Завет IV: Не бойся, ибо Я с тобою

      Я перевернулась на спину, положив трубку после разговора с Сомнусом, и тоскливо уставилась в потолок. Свет в комнате выключен, но по стене ползли редкие полосатые тени от фар проезжающих мимо машин… Здесь автомобили почти не ездили — территория была закрытой, отгороженной от остального мира. Совсем не так, как в моём прошлом жилье: засыпая, я слышала и уличную ругань, и смех женщин, выходивших перекурить у ночного клуба, и рёв машин, проносящихся по дороге. Может, кому-то это казалось кошмаром, но мне почему-то нравилось. Нравилось знать, что за окнами моей квартиры кипит жизнь. А рядом — кошка, мурлыкающая на ухо, и ощущение покоя, наполняющее исцеляющим умиротворением…       Теперь этого не было. Не было громких женщин, не было смеха, не было сигналов машин. Даже кошка осталась там, в старом доме, и мурлыкала теперь не мне, а на ухо моей соседке. А я? Я осталась одна. И хотя, казалось, вокруг было столько людей, но сейчас, в этой спокойной и ласковой тишине спальни, я ощущала лишь ужас одиночества. Сжимающий горло, как когти зверя.       Кожа… кожа вновь начала зудеть.       Я попыталась отвлечься, но ничего не помогало. Всё казалось бессмысленным. В конце концов, я решила, что нужно с кем-то поговорить. Но с кем? Перевернувшись на подушку, я начала листать телефонную книгу. Старые коллеги, новые коллеги, знакомые из прошлого и настоящего…       Я замерла на одном имени. Глядя на него, заметив, как экран подсвечивает мои глаза в отражении, убрала телефон в сторону. Нет, я не стану ему звонить. Что я скажу? То же, что только что сказала Сомнусу? Что мне удалось уговорить Малека Синнера навестить Мора, но неважно, как?.. Он и так узнает, если ещё не узнал. А мне было стыдно: всё должно быть иначе, профессиональнее, так, как я могла бы рассказать об этом на каком-нибудь брифинге. Уверенность, точность, контроль. Легенда, с помощью которой я добилась своего, искусная смена ролей. И уж точно не жалкое признание Малеку Синнеру, что я, бедная-несчастная, пережила в прошлом настоящий кошмар.       Ведь я действительно попала под защиту свидетелей. Действительно сменила фамилию много лет назад. Правду знал только Микаэль, но он вряд ли похвалил бы меня за предприимчивость. Пусть уж агент Сомнус решит, что я выполнила свой «долг», как мы и договаривались, накрасилась там, причесалась, о чём он меня спросил… Или даже больше. Так проще. И никто не потребует деталей, из-за которых кому-то захочется покопаться в моей голове.       А ведь забавно, но Малек даже не упомянул мой внешний вид — или, как минимум, промолчал. Что он увидел во мне? Девушку, с ног до головы покрытую шрамами? Вот какая она для него — моя одежда. Не то, чем я пытаюсь скрыть тело, не то, чем прячу ужасы своей жизни… Мои шрамы. Вот что его интересует. Вот, на что ему приятнее было бы посмотреть.       Но почему?       Я перевернулась на бок, глядя в окно с жалюзи. Значит, Малеку всё равно, общается он с психами или обычными людьми. Его интересует… сама суть человека, попавшего в сложную ситуацию — неважно, заключение под стражу или бытовую, как у меня. Что он ценит в этом? Путь, который привёл «пациента» туда, где тот оказался? Способ справляться со стрессом? Или индивидуальная картина: прошлое, решения, выборы?.. Наверное. Я потёрла нахмуренные брови, но в итоге решила — пусть. Пусть копается во мне, если нужно. В конце концов… кому ещё я могу об этом рассказать?       Я услышала сигнал телефона. Щурясь, взяла его в руку и подняла перед собой.       «Сообщил тем, кому стоит знать. Ты молодец. Поступай, как должна».       От Сомнуса. Я вздохнула, уронив телефон на грудь. Глаза защипало, и я уткнулась лицом в подушку, пытаясь понять: почему я такая? Ну почему?! Почему мне неприятно, когда меня хвалят? Рут сказала бы: «Синдром самозванца», но что значат эти слова? Я могу понимать о себе что угодно, но это не изменит ситуации. Могу навесить тысячу ярлыков, но только согнусь под их тяжестью. Что они — кроме очередного клейма на моём теле? Кроме слов, что горят огнём на моей коже?       Я почувствовала, как ногти впились в руку выше запястья и медленно, с садистской нежностью провели по ней, вминаясь в плоть. Вспомнила, как этого места касался Малек. Неужели ему действительно не было неприятно?       Звонок. Едва взяв трубку, я уже знала, кто звонит.       — А я как раз собиралась тебе набрать, — с нервным смешком сказала я, прижав телефон к щеке. Молчание. — Всё… нормально, Микаэль. Правда. Ничего не случилось.       — Почему ты мне не рассказала? — сухо спросил он. Сердце стучало слишком сильно. — Ты не должна была действовать одна. Я мог помочь. Агент намекнул, что ты и Синнер…       — Нет, — я резко перебила его. — Не надо. — И, преодолевая боль, добавила: — Ты… теперь не мой куратор. И не можешь говорить, что я должна делать, а что нет. Я сама согласилась на это. Значит, выполню миссию до конца.       Снова — молчание. В груди щемило, скручивало до спазма, но я стиснула зубы, не позволяя себе даже выдохнуть. Ну почему он молчит? Чего хочет?! Чтобы я почувствовала себя виноватой? Грязной?..       — Хорошо, — наконец раздался тихий, лишённый чувств голос. — Ты права, Одри. Поступай, как знаешь.       Щелчок. Я рассмеялась, отбросив телефон в сторону, с истеричной весёлостью уставилась в потолок. Ничего уже не имеет смысла. Какая разница, если всё, что во мне было, я и так должна вывернуть наружу? Пусть он думает, что я соблазнила Малека. Пусть думает, что позволила ему залезть под одежду. Пусть они все считают, что я доступная. А правды… правды пусть лучше не знает никто.       Кожа вновь вспыхнула, ожогом разливаясь под блузкой. Я медленно сползла с кровати, встала на четвереньки и подползла к столу, где лежала особая косметичка. Открыв её и усевшись на пол, я увидела внутри холодные в лунном свете предметы: щипчики для бровей, маникюрные ножницы, пилочку… Только посмотреть — одним глазком. Достав их, я заворожённо разглядела каждый: как они блестят, как переливаются. Разложила рядом — один к одному, рядышком. Две иглы… такие острые, такие чистые. Покопавшись, нашла там и английские булавки. Тоже две. Положила к остальным. И вдруг… увидела на самом дне флакончик с помадой. Вытащила его, широко распахнув глаза. Как же я совсем забыла о ней?..       «Погоди! Пусть у тебя будет хоть что-то, в чём ты будешь напоминать живого человека!»       Услышав её звонкий смех, я болезненно улыбнулась. Всхлипнув, дрожа губами, открыла колпачок, выкрутила до конца. Тёмно-красная. Рут, такой рыжеволосой, всегда шёл этот цвет. Но она… почему-то оставила её именно мне.       Смахнув косметичку с колен, услышав, как она звякнула о лежащие на полу инструменты, я задрала рубашку до локтя и, подсвечивая руку лунным светом из окна, крупно написала на предплечье:       «ЛГУНЬЯ»       Выдохнув, облегчённо улыбнулась. И хотя Рут уже давно не было рядом… как и всегда, с ней мне становилось немного легче.

***

      На следующий день, перебирая картотеку в приёмной и ожидая, когда очередная клиентка Малека выйдет из кабинета, я чувствовала непривычную лёгкость. То ли из-за вчерашнего, то ли потому что, вырубившись от усталости, в итоге проспала до утра. Крупная надпись на руке, сейчас скрытая рукавом, приносила умиротворение. Так проще — если позволить себе немного, то отпускает. Но я использовала помаду Рут и по назначению: смазав пальцем, слегка нанесла на губы. Она бы точно порадовалась.       Улыбнувшись этим мыслям, я подняла голову, когда открылась входная дверь: на пороге, робко сжимая дорогую на вид сумочку, стояла девушка. Молодая, красивая. Волосы, отливающие белым золотом, рассыпались по плечам. На ней был элегантный костюм лавандового цвета — пиджак с плечиками и юбкой выше колен, белая рубашка с бантом.       — Могу я вам чем-то помочь? — участливо спросила я, вставая из-за стола. Она замялась.              — Нет… Я могу подождать здесь? — девушка указала на диван в приёмной, но тут же сама прошла к нему и торопливо села, словно боясь, что её прогонят. — Я хотела бы встретиться с господином Синнером. Он назначил мне приём.       — Хм… — я заглянула в ежедневник. — Простите, госпожа…       — Миртл.       — Госпожа Миртл, — я вежливо улыбнулась, — но в ближайшие два с половиной часа у господина Синнера нет записи. Вы уверены, что пришли в нужный день? Может, ошиблись?       Она испуганно смотрела на меня, крепко сжимая ручку сумки. Глаза — большие, как у оленёнка, небесно-голубые. Наверняка модель или актриса… И, ради всех богов, неужели она думает, что я стану вышвыривать её отсюда? Или сразу вызову охрану? Я уже собралась успокоить её, когда дверь кабинета открылась, и оттуда вышел Малек со своей пациенткой.       — Приятно было встретиться, — женщина азиатской внешности, выглядевшая очень-очень дорого, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, поцеловала Малека в щеку. — Надеюсь, в следующий раз всё пройдёт гладко.       — Я уверен, — Малек вежливо улыбнулся, бросил вопросительный взгляд на меня, потом — на диван. Гостья тут же встрепенулась, а я заметила, как его глаза подёрнулись мрачной поволокой. — Пойдёмте, я провожу вас, госпожа Киёми.       Когда они вышли к лифту, я сочувственно взглянула на Миртл: всё ясно. Вряд ли он примет её. Интересно, кто она? Бывшая? Фанатка? Или старая пациентка, о которой я не знала? Малек вернулся, закрыл за собой дверь и посмотрел на Миртл с сомнением — словно решал, выпроводить её сразу или сначала поговорить. Она поспешно встала.       — Малек…       Бросив взгляд на меня, он всё же кивнул ей в сторону кабинета. Вскоре они скрылись там, а я продолжила разбирать картотеку. Личная жизнь Малека меня не слишком волновала. Вряд ли кто-то мог затмить четвероюродную внучку королевы Елизаветы, с которой я видела его в СМИ.       Через десять минут Миртл вышла. Вытирая глаза платком, молча удалилась, словно её и не было. Ещё через полминуты вышел Малек, засунув руки в карманы брюк. Посмотрел на меня. Понял, что мне всё равно, и кивнул.       — Не хочешь пообедать? — спросил он, присаживаясь на край моего стола. — Вместе.       — Пообедать? — не отрываясь от экрана компьютера, скептично пробормотала я. — Это вы так называете сеанс с новым «пациентом»?       Малек рассмеялся, опустив голову.       — А ты видишь меня насквозь.       Но он ждал ответа, и тогда я, устав от тишины, вздохнула.       — Так это теперь будет? — я не смогла сдержать иронии. — Вы начнёте небрежно приглашать меня на обед или кофе, а на деле — копаться у меня в голове? Прямо в рабочее время?       — Возможно. А возможно, и нет. Для таких встреч, как наши с тобой, Одри, условия не нужны.       — Почему?       — Потому что ты особенная, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Мой особый десерт. А десерты, как ты помнишь, едят, когда захочется.       — Вообще-то десерты едят после основного блюда, — чопорно сложив руки, ответила я. — Кстати, об этом. Когда мы навестим Филлипа Мора?       Малек потерял настрой и поморщился.       — Ох, Одри. Когда мне позвонят, само собой. Ждать недолго, но я предпочёл бы сначала разобраться с нашей… договорённостью, — он сделал особый акцент на этом слове. — Уж прости, не могу сдержать аппетита.       Я нахмурилась, понимая, как мне неприятна мысль, что Малек считает меня чем-то вроде праздничного торта, который едят по особым случаям. С другой стороны, у нас сделка. И как бы я ни оттягивала момент, когда-то придётся согласиться на разговор. Вне зависимости от условий.       — Ладно, тогда… — я уже начала вставать, когда в его кабинете зазвонил телефон. Малек поднял брови, прося подождать, и, пока я нехотя собиралась на наш «обед», оживлённо говорил с кем-то за дверью. Друг? Деловой партнёр? Кажется, у него были доли в разных бизнесах, о которых я не знала — пусть этим занимается налоговая.       — Готово, — Малек вышел с довольной улыбкой, убирая телефон в карман. — Всё, как вы просили, мадемуазель. Основное блюдо будет у вас завтра — в пять вечера.       — Вы… говорили с полицией? — ошарашено спросила я, чуть не уронив со сумку. — Кто вам звонил?       — Да какой-то Микаэль, — небрежно махнул рукой он, и у меня сжалось сердце. Интересно, о чём Микаэль думал, когда звонил ему? Вспоминал ли наш вчерашний разговор? Злился? От этих мыслей мне стало дурно. — А теперь пошли, Одри. Через два с половиной часа у меня клиент… и всё это время я хочу провести всласть.

***

      Что ж, «всласть», судя по всему, не было фигурой речи. Доехав на автомобиле Малека до нужной точки, мы теперь стояли напротив его излюбленной кондитерской «La Douceur», о которой я столько слышала и даже несколько раз видела, но внутри — никогда не была. Тем не менее, мне показался странным, почти неприятным выбор места для обсуждения моего непростого прошлого.       — Это обязательно? — я хмуро повернулась к нему. Малек стоял рядом, напялив солнцезащитные очки, да с таким самодовольным видом, что хотелось стащить их с его лица и раздавить ногой.       — Почему нет? — как назло, сняв их и сунув в карман пиджака, он подошёл к кондитерской и галантно открыл передо мной дверь. — Прекрасное заведение. Прошу.       Звякнул колокольчик, и мне в лицо пахнуло сладкой теплотой помещения. «La Douceur», безусловно, была красивой кондитерской, хотя и не слишком сочеталась с тропической стилистикой побережья Санта-Моники, а скорее походила на свадебный торт, который могли бы подать к столу самому Королю-Солнце. Вся в завитушках и кружевах, с отделкой в стиле барокко, розовыми стенами, официантками в коротких ажурных платьях и вышитых жемчугом корсажах… Может, моему начальнику поэтому нравилось так ходить сюда? Поглазеть на красивые ножки в тонких чулках?       — Ну что ж, — Малек уселся напротив меня за маленьким круглым столиком в углу зала. Не самое живописное место, далёкое от окон — ну и пусть. — Позволишь мне сделать заказ? Очень хочу, чтобы ты кое-что попробовала.       Я скучающе скользнула взглядом по помещению. Людей было немного: то ли слишком дорого, то ли вычурно. А может, именно поэтому Малеку так нравилось здесь бывать?       — Всё равно, — пожала я плечами. — Я не очень люблю сладкое.       Он с видом знатока сделал заказ приветливой официантке с белоснежной кожей и игривой мушкой над губой. Улыбнувшись нам, та удалилась, а Малек перевёл на меня довольный взгляд.       — Судя по всему, ты не слишком воодушевлена.       — Не особо, — я тяжело вздохнула. — Давайте перейдём к сути. Что вам нужно узнать? Не хочу долго разглагольствовать, прежде чем преступить к самым ужасным воспоминаниям моего детства.       Малека забавляла моя дерзость. Я и сама удивлялась, как быстро и естественно наше общение перешло от «конечно, сэр» к… этому. Что ж, бывают в жизни метаморфозы.       — Хорошо. Ты родилась там, верно? — продолжая листать меню, спросил он. — В секте. Когда ты появилась на свет, она уже существовала?       — Да… — я растерянно потеребила край рукава своего платья — того же самого, что и в прошлую нашу встречу. Почему-то этот гештальт показался мне незакрытым. — Я всегда верила в Бога, с самого детства. Меня многому учили: молитвам, Писанию… Вместо сказок на ночь мама читала мне истории про Иисуса, — я закатила глаза, — та ещё радость.       — Не нравились? — Малек иронично взглянул на меня, затем с хлопком закрыл меню. — Странно, ведь они учат таким хорошим вещам. Щедрости, принятию, всепрощению…       — Возможно, — фыркнула я. — Но какая разница, если у всего этого не было смысла? Если я всё равно видела то, что противоречило этим законам?       — Хорошо-хорошо, — он снисходительно улыбнулся, и я поняла, что слегка вспылила. Да уж, всё будет куда сложнее, чем я рассчитывала… — Можешь рассказывать мне что угодно, Одри. Всё, что придёт на ум. Без ограничений. А я послушаю.       Малек мило улыбнулся, и я решила начать.

***

      — Боже, она была такой самодовольной! — Я едва не поперхнулась клубничным коктейлем, рассказывая, как та самая девочка, которая требовала, чтобы я отдала ей свой стакан с соком, опешила, когда я вылила его ей прямо за ворот. — Уверенной, что раз я дочь пастора, то, вся такая скромная и тихая, отдам ей всё, что она захочет.       Перед нами уже лежали две пустые тарелки от десертов, но Малек, в отличие от меня, просто пил чай. И улыбался. Кажется, ему действительно нравились мои истории.       — Чёрт, отец потом был в ярости… — усмехаясь, продолжала я. — Никогда не думала, что у него хватит терпения смотреть, как я вывожу на руке такую длинную надпись — обычно это были короткие строчки. Я залила кровью весь стол, пока мучилась, и заняло это часа два. В какой-то момент я даже понадеялась, что ему надоест и он уйдёт спать.       — А какой была первая надпись, Одри? — Малек кивнул на мою ладонь.       — А… — я закатала рукав другой руки, памятуя, естественно, что написано помадой на первой, и показала едва заметную блёклую линию чуть выше запястья. — Вот. «Покайся».       — «Покайся», — скучающе повторил он. — Как банально.       — А то, — я забрала ладонь, заметив, как в его глазах мелькнула досада. Неужели так нравилось рассматривать? — До сих пор помню тот вечер. Как случайно разлила чернила на Писание, которое папа составлял всю неделю… Он был в таком бешенстве, что мне казалось — ударит, хотя прежде никогда не поднимал руку. Отец считал ниже своего достоинства применять силу. — Я сделала последний хлюпающий глоток коктейля и оставила в сторону. — Поэтому и убить нас захотел, видимо, не своими руками. Мол, сами решили — сами отравились. Как-то так.       — А что твоя мать? — спросил Малек, подозвав официантку. Я с сожалением подумала, что, возможно, он попросит сейчас счёт, но одёрнула себя. — Как она относилась ко всему этому? Жалела тебя?       — Она… — я подождала, пока Малек скажет что-то официантке на французском, и слегка покраснела. Да, этот язык ему точно шёл. — Моя мать была той самой женщиной, которая никогда не перечит своему мужу. Но не из страха, а потому что искренне верила в него, — я пожала плечами. — Скажу так: она была его первой почитательницей, самым верным последователем. Её не волновало, что у них есть какие-то дети…       — А они были? — уточнил Малек, и я качнула головой.       — Нет. Я знаю, что мама ещё беременела, и у них даже родился мальчик, но он умер через месяц. Кажется, она не могла больше иметь детей.       — И ты стала наследницей своего отца, — понимающе кивнул Малек. — В каком-то смысле.       — Наверное... — я пожала плечами. — Может, поэтому он меня так наказывал. Ждал большего. Надеялся, что я перейму это дело. Или, как минимум, стану идеальной прихожанкой, которую будет не стыдно выдать замуж лет в четырнадцать, — хохотнула я.       — Но ты не была, верно? — Малек подался ближе. — Идеальной прихожанкой?       — Ну... я старалась. Правда. Но когда ты родился не того пола, идеала достичь несколько трудно, — помедлив, я усмехнулась. — Как бы я ни старалась, как бы ни учила все эти Писания допоздна, как бы ни угождала ему, он всегда хотел большего. Это как бросать монетку в мешок. Вот стоишь ты с мешком, ещё сущий ребёнок, и все проходят и кидают туда монетки. Сначала тебе радостно. Ты думаешь, что люди верят в тебя, что они тебя награждают... а они и правда награждают. И правда верят. Говорят, какая ты молодец, как хорошо всё делаешь. — Слова лились из меня потоком, а Малек слушал так внимательно, что почти не моргал. — И вот ты стоишь, и мешок полнится, полнится... В какой-то момент держать становится сложно. Руки болят, ноги тоже. Но отец стоит рядом и говорит: держи. И ты держишь. Держишь и держишь... держишь и держишь...       — А сейчас, Одри? — Малек прищурился, и его глаза, обычно серые, стали почти чёрными. — Сейчас ты до сих пор держишь этот мешок?       Я запнулась, потеряв все слова. Отвела взгляд в сторону, заправила волосы за ухо.       — Я... не...       — Ваш заказ! — радостно сказала официантка, неожиданно появившись напротив нас, держа в руках большой поднос. — «Le cœur d'un ange», monsieur! Madame!       — Спасибо, — Малек благодарно кивнул ей, и перед нами поставили... большую слоёную булку? — Это «Сердце Ангела». Лодочка из слоёного теста с жидким сливочным кремом, накрытая слоем тонкого теста. А это, — он взял в руку принесённую нам шпажку и продемонстрировал мне, — стрела Купидона. Старое деревенское увлечение — кто первый проткнёт сердце, спрятанное под тестом, должен выполнить желание другого.       — Потрясающе, — скептически сказала я, — только это похоже не на лодочку, а на целый «Титаник».       — Ты первая, — он протянул шпажку, — протыкаешь случайное место, а потом отдашь мне.       — И как я пойму, что пронзила именно сердце ангела? — фыркнула я, тыкая в тесто. Ничего — из дырки просто вытек белый крем. Малек забрал шпажку. — Оно закричит?       — Нет, — он улыбнулся, явно забавляясь мной, — но ты узнаешь это быстро.       Мы принялись тыкать в тесто. Это оказалось странное занятие, даже глупое, но Малек почему-то получал от него необъяснимое для меня удовольствие. Неужели его так радуют простые вещи?       Продолжая, он спросил:       — Ну так что с твоим отцом? Когда он понял, что то, что он заставляет тебя делать с перьевой ручкой, это слишком для ребёнка?       — Наверное... почти сразу, — пробормотала я, отдавая ему шпажку в очередной раз. Это так странно — непринуждённо касаться его пальцев, почти играючи, хотя, казалось, я должна быть взволнована. Но нет. — Он попросил меня на следующий день надеть блузку с рукавами подлиннее и никому не показывать бинтов. Я согласилась, само собой. Кому вообще хотелось бы такое показывать?       — А дальше? — Малек взглянул на меня. Я заметила, что ресницы у него длинные, чёрные. И каждый раз, когда он опускал взгляд, чтобы воткнуть шпажку в тесто, тень от них ласково касалась его щеки. — Он, судя по всему, передумал?       — Да, — я глубоко вздохнула. — Я в следующие несколько дней вела себя прилежнее, чем обычно. И он решил, наверное, что это отличный способ воспитания. Или ему просто понравилось причинять боль… Избавляться от стресса, вымещать на ком-то гнев, не прикладывая усилий. Я же говорила — он никогда не бил нас. А вот я с собой могла делать что угодно.       — И как скоро ты привыкла? — Малек вновь посмотрел на меня. Господи, какие у него ресницы... — К любой боли привыкаешь, пусть и со временем.       — Я всегда была... терпелива, — я небрежно дёрнула плечом. — Потом поняла, что, помимо удовлетворения, мои самоистязания доставляют боль и моему отцу. Странный контраст. И мучиться, и получать удовольствие...       — Почему же, — Малек улыбнулся, — не такая уж и редкость. Многие любят это.       — Вы про ценителей БДСМ? — я посмотрела на него с хитрецой. Мы то и дело продолжали касаться друг друга, передавая шпажку. — Мило. Имеете какой-то опыт в этом?       — О, я о другом, — усмехнулся он, но отрицать не стал. Занятно. — Я про механизмы аутоагрессии. Так называемый селфхарм.       Я сбилась, передавая шпажку, и, выскользнув из моих рук, та упала прямо в тесто — сплошь покрытое белым кремом. Я торопливо подняла её, случайно испачкав палец. А потом, поднеся его к лицу, наспех облизала языком.       Малек не отрывал от меня глаз.       — Простите, — смущённо повторила я. — Так на чём мы закончили?..       — Ты причиняешь себе боль, Одри? — спросил он. Его лицо было недвижимым, почти безжалостным в своей прямоте. — После того, как твой отец заставлял тебя делать это, ты повторяла всё сама? Уже без участия других людей?       Я испуганно смотрела на него. После этого непринуждённого, даже приятного разговора, после забавы с десертом, столь холодный вопрос, напомнивший об истинных причинах нашего нахождения здесь, словно провёл между нами черту. Я сглотнула, отвернулась.       — Мне обязательно... это говорить?       — Да, — спокойно сказал он, передавая мне шпажку, — и продолжай играть. Мы ещё не закончили.       Я опасливо взяла её из его рук и, не глядя, воткнула в самую середину десерта. Малек улыбнулся.       — О, какое совпадение, Одри. Ты теперь должна мне желание.       Я опустила глаза и с изумлением осознала, что он прав. Я пронзила сердце ангела. По белому крему поверх теста теперь растекался тёмно-красный сироп — словно кровь, покрывающий всё, что там было, заполняющий дальние уголки. Малек с интересом обмакнул в него палец и, подражая мне, облизал языком.       — Ну что, Одри? Ответишь на вопрос?       Я отвела голову, боязливо прячась за занавесью волос. Да, я должна рассказать, знала. Но говорить об этом... с ним... Почему так сложно? Разве не я только что с такой лёгкостью говорила о том, что меня заставлял делать отец? Все эти наказания, все эти уроки, все эти надписи, болью вырезанные на моей коже. Словно я была странным татуировщиком или каллиграфом, а моё тело — альбомом с каракулями, который я вообще-то однажды собиралась выбросить. Но так и не смогла.       Снисходительно глядя на меня, Малек поднял руку и подозвал официантку. Я уже знала — попросить счёт и завернуть «Сердце Ангела» с собой.       — Одри, не нужно думать, что то, что ты скажешь, станет для меня откровением или повергнет в шок, — сказал он. — Я знаю тебя. И вижу — почти каждый день с того момента, как ты появилась у меня на пороге. Твои закрытые туфли, длинные кофточки и ужасно некрасивые юбки почти до пят... Они говорят больше, чем ты можешь себе представить. Ты хочешь скрыть себя, но на деле та броня, которую ты носишь… шепчет, — Малек склонился ко мне и понизил голос. — Говорит со мной. Это не вызов — это крик о помощи. Потому что на самом деле ты очень хочешь её снять.       Я молчала. Он сделал последний глоток чая, а потом непринуждённо спросил:       — В чём ты спишь? Когда находишься одна? В чём ходишь по квартире? — И хотя его вопросы были такими личными, голос оставался профессионально-холодным, как у врача. — В чём ты была, когда разговаривала тогда со мной по телефону? Когда я уезжал в Сан-Франциско?       Я знала, как пылает моё лицо. Словно сопротивляясь этому, решив ответить вызовом на вызов, хмыкнула:       — Мало в чём.       — Например?..       — В белье, — я выпрямилась, глядя ему в глаза. — И в одной только рубашке. Мне было лениво её снимать, когда пришла домой.       — Отлично. — Малек неторопливо улыбнулся, но я не знала, о чём он думал. — И как тебе было разговаривать со мной... такой? Когда я тебе позвонил?       — Волнующе, — призналась я. — И необычно. Учитывая, что вы сами написали мне, пока я просматривала вашу страницу.       — Хм-м... — он опёр подбородок о ладонь. — Занятно. Тебя возбуждает такое?       — Думаю, нет.       — Думаешь?       — Если хотите знать, я не воспринимаю вас как сексуальный интерес, — прищурилась я. — Да, вы красивый мужчина, и да, вы популярны. На вас приятно смотреть, вы умеете хорошо говорить. Меня восхищает ваш ум и увлечённость делом, но...       — Но?..       — Вы ненадёжный, — с оттенком враждебности сказала я, — и я не хочу наступать на ещё одни грабли, зная, что очередного удара по лбу уже не перенесу.       Малек вдруг расхохотался — отклонившись на спинку стула, с удовольствием откинул голову. Я не знала, что сказала такого смешного, но всё равно неуверенно улыбнулась.       — Ты просто чудо, Одри, — продолжая посмеиваться, едва ли не утирая слёзы, добавил он. — Знаешь... а вот ты мне нравишься.       — Неужели? — я сморщилась.       — Да, нравишься! — почти с детской искренностью ответил он. — Мне нравится, какая ты честная, когда хочешь быть такой. Нравится, что ты неисследованное илистое дно... — Малек лукаво прищурился, — которое так занятно прощупывать. Вся эта твоя одежда, вежливость и исполнительность — не больше, чем правила, по которым ты играешь. Папа сказал тебе спрятать шрамы? Ты прячешь до сих пор. А на деле ходишь дома обнажённой, потому что они — часть твоего естества, твоей натуры, которую ты давно в себе приняла. И в каком-то смысле... они тоже твой выбор. Когда ты в последний раз себя резала?       — Вч... — машинально начала я, но сразу же мотнула головой. Господи, как же он умеет забалтывать! — Нет, я хотела сделать это вчера, но не сделала.       — А что ты сделала? От потребности в аутоагрессии избавиться не так-то легко.       — Я... — я опустила голову — я...       — Ваша еда, — вновь спасая меня, перед нами предстала официантка с большой розовой коробкой в руках. Лучезарно улыбнувшись нам, добавила: — Приятного вечера, mesdames et messieurs! Revenez encore!       — Пойдём, Одри, — со снисхождением сказал Малек, вставая с места, — пожалуй, на сегодня с тебя хватит. Отвезу нас с тобой на работу.       Мы вышли из кондитерской, сели в его автомобиль и, к моему удивлению, ехали тихо. Потихоньку начинало вечереть, жара спала, и нам открылся прекрасный вид на океан, струящийся вдоль Тихоокеанского шоссе. Или это мы струились вдоль него?..       — Прости, если заставил тебя вспомнить неприятные вещи, — сказал Малек. Он вновь надел свои очки, хотя солнце почти не слепило, и непринуждённо держал руку на руле. Ветер трепал его волосы. — Ты же знаешь, я делаю это не для того, чтобы тебя обидеть. Или сделать больно.       — А зачем? — мрачно спросила я. Кожа под рукавом вновь начала зудеть: там, где большими красными буквами было написано то, что я о себе думала. — Иначе я не понимаю, зачем так тщательно копаться у меня в голове.       — Чтобы узнать тебя, — с обезоруживающей простотой сказал он. — Мне правда интересно, какая ты.       — Почему? — Я действительно не понимала. Одно дело — рассматривать меня как очередной объект для изучения, некий занятный образец, который стоит хорошенько исследовать, но... искренний интерес? Чем я могу быть ему интересна? — Не думаю, что я похожа хоть на одного из ваших богатых друзей. Или на кого-то из бывших девушек — я даже не блондинка, если вы не заметили. И на клиентов тоже не похожа... Я слишком бедна, так скажем.       Малек с улыбкой покачал головой, будто я понятия не имела, о чём говорила.       — Все эти люди или хотят стать частью моей жизни, или быть со мной, или использовать меня. Без исключений.       — А я?..       — А ты... — Малек задумчиво помолчал. Осознав что-то, усмехнулся: — А ты во многом почти такая же, как я, Одри. Только ещё не осознаёшь этого.       Я изумлённо смотрела на него. Судя по всему, обильное количество сладкого ударяет в голову — иначе я не могла понять, с чего бы ему сделать такой вывод. Он сошёл с ума? Или настолько одинок, что в обычной, на его взгляд, девушке увидел родственную душу?..       Этот неожиданный вывод застал меня врасплох. Отвлеклась я только тогда, когда Малек расхохотался.       — Или нет... — постукивая ладонью по рулю, пробормотал он. — Или нет. В общем, не важно, Одри. Мы ещё поглядим.       Озадаченная, я продолжила следить за дорогой. Не зная, что обнаружу в её конце.

***

      Когда мы вышли из автомобиля, уже почти стемнело. Оказалось, что клиентка, которую Малек должен был принять после нашего с ним обеда, отменила встречу, и потому он не спешил в офис. Я даже радовалась: это значит, что скоро мы отправимся по домам, и я смогу обдумать всё, что услышала за день.       Я поправила юбку платья, захлопнув за собой дверь Порше, с прищуром уставилась наверх и вдруг заметила, что в нашем кабинете горит свет.       — Разве мы не выключали?.. — пробормотала я, но Малек уже следовал в сторону здания. Мы миновали просторный холл, вытерпели целую половину минуты в лифте, ступили в коридор, ведущий к его кабинету…       — Стой, — он вдруг остановил меня, и я заметила, как его брови сошлись на переносице.       — Что случилось? — переспросила я.       — Не знаю.       Мы настороженно двинулись вперёд. Малек — первый, я — за ним, жалея как никогда раньше, что не могу брать с собой пистолет. Хотя, конечно, объяснить это потом было бы трудно, учитывая специфику моей временной работы.       Мы подошли к кабинету, и я поняла, что конкретно смутило Малека: приоткрытая дверь, слегка колышущаяся от сквозняка. Я натянулась всем телом. Потому что помнила — мы точно её запирали.       — Господин Синнер… — опасливо прошептала я, касаясь его локтя, надеясь остановить, хотя бы вызвать полицию. Но, естественно, меня никто не слушал. — Может…       Малек толкнул дверь и остановился, загородив собой проём.       — Боже… — пробормотал он. А когда отступил в сторону, я отшатнулась и громко втянула воздух, увидев то, что было внутри.       Посреди большой приёмной, на ковре, по которому я ходила изо дня в день, лежала девушка, раскинув по сторонам руки. Локоны белого золота, волнами рассыпанные по плечам, наряд фиалкового цвета, наивные светло-голубые глаза…       Они лежали теперь на моём рабочем столе, вырванные прямо из глазниц. И кровь. Везде — кровь и внутренности, развешенные, словно гирлянды, на мебели, как во время святого праздника Рождества.       Не выдержав, я отпрянула, закрыв рот, и Малек заслонил меня собой. Он сурово говорил что-то: «Вызывай полицию», «Не смотри», «Я проверю»… Но я не слышала. Ноги — господи, эти ноги, которые минуту назад держали меня! — ослабели и начали соскальзывать вниз. А в теле колотилось сердце, наполнив каждую его частичку — до краёв, и я сокрушалась под его невыносимым, непрерывным набатом. Бум-бум-бум.       БУМ-БУМ-БУМ.       — Одри! — Малек схватил меня за плечи, его лицо стало очень страшным. — ОДРИ!       Шлепок. Голова дёрнулась в сторону. Я замерла, и он медленно отпустил меня. Словно осуждая себя за это, нервным жестом зачесал волосы.       — Прости, просто… — Малек выдохнул, взяв себя в руки. — Просто вызови полицию. И поскорей, — оглянувшись на труп молодой девушки, лежащей в огромной луже крови, из очертаний которой можно было распознать знакомый нам обоим символ пентаграммы, мрачно добавил: — Кажется, у нас побывали гости.