и посмотрела на потолок. Глаза растерянно бегали по тёмному пространству. Мерещилось, что потолок даже выше обычного. И снова ей в голову ударила эта фраза «ты издеваешься надо мной».       Аля повернулась на бок, положив одну руку под голову, а второй обняв себя. Старая волна накатила на нее с новой силой, накрывая, разливаясь кипятком и тяжестью теперь не только в груди, но и во всем теле. Что-то начинало заново колоть внутри. Взглядом она будто пыталась прожечь стену. Ей становилось жарко, становилось холодно. Она хотела кричать, но её останавливала адекватность. Вокруг резко все стихло.       И очень громко, неожиданно для нее, выводя девушку из задумчивости, на подушку упала собственная слеза. Альдона присела, вытерла рукавом лицо. Какой бред плакать по такому поводу.       — Лучше бы ты была товаром. Лучше бы тебя купили, но ты бы хотя бы знала, что тебе не придется так жить, — сказала шепотом Альдона, а потом посмотрела в сторону окна и сказала громче: — Вот не напишу тебе ответ, хрен дождёшься.       С шорохом она упала снова на подушку.       О чем только думает этот непонятный человек? Неужели Литовенасу настолько нечем заняться, что он строчит ей письма. При чем никогда не повторяется, всегда выдумывает что-то новое, пишет письма разного содержания: от простых официальных до сложных романтичных. Спасибо, что не сильно откровенных, иначе бы Адам вообще не так все понял, если бы прочел. Хотя, может быть и правильно.       Неужели такой чертенок, как Ева, совершенно не останавливает, не мешает ему писать письма? Они же не короткие, а прилично длинные, что места свободного нет на листе. Альдона так не делает: ей надо, чтобы все было правильно и аккуратно. Видимо, что Раймонд же плевал на все эти аккуратности, и ему была важна мысль, суть письма, посыл, который он пытался донести до неё, чувство.       И наверное, он уже просто не находил слов, чтобы описывать всё это, поэтому звал в гости. Ибо рядом ему не приходилось так многословно высказываться. Хватало взгляда. Того взгляда, под которым обычно таяли от нежности, но Альдона не велась на это. Да, приятно, спасибо — не больше.       — Ты издеваешься надо мной, — говорил он тогда, когда сидел с ней часами, признаваясь в самых светлых чувствах, а она либо молчала, либо отворачивалась или уходила.       — Нет, не издеваюсь. Просто я не сомневаюсь в том, что я не первая и не последняя, кто слышит от тебя подобное, — ответила Альдона, сидя около окна. — Или я не права?       — Я бы соврал, но ты права. И права к сожалению, потому что мне жаль, что я не встретил тебя раньше. Но с другой стороны, я никого больше так не люблю.       — Ты лжешь мне. Нагло и прямо в лицо. Будь мы одногодками, я бы ещё поверила. Но ты тянешься от самого Миндовга.       — Хотя бы раз в жизни ты можешь забыть об этом? Я же не смотрю на то, что ты младше меня в несколько столетий?       — И это плохо. Отвратительно.       Лицо его постоянно менялось. Удивлялось, грустило, боялось, бледнело. В итоге он просто отошел от неё и сел за стол, подперев голову руками. Его же не возраст привлекает, а её душевная составляющая. Что она именно не ведётся на все эти комплименты, на лесть, не улыбается, если не хочет, смотрит на все адекватно, кроме него. Постоянно отгоняет его в сторону, не понимая, что он уже отдал ей и сердце, и душу.       — Да даже если не город. Меня родители просто не отдадут замуж за тебя. Подумай.       — Ты издеваешься…       — Ты уже сказал мне это несколько раз за вечер. Я ж говорю, что не пытаюсь даже.       — Значит делаешь это неосознанно. Потому что я уже смотреть спокойно не могу на тебя. Смотрю и плакать хочется. Просишь не врать тебе, а сама врешь мне постоянно. Забудь ты про это всё. Забудь. Побудь человеком.       — Человек смертен, а я не могу, я город из камня и дерева…       — Господи! — он резко поднялся, и она вжалась в стул. — Я ничего больше не скажу!       — А надолго? — вдруг в ту же минуту спросила с интересом Аля. Это звучало как очень громкое заявление и шутка, которая очень ее сейчас насмешила.       Литовенас, весь помрачневший от злости, просто стоял огромной тучей посреди комнаты. Он поправил волосы, взглянул на нее молча. Она рассматривала его, по-детски хлопая большими глазами. Так смотрят на что-то новое, необычное, что раньше не попадалось на глаза. И этот искренний интерес выражался во всем ее виде: как повернулась, так держалась за спинку стула, как смотрела в ожидании ответа, как брови-ниточки приподнядись вверх.       Но ответа не было. Альдона поднялась и подошла к нему. Так быстро, в три шага на цыпочках, держась за юбку. Взглянула в чужие глаза, где уже от злости не было ничего, но была небольшая неловкость.       — Совсем ничего мне не скажешь? Честно? Долго ли?       — Не смогу…       — Я знаю, поэтому и спрашиваю, — она положила руки на его плечи, и он неожиданно отошел в сторону. — Но это же очень просто. Молчишь и всё. Или не приходи ко мне. Так ещё проще.       — Смысла не вижу. Я сказал и не подумал об этом.       — Могу поцеловать за несколько дней молчания. Но ты никому не скажешь.       И он не появлялся у нее дней двадцать или месяц. Однако слал письма. А то и по несколько на день, что Альдоне просто становилось смешно, насколько же то ли глуп, то ли умен этот человек. Ей приходили стихи, приходили признания, просто восторжения ей.       Удивительный человек. А главное, что живёт совершенно рядом, и даже пересекается с ней на улице, но молчит и только проводит взглядом. Таким же, как и всегда. Но так больше никто не смотрит. И это заставляет её улыбаться, чувствовать себя особенной, ибо больше нет кого-нибудь, на кого он так смотрит.