Завет V: Не преклоняйся перед идолами

      Приёмную Малека Синнера наполнял целый отряд представителей правоохранительных органов — и с каждым я была знакома лично. Укрывшись пледом, который мне заботливо преподнесла одна из сотрудниц, растерянно сидя в его кабинете, пока где-то там, у моего стола в другой комнате, криминалисты снимали отпечатки, образцы и улики… я делала вид, что никого не знаю. И попивала горячий чай.       — Я уже сказал вам, что закрывал дверь. Это точно, — сидя за своим рабочим столом, смотрясь достаточно собранно для того, у кого в приёмной недавно расчленили молодую девицу, Малек отвечал на вопросы Давида, назначенного детективом по этому делу. — Нас не было около двух часов.       — Эта девушка была записана к вам на приём, господин Синнер? — спросил тот, записывая что-то к себе в блокнот. Малек отрицательно покачал головой. — Но госпожа… Вейлхарт сказала, что видела её, и что девушка намеревалась попасть к вам перед обедом. После вы поговорили, и она ушла. Судя по виду, расстроенная. Верно? — Давид вновь обратился ко мне. Я кивнула.       — Да. Она, кажется, плакала.       Малек развёл руками.       — Ну, что мне вам сказать, сержант… я имел с этой девушкой знакомство. Ничего и никогда ей не обещал, конечно, — деликатно добавил он, и я усмехнулась, скрыв улыбку за глотком чая. Блондинка? Естественно. — Но она, видимо, решила, что между нами возможно большее. Я сразу ей сказал, чтобы она не приходила ко мне на работу без предупреждения. У меня клиенты и… — Малек вскользь посмотрел на меня, — в общем, мне не нужно глупых сцен. Мне показалось, я донёс ей всё совершенно понятно. Не могу представить, почему она решила вернуться.       — Или за ней кто-то следил… — пробормотал Давид, постукивая ручкой по подбородку. — Ладно, мне нужно, чтобы вы передали ваш разговор с ней в этом кабинете как можно подробнее. Как, напомните, её звали?       Они начали говорить. Я же подозвала к себе одну из женщин-полицейских и шепнула, что мне надо выйти в туалет.       — Я провожу госпожу Вейлхарт в уборную, детектив, — сказала она, помогая мне встать с места. — Пойдёмте. Только вам лучше не смотреть, что там сейчас в приёмной, госпожа Вейлхарт… И ступайте аккуратно…       Но когда за нами закрылась дверь кабинета, а передо мной вновь предстала ужасающая картина убийства, женщина-полицейский отпустила меня. Указав в коридор, устало пробормотала:       — Он там.       И вернулась к работе. Расправив плечи, я аккуратно обошла место происшествия. Команда экспертов-криминалистов в белых защитных комбинезонах, шапочках на головах и очках работала слаженно: забирала на анализ образцы тканей, искала отпечатки и иные биологические следы, делала фотографии, записывала что-то. Увидев меня, они аккуратно кивнули, здороваясь, но не сказали ни слова. Все были предупреждены. И все знали, в какую дерьмовую ситуацию я попала.       Переведя дух, я вышла в коридор, к лестницам. Сразу же увидела Микаэля, который негромко обсуждал ситуацию с другим детективом, но, заметив меня, явно испытал облегчение: мы ещё не общались с ним после того неприятного разговора по телефону.       — Всё в порядке, — сдержанно сказала я, подойдя ближе. Заметив, как они смотрят мне за плечо, добавила: — Малека обрабатывает Давид. Ещё минут двадцать ему точно оттуда не выйти.       — Хорошо. — Микаэль указал на детектива, с которым разговаривал. Чернокожий. Хорошо сложенный. И молодой — где-то моего возраста. — Вы, наверное, ещё не виделись, Одри. Это Кассиэль — его перевели к нам не так давно из Орегона.       — Здравствуйте, — я пожала детективу руку. — Занятный выдался вечерок, верно?       — Верно, — и Микаэль, и Кассиэль мрачно хмыкнули. Я знала, что от меня вновь потребуют показаний, но уже с точки зрения сотрудника правоохранительных органов. — Итак, Одри. Что ты видела?       Я начала рассказывать всё как есть, почти ничего не утаив, кроме, само собой, изначальных причин нашего с Малеком похода в кондитерскую. На ту коробку с «Сердцем Ангела», которая по-прежнему валялась в прихожей, я смотреть не могла. Тошно.       Выслушав меня, и Микаэль, и новый детектив казались озадаченными.       — Но почему к вам? — пробормотал Кассиэль. — И почему… её? Почему сейчас?       — Может, потому что Малек согласился изучить Филлипа Мора? — я пожала плечами. — Совпадение, конечно, удивительное, учитывая, что он согласился только сегодня… но наводит на некоторые мысли, верно?       Я заметила, что после того небольшого приступа истерики, который накрыл меня, едва мы с Малеком обнаружили труп Миртл, чувствовала я себя совершенно нормально. И собранно. Будто ничего и не произошло.       — Возможно, — Микаэль помрачнел. — Всё это приняло очень неприятный оборот, Одри. Думаю, тебе стоит…       — Что? — я удивлённо вскинула голову. — Только не говори, что прекратить работу у Синнера! Сейчас?! Когда мы так близко?!       — Близко? — он шагнул ко мне, и его глаза потемнели от гнева. — Ты не близко, Одри, ты в опасности. Зверь наверняка знает, что ты работаешь его секретаршей, а сегодня на твоём рабочем столе мы обнаружили глаза, вырванные прямо из глазниц жертвы. Так кто может дать гарантии, что в следующий раз на этом ковре лежать будешь не ты? — Я давно не видела его таким злым. И всё равно упрямо молчала, крепко сжав плед, обёрнутый вокруг локтей. — Это не обсуждается. Мы не можем так рисковать.       — А когда можем? — едким шёпотом спросила я. — А когда нужно рисковать, Микаэль? Мы очень близко. Если всё приняло такой оборот — куда ближе, чем когда-либо раньше.       — Одри…       — Я хочу поговорить с агентом Сомнусом, — отходя от него, я демонстративно огляделась, — он теперь мой куратор. И только он будет решать, оставлять это дело за мной или нет. Не ты.       Я не знала, откуда во мне появилась храбрость так общаться со своим начальником, но… судя по всему, появилась. Слишком многое стояло на кону. И я готова была рискнуть.       — Что конкретно тебя смущает, Микаэль? — спросила я, видя, как он отвернулся. — Да, это убийство, убийство ужасное, но ради него мы здесь и находимся. Чтобы подобные ему прекратились. И потому должны заставить Малека расколоть Филлипа Мора, должны прийти к нему в тюрьму и поговорить с ним. Иначе я вообще не понимаю… ради чего всё это началось.       Микаэль нахмурился, но едва я успела сказать ещё что-то, как нас прервали: дверь лифта с шумом распахнулась, и в коридор ввалилась женщина средних лет. В дорогом костюме, с навешанными на шею побрякушками, с крупными кольцами поверх сморщенных от возраста пальцев. Она увидела нас, громко охнув, и воскликнула:       — Господин Синнер! Господин Синнер… Где он?! — Кассиэль поспешил остановить её, но она не унималась: — Какое горе, какое горе… Не могу поверить, что это произошло здесь! Прямо на моей территории! Я приехала, как смогла!       — Кто вы? — сурово спросил Микаэль, преградив ей путь. — Как вы прошли через оцепление?       Я шагнула, торопливо поясняя им:       — Это госпожа Блумберг, владелица здания. Господин Синнер снимает кабинет именно у неё, — я перевела на женщину сочувственный взгляд. — Госпожа Блумберг… ужасное происшествие. Но и я, и господин Синнер в порядке. Он сейчас даёт показания детективу.       — Одри, детка… — та с театральной горечью приложила ладонь к груди, — когда я услышала всё, то была просто в шоке… Там всё так ужасно, да? Это же Миртл? Бедная девочка…       — Миртл? — Кассиэль сосредоточил на ней взгляд. — Вы знали её?       — Да, конечно… Это дочка моего делового партнёра по бизнесу, — всхлипнула Блумберг, дотрагиваясь дрожащими пальцами до век, где, судя по всему, должны были быть слёзы. — Её мать тоже владеет небольшой долей этого места, мы давние подруги. Ужасно… Такая молодая…       — А Миртл часто бывала здесь? — уточнил Микаэль. — По делу… или заходила к кому-то в гости?       Сразу было ясно, о ком речь. Блумберг судорожно вздохнула, но сказала довольно чётко:       — Она нередко бывала здесь, само собой. Помогала матери с бизнесом, подрабатывала риэлтором… И господину Синнеру помогла выбрать именно это помещение, когда он въехал сюда. Два года назад.       — Они были знакомы так долго?.. — Мы с Микаэлем переглянулись. — Они встречались? У них были серьёзные отношения?       — Нет, — Блумберг достала из сумочки носовой платок. Сложив его, промокнула несуществующие слёзы. — Они были просто знакомы, насколько я знаю. Может, встречались пару раз… Она была впечатлительной девочкой, очень нежной. Может, Малек понравился ей? — всхлипнув, она покачала головой. — Кто же мог знать, что так всё обернётся…       — У неё могли быть ключи от этого места? — спросил Микаэль, кивнув себе за плечо. — У нас есть все основания полагать, что дверь не была взломана. Её просто открыли.       — Вполне могли, — закивала Блумберг. Скрупулёзно возясь со своим платком, вздохнула: — Даже не знаю, что ей могло здесь понадобиться, если она вернулась сюда так поздно. Вы ещё не смотрели записи наблюдения? — она взглянула на Микаэля, и в её глазах, неожиданно трезвых, сверкнуло любопытство. — У вас есть подозреваемые?..       — Пойдёмте, госпожа Блумберг, — Кассиэль указал ей в противоположную от кабинета сторону. — Я возьму у вас показания. И контакты, чтобы связаться с родными Миртл.       Они ушли по направлению к лестницам, а Микаэль сосредоточил на мне хмурый взгляд.       — Странно всё это.       — Да, странно… — я нервно покусала губы. — Думаешь, Малек мог быть как-то причастен?       — Учитывая, что вы, по твоим же словам, весь обед провели вместе, то… — он покачал головой. Помолчав, добавил: — Одри, возвращаясь к нашему разговору…       Я выпрямилась, сохранив собранный вид.       — Прости, что пытаюсь так сильно опекать, — Микаэль неожиданно мягко улыбнулся. А ведь я думала, что придётся бороться до конца. — Ты ведь знаешь, как мне сложно сдержаться, чтобы не заботиться о тебе. Твоя безопасность — вещь слишком важная, где бы ты ни была, и когда я допускал тебя к этой работе, не думал, что всё примет… такой оборот.       Я молчала, с тоской глядя ему в лицо. Удостоверившись, что нас никто не видит, шагнула и аккуратно коснулась его локтя. Знала, что не стоит, что не нужно… но не могла не сделать. Не сейчас. Особенно теперь — когда у него такое печальное лицо.       — Просто дай мне выполнить мою работу, — прошептала я, — я должна служить своей стране, должна приносить пользу. И должна довести дело до конца.       — Не всем делам суждено кончаться так, как мы хотим, Одри.       — Но не это, — напомнила я, крепче сжимая ткань его пиджака. — Ты же понимаешь, о чём я?       Микаэль понимал. Да, понимал, но лучше от этого не становилось: ни его беспокойства обо мне, ни его тревоги не исчезали. Я вляпалась в очень дерьмовую ситуацию. И об этом знали все.       Нахмурив брови, он кивнул, аккуратно высвобождаясь из моей хватки, и я, смутившись своему порыву, ещё сильнее закуталась в плед. Услышала, как он сказал:       — Тебе стоит вернуться. Если ты будешь отсутствовать слишком долго, Синнер что-то заподозрит.       Теперь кивнула я. Отвернувшись, ступила в сторону приёмной, где до сих пор, сломанной куклой распластавшись на полу, лежала Миртл.

***

      Следующие несколько дней, по большей части, прошли в суматохе. Кабинет оцепили, потому работать в нём теперь не было никакой возможности, от чего Малек, само собой, пребывал в бешенстве. У него было огромное количество клиентов, запись с которыми приходилось в спешке переносить или отменять, но как итог — просто искать новое место для съёма. Хотя бы временного.       Я даже не думала предлагать ему районы чуть беднее, чем Санта-Моника, где наверняка было бы удобнее найти кабинет: рядом с морем почти все помещения в офисах на аренде, чего не сказать о местах попроще, где я жила раньше. Но с этим нам очень помогла госпожа Блумберг: почему-то решив, что произошедшая «неприятность» целиком и полностью на её совести, она предоставила нам роскошные апартаменты в одном из своих пентхаусов в центре города. Сказав, что даже не потребует за это никакой оплаты, пока идёт расследование, Блумберг просто оставила нам ключи и ушла. А мы с Малеком, прохаживаясь по огромному помещению с панорамными окнами, больше похожему на роскошный отель в каком-нибудь Дубае, пытались понять, как здесь обустроиться. Да, очень красиво, но совершенно непрактично с точки зрения работы: место было большим, но единым. Эдакая огромная студия без дверей, не считая уборной и кухни. Даже отдельной комнаты для кабинета или приёмной нет — и потому нам предстояло постоянно быть друг у друга на виду.       — Что ж… — с невесёлой иронией пробормотал Малек, поглядывая из окна на шикарный вид города. — Теперь тебе придётся слушать почти всё, о чём я говорю со своими пациентами. Никакой конфиденциальности.       — Я могу устроиться около самого входа, вот здесь, — я указала на прихожую, где обычно оставляли одежду и обувь. — Или просто включить наушники, пока идёт сессия.       — А если ты мне понадобишься? — Малек обернулся. — Не хотелось бы идти к тебе так долго… — он неторопливо ступил ко мне через весь зал, пока его поступь отдавалась гулким эхом от стен, — только чтобы попросить кофе, — закончил, остановившись напротив.       — Вы всегда можете просто позвонить мне, господин Синнер, — хмыкнула я, а потом глубоко вздохнула и отвернулась: — Хотя, если вы просто чаще хотите наведываться ко мне, как я могу вам…       Я замерла, когда, словно тень или сквозняк, почувствовала прикосновение к своим волосам. Оглянулась. Малек по-прежнему стоял на месте, сунув ладони в карманы брюк. Я смутилась. Наверное, показалось…       — Итак, — чуть громче повторил он, возвращаясь к окну, — теперь нам предстоит сюда переехать. Не знаю, когда копы снимут все кишки со стен моего кабинета и проведут уборку, но догадываюсь, что это произойдёт не завтра. Нужно заказать машину для перевозки документов и картотеки, без них я не могу принимать людей. Ещё бы прикупить или арендовать пару рабочих столов… Они тебе ничего ещё не говорили?       Борясь с жутко-приятным чувством, что Малек всё-таки меня коснулся, я вздрогнула.       — А? Полицейские? Они же только посоветовали вам приостановить практику на время расследования, но вы отказались. Полиция не может запретить вам работать, даже из-за угрозы жизни.       — Ещё бы, — мрачно глядя из окна, хмыкнул он. — Им наверняка хотелось бы. Но я слишком дорожу своей работой, чтобы прекращать её из-за чьей-то бессмысленной выходки. — Помолчав немного, пробормотал: — И я всё ещё намереваюсь навестить Филлипа Мора, Одри. Тогда, когда нам позволят, учитывая ситуацию.       — Правда?! — я вскинула голову. Малек пожал плечами.       — Это теперь вопрос принципа. Да и тебе я должен.       — Но… — я робко ступила к нему, но тут же остановилась. — Я не хочу, чтобы вы подвергали себя опасности… после случившегося…       — Я же сказал, — он обернулся, растянув на лице холодную усмешку, — я не собираюсь прекращать свою деятельность, только потому что какой-то сумасшедший решил, что подобная проделка — отличная идея для досуга. Или ты хотела, чтобы я остановился? Отказался от идеи посетить Филлипа Мора?       — Я…       Я смущённо замолкла. Во мне металось два порыва: жажда довести дело до конца, привести Малека к пособнику Зверя, но и понимание, что своими действиями, возможно, только усугубила ситуацию. Вдруг это предупреждение? А не ужасающая случайность? Вдруг из-за того, что я решила склонить Малека к этому… он теперь в опасности? Передо мной предстала кошмарная картина: как в следующий раз я захожу в кабинет, но вместо распластанного тела Миртл с вытащенными из черепа глазами вижу его, всего в крови, с перерезанным от уха до уха горлом. И он… он…       Я побледнела. Эта картина испугала меня сильнее, чем я надеялась. Малек какое-то время наблюдал за мной, хмурясь, будто пытаясь понять, о чём я могу думать в такой момент. И хотя мне казалось, что всё очевидно… отвернулся. Голос его прозвучал тише, чем прежде:       — Мы обязательно сделаем это, Одри. Как только нам позволят.

***

      Выпрашивание разрешения на посещение Филлипа Мора заняло у меня около трёх дней: пока мы с Малеком обустраивались в новом кабинете-студии, я постоянно обрабатывала своё упрямое начальство. Легче стало только с помощью федералов: и Сомнус, и Фурий считали, что нам нужно двигаться по намеченному плану. И несмотря на протесты Микаэля, который хотел подождать, считали, что дальше тянуть незачем — можно упустить шанс. В итоге все стороны заключили компромисс: и ко мне, и к Малеку приставили временное круглосуточное наблюдение, пока мы не посетим тюрьмы. А меня даже начали отвозить на работу на полицейской машине, как маленькую девочку, но всё меркло в сравнении с тем, что нам наконец дали допуск к Филлипу Мору.       И вот теперь, стоя посреди уже знакомой безрадостности окружения, наполненного комиссионными магазинами, бродягами и сумасшедшими, я смотрела на возвышающиеся над нами Башни. Небо собиралось тучами, и здание казалось похожим на средневековый Тауэр, борющийся со штормами и непогодой, но являющийся их неотъемлемой частью, не разрушенный ими. Малек снял очки, положил их в карман пиджака. Его сияющий Порше горел за нашими спинами, словно пламя.       — Что ж… пришло время посетить нашего доходягу, — сказал он, но я слышала в его голосе серьёзность. Мы оба были серьёзны. Сжимая в руке его дипломат, я кивнула. — Готова, Одри?       — Готова. — Мне казалось, ни к чему ещё в жизни я не была так готова, как к этому. Я почти не спала прошлой ночью, но утром вскочила с кровати, будто мне в сердце вкололи дозу адреналина. — А вы?       Малек посмотрел на меня с умилительной насмешкой. Его забавляло, что я вообще пытаюсь о нём беспокоиться.       — Конечно, Одри. Пойдём.       Мы прошли привычные процедуры у входа в тюрьму: отдали документы и разрешения. После тщательного обыска нас провели по длинному коридору, но мимо тех дверей, где мы были прежде — в особую комнату для допросов. Там, по словам охраны, будет куда легче сохранять контроль над ситуацией.       Зная о произошедшем со мной и Малеком, нам пообещали, что в будке выключат микрофоны и камеры, но будут наблюдать через стекло — так безопаснее. Малек остался недоволен, но всё-таки кивнул. А я улыбнулась: помнила, чьей было это инициативой, и от этого понимания по телу разливалось согревающее тепло.       Мы вошли внутрь, в ещё пустующую комнату, сплошь состоящую из металла и пластика, и я косо глянула на «зеркало» — большое отражающее окно, за которым, я знала, сидели люди, которые могли бы нас защитить. Мы молча расселись. Я — на стоящей в углу лавке, в отдалении от стола, за которым, поправляя галстук, устроился Малек. Я впервые видела его таким взволнованным. Или нервным? Или… злым?..       Я не успела до конца оформить свои впечатления, когда дверь отворилась, и в комнату ввели Филлипа Мора.       Я часто представляла себе эту сцену, пыталась понять, какой она будет в жизни: пугающей, жуткой или жестокой? Но всё оказалось… спокойно. Подсудимый выглядел так, будто ему вкололи огромную дозу успокоительного: его громоздкая голова то и дело моталась на костлявых плечах, глаза — светло-голубые, почти серые, — направлены в пустоту. Он был худым. Нет, измождённым. Я никогда не видела Мора вживую, но теперь спокойно и с любопытством рассматривала его лицо: бледное, лишённое эмоций. Трудно представить, что этот человек устроил ту резню за танцевальным клубом и «искупался в крови жертвы всласть», как сообщил нам потом.       Филлипа посадили, приковали к сидениям и к столу. Его руки безвольно лежали на поверхности, выражение — отрешённое, вялое. Странно, как он ещё не начал пускать слюну на пол. Кивнув нам и ещё раз внимательно оглядевшись, охранники вышли. Где-то там хлопнула дверь. Нам предстояло начать.       Я включила диктофон, положила его рядом с собой. Едва слышно шурша бумагами, достала блокнот и ручку. Малек какое-то время просто смотрел на Филлипа — внимательно, с оттенком высокомерного равнодушия. Потом достал из кармана сигареты, закурил. Несколько раз стряхнул пепел в небольшую пепельницу, что стояла на лавке, и спросил:       — Как там Мэриан?       Я моргнула. Я ожидала чего угодно, но не этого. Хотела было посмотреть на тех, кто за нами наблюдает через стекло, но вспомнила, что, во-первых, нас не слышат, во-вторых — я не увижу на их лицах отражения на свой вопрос: кто такая Мэриан?       Малек вновь затянулся, внимательно глядя на Филлипа. Вздохнув, добавил:       — Я тут недавно видел её… когда она возвращалась из школы. Стояла такая хорошая погодка, светило солнце. Я вообще-то не надеялся никого встретить там, сам знаешь, у неё вроде брат в тюрьме сидит, но понял, что она в порядке. Ты давно её видел, Филлип?       Ничего. Впрочем, Малеку как будто и не требовался ответ.       — Я вот смотрел на неё, болтающую около школы с подружками, и подумал… — он блаженно сощурился, прошептав в потолок: — Господи, зачем же ты так награждаешь двенадцатилетних девочек? Они такие соблазнительные, верно, Филлип?       У меня отвисла челюсть.       — Почему в Лос-Анджелесе вообще такой высокий возраст согласия? — неумолимо продолжал Малек. — Восемнадцать? Какая чушь. Девочки в юном возрасте в самом соку: ещё не зрелые, но уже не дети. Уже есть грудь… — он ухмыльнулся, — но ещё нет запросов. Похожи на женщин, но не имеют их недостатков — никаких волос на теле, а ножки такие гладкие, будто их лизнула корова. Занятно, верно?       И тут, умудряясь оправиться от шока, я заметила, как Филлип Мор… дёрнул пальцем. Едва заметно, всего мгновение. А вот Малек как будто этого не увидел, то и дело помахивая ладонью с зажатой в ней сигаретой.       — Я стоял там и думал: странно, что такая красивая молодая девчонка ещё одна. И знаешь, что я увидел? К ней подошёл парень. Кажется, старшеклассник. Прошептал что-то на ушко, погладил по спинке. Высокий такой, с длинной чёлкой и в широких штанах. Но я его не сужу, — он выпустил дым, небрежно смахнув его с лица, — хотеть поиграть с такой крошкой… пока она в самом соку… величайшее из наслаждений.       Малек встал с места и начал прохаживаться из угла в угол, не переставая говорить. Я заметила, что Филлип Мор изменился: ничего особенного, даже поза осталась прежней… но иным почему-то стало абсолютно всё.       — Она была в такой короткой юбочке, в коротком топике. Если снять его, знаешь, он поместится у меня в кулаке — настолько крохотный. Ты, Филлип, наверняка не разрешал ей ходить в таком, пока был дома, а? Когда выступал за главу семьи? — Малек досадливо покачал головой. — Ох уж эти стройные ножки… Тот парень, кстати, мне не понравился. Старшеклассник. Знаешь, из тех, кого называют «крутыми». Богатые родители, дорогой телефон. У таких как мы с тобой, Филлип, подобного в наши годы не было… мы не могли склеить настолько молодых сучек. Таких, как твоя сестра.       Я почти подскочила, когда Филлип вздёрнул голову. Его лицо ожило: глаза загорелись, челюсть стиснулась в остервенелом, безудержном гневе. А Малек всё продолжал:       — Да, сейчас преимущество у молодых… Хотя, — он хмыкнул, бесстрашно подойдя к столу и стряхнув пепел в пепельницу, — я уже и забыл, что не молод, и в этом моё преимущество. Девочки любят постарше. А у меня, в конце концов, Порше.       — Ты врёшь… — выцедил Филлип Мор, его рот искривился в ярости.        Я сидела, почти не дыша от изумления. Он заговорил.       — Я? — Малек удивлённо моргнул. — И правда Порше — стоит на стоянке, алый… прямо как губки твоей сестрёнки. — Усмехнувшись, он подался к нему и добавил шёпотом: — Как думаешь, а какого цвета будут её губки тогда, когда их хорошенько вылижет тот старшеклассник?       — А-А-А! — Филлип зарычал, попытался вскочить с места, вырвать наручники, прикованные к столу, но ему не удалось. Я заметила, как Малек поднял руку над его плечом, где было «зеркало». Давал знак, что всё в порядке. А я даже рта не могла закрыть от шока, ужаса… и восхищения. — ТЫ ВРЁШЬ! ВРЁШЬ!       — Почему же? Думаю, если я подойду к ней, стрельну телефончик, она не откажет. Девочки в этом возрасте такие нежные… такие наивные. Навешаешь лапши на уши — и они уже сидят у тебя в машине, скромно сдвинув ножки, словно не хотят, чтобы я сунул ладонь им под юбку.       — Это ложь! — рычал Филлип, и его глаза налились кровью. — Мэриан не такая! Она никогда не сядет к тебе. Никогда…       — О, ты так думаешь? — глумливо спросил Малек. — Или просто расстроен, что сестрёнка не ждёт тебя из-за решётки, как ты надеялся? Ты слишком жесток, Филлип! А ведь, если будешь молчать, то так и засядешь здесь. На пожизненное. А сестрёнке бы не ждать братца, а прыгать с ветки на ветку, с одной на другую. С одной… — он по-дьявольски зловеще растянул губы, — на другую.       — ВРЁШЬ! ВРЁШЬ! — рявкнул Филлип, и цепи звякали на его руках и ногах, почти сотрясая стол, а изо рта брызнула слюна. — ЭТО НЕ ТАК! НЕТ!       — Боишься, что сестрёнка лишится девственности до того, как ты выйдешь из тюрьмы, Мор? Может, это сделать мне?       — НЕТ! НЕТ!       — Тогда послушай меня, — Малек схватил его за ворот и притянул к себе, цедя так отчётливо и зло, что я вздрогнула. — Если не хочешь, чтобы я оприходовал твою сестричку, пока ты кукуешь на нарах, то скажешь мне всё. — Его глаза сощурились, под веками страшно полыхнул гнев. — Зачем всё это было? Зачем ты убил ту девушку за клубом?!       — Это был… перформанс, — остервенело прошептал Филлип, трясясь в его руках. — Представление... Мы хотели показать: мы здесь…       — Зачем?       — Затем, чтобы… — он удивлённо хмыкнул, словно безумец, — чтобы нас стало больше. Чтобы нас увидели. Узнали.       — И все те прежние убийства — тоже? — Малек прищурился.       — Да, да… — весело отвечал Филлип, будто помешавшись. — Представление! Перед грядущим. Перед ночью Багряной Мессы, когда мы соберёмся вместе и изопьём кровь невинной грешницы, когда предадимся её агонии и искупаемся в её криках. И тогда Чёрный Пастырь, наш проводник и спаситель наш, призовёт Зверя, и Зверь явится к нам, и пронзит её одним из своих рогов.       — Кто такой Зверь?! — Малек угрожающе понизил голос.       — Он наш властитель, наш Дьявол и наш Бог.       — Это не ответ. Он человек или выдумка?       — Он… — Филлип вдруг замер губами, забормотал что-то, глядя в пустоту. Переведя взгляд, заметил меня и удивлённо прошептал: — Он изопьёт и тебя, девочка. Выпотрошит, как ягнёнка! Сделает из тебя тушку, наколет на вертел и будет жрать, жрать, жрать…       Я с ужасом отшатнулась. И тут Филлип Мор начал смеяться — исступлённо, захлёбываясь дрожью. Он весело смотрел на Малека, и его губы, полные слюны, распахнулись, а потом по-настоящему громко захохотал: откидывая голову, срываясь до хрипа.       Сморщившись, тот отпустил его и встряхнул ладонь. Дал знак — и где-то там, за большим зеркалом, шумно хлопнула дверь.       — На сегодня всё, — с отвращением пробормотал Малек, пока Филлип, сотрясаясь на столе, предавался истерике. — Об остальном побеседуем в другой раз.       В двери вошли два охранника, пока я в холодном испуге стояла у стены. Малек глянул на меня — жёстко, с оттенком сожаления. Кивнул на диктофон, непрерывно ведущий запись, на абсолютно чистый лист блокнота. И добавил:       — Пойдём, Одри. — Затушив сигарету в пепельнице, кивнул на дверь. — Больше нам тут делать нечего.

***

      Ехали мы в полной тишине — уже во второй раз, когда возвращались из Башен. Я отрешённо смотрела перед собой, на нескончаемую ленту Тихоокеанского шоссе, и ветер из-за откинутой крыши автомобиля трепал мне волосы. Было и жутко, и странно одновременно. Я не могла поверить, что стала свидетелем… всему этому. Отвратительному, но действенному. Безусловно мерзкому… но рабочему, верно? Никто не мог разговорить Филлипа Мора. Ни полиция, ни другие психиатры. Потому что подбирали не тот подход, действовали банальными методами, общались с ним в первую очередь на тему преступления. А это…       Я теперь понимала, почему Малека так не любят в полиции. Почему относятся к нему с таким недоверием. Для него и правда нет ничего святого. Микаэль, услышав всё это, наверняка был бы в ужасе, сразу бы остановил допрос, вывел из помещения… А я?        Я была в восторге.       Едва закат перед нами коснулся горизонта, заиграв лучом на стекле и приборной панели, я не выдержала и сказала:       — Что ж, это было… изумительно.       Малек нахмурился, отвлекаясь от своих мыслей. Я впервые видела его таким рассерженным.       — Что?       — Я про Филлипа Мора, — с оживлением сказала я, поворачиваясь к нему. — Как вы узнали про эту Мэриан? Про его сестру?       — Ну, я же говорил тебе, Одри, — Малек хмыкнул, переключая передачу. — Я всегда тщательно готовлюсь ко встречам с «клиентами». Изучаю их досье, досье их семей и биографию, залезаю в старые школьные справки, в долги и даже состояние страховки… — он небрежно повёл рукой. — Если знаешь, как, то картину составить несложно. Особенно если есть, где подкопать.       — Но как вы узнали, что Филлип Мор испытывает… влечение, — говоря об этом, я сморщилась, — к своей собственной сестре? Я о таком не слышала. Даже представить не могла.       — А откуда бы тебе это слышать? — Малек глянул на меня с иронией. — Я залез в самые дебри его семейки. Даже поболтал с его мамашкой. Она сразу открыла мне, когда я представился: видимо, смотрит телевизор и читает газеты. Надеялась, что я ему помогу, когда буду составлять картину психического состояния для её сыночка... Смешно. Приятная женщина, жаль, что инвалид. Они жили на пособия, Филлип подрабатывал вместо ушедшего из семьи отца и очень беспокоился о младшей сестричке. А маме очень уж не хотелось верить, что её драгоценный сыночек, который брал на себя почти все заботы по дому, на самом деле может иметь виды на её дочь. Девочка как-то обмолвилась об этом у школьного психолога. Приехала опека, Мэриан, судя по всему, испугалась, начала быстро отрицать… Дело замяли. Я действительно видел её около школы, когда заходил к школьному психологу задать пару вопросов. Бедный ребёнок с юбкой до пят и в слишком закрытой для сентября кофте. Судя по всему, ей есть что скрывать… — Он прошёлся по мне многозначительным взглядом: по моим коленям, рукам и плечам. Я поёжилась. — Или есть от кого скрываться. Куда ни ударишь — везде джекпот.       — Да уж, — я помрачнела, глядя в окно, — хорошо, что этот ублюдок Мор засел и надолго. Надеюсь, в тюрьме его убьют.       — О, как кровожадно, Одри, — Малек хохотнул, обнажая зубы, — а я думал, что тебя воспитывали прилежной и послушной девочкой. Неужели ошибались?       — Судя по всему, — не удержавшись, хмыкнула я. Помолчав немного, добавила: — Малек…       — М?       — Спасибо. То, что вы сделали, было очень важно. Для меня… в том числе.       — Да пожалуйста, — он выразительно закатил глаза — словно вообще считал благодарности излишними. — Ты спешишь?       — Я? Нет… Думаю, нет.       — Не хочешь покататься немного? Молча. Под музыку. — Малек улыбнулся, включив кнопку на приборной панели, и по автомобилю разнеслась непринуждённая песня в ретро-стиле, наполнившая мелодией воздух. — Мне кажется, в такой прекрасный вечер, а особенно после такого удивительно «перформанса», нам просто нельзя никуда спешить. Как считаешь? Мне нужно проветрить мозги.       — И мне, — фыркнула я, блаженно откинувшись на спинку сидения. Чувствуя, как калифорнийский ветер треплет волосы, как обнимает теплотой лицо. — Тогда давайте покатаемся подольше.       Малек загадочно ухмыльнулся, сильнее нажал на газ — и мы, вдруг ускорившись, рванули по шоссе так быстро, что у меня перехватило дыхание. Я испуганно сжалась, а потом звонко рассмеялась, стиснув пальцами обшивку сидения. Тело наполняло удовольствие — и удивительное ощущение полёта. Я глянула на Малека, который, вновь нацепив на себя эти дурацкие очки, с улыбкой смотрел на дорогу. И тогда ощутила, как в груди разливается удивительное тепло: трепетное, щекочущее сердце. Дающее понять, что теперь существует ещё кое-что, от чего мне становится немножко легче.