Завет VI: Смиритесь пред Господом, и Он вознесёт вас

      — Невинная… грешница? — недоумённо переспросил Давид, когда мы, собравшись в зале переговоров небольшой группой из основных лиц, расследующих дело Зверя, разбирали мои показания. Малек на день укатился в Пасадену, сказав, что ему нужно срочно повидаться с каким-то приятелем, ну и скатертью дорога — мне же удобнее. Обернувшись в своё привычное облачение, состоящее из чёрных брюк, рубашки и пиджака, я сидела за столом вместе с остальными. И даже не знала, что испытывала сильнее: нервозность или лёгкое бахвальство от того, что была права. Малек вытащил из Филлипа Мора информацию. — Что за бред… Религиозная чепуха, полагаю? Не помню такого в Библии.       — А вам и не нужно помнить, старший сержант, — любезно ответил Сомнус, но я почему-то слышала в его голосе недовольство. Научилась понимать змеиный язык, судя по всему. — У культов и религиозных сект зачастую свои собственные «Библии», не привязанные к священному писанию или пародирующие его. Это оксюморон — «невинная грешница». Ну или насмешка. Но стоит учесть, что наверняка имеется в виду физическое существо, не метафора. Реальный человек.       — Кто-то, кого используют для… — чуть сморщившись, Микаэль заглянул в отчёт, — для ночи Багряной Мессы? Думаете, это какой-то обряд или ритуал?       — Вполне вероятно. Для многих религиозных течений естественно иметь особенные даты. И такая претенциозная секта, как культ Зверя, наверняка имеет свою. Осталось понять, что это за дата. И в чём заключается ритуал.       — А не всё ли равно? — откинувшись на спинку кресла, на выдохе спросил Давид. — Нет, я понимаю, это очень интересно и всё такое, но вообще-то у нас люди умирают. Какая разница, по каким причинам?       — Причины, дорогой мой друг, — с раздражением, скрытым за улыбкой, ответил Сомнус, — как правило, предполагают последствия. А значит, и людские жертвы. Если мы хотим понять, из чего состоит эта… организация, то для начала нужно изучить саму её суть. Истории сект — как корни: одно ответвление гниёт, но рядом вырастает новое. Не исключено, что их нынешний лидер просто переродившийся старый знакомый, а значит, в наших базах есть информация о нём. Стоит учитывать абсолютно всё.       — Тогда давайте рассмотрим прежние жертвы Зверя и последнюю, — Микаэль положил на стол фотографии с места происшествия, пестревшие кровью и изуродованными телами людей. — Что здесь есть общего? У Миртл и у всех остальных?       — Способ, — пожал плечами Давид. — Пентаграмма, нарисованная кровью. Ну и удивительно изощрённая фантазия того, кто всё это натворил.       — Одри? — Микаэль посмотрел на меня. Я развела руками.       — Давид прав. Все внешние признаки одинаковы… — помолчав, я задумчиво постучала ручкой по столу, — не считая, конечно, специфического выбора места… и обстоятельств. До этого все жертвы находились в своих домах, их не сразу обнаруживали, никто не догадывался о происшествии, соседи не били тревогу. А Миртл… — я покачала головой, — нам и правда будто хотели показать её. Продемонстрировать. Прямо как Филлип Мор продемонстрировал свою жертву в той подворотне за клубом, — осознав эту мысль, я нахмурилась. — Есть ощущение, что у этих двух убийств какой-то иной мотив? Отличный от остальных?       — Безусловно. К тому же, у смерти Миртл есть свои особенности. Рафаил? — Микаэль обратился к скромному тёмноволосому юноше, который сидел с нами за одним столом, почти ничего не говоря. Я давно знала его: главный патологоанатом-криминалист, похожий, скорее, на выпускника медицинского колледжа, а на деле — настоящий гений в общении с трупами. Иногда мне казалось, что с мёртвыми он проводит времени куда больше, чем с людьми. — Расскажи Одри. Она ещё не в курсе.       — Да, конечно. — Рафаил смущённо откашлялся и передал мне через стол фотографии. — Смотрите… У ранений Миртл есть одна особенность, которых не было у других жертв Зверя. Вот здесь и здесь, — он указал на фото, сделанные в морге, где девушка, которую я видела скромно сидящей на диване в приёмной, лежала на столе для вскрытия: с приоткрытым багровым ртом, пустыми глазницами и колотой раной в сонной артерии. — Суть в том, что её сердце перестало биться до того, как ей нанесли все эти обильные ранения в грудь и живот. Значит, умерла она из-за перерезанного горла — потеря крови. Но есть нюанс: временной промежуток между ними, судя по характеру кровоизлияния в тканях, составляет не менее тридцати минут.       — То есть вы хотите сказать, что сначала ей перерезали глотку, подождали полчаса, а только потом закололи и начали делать из её внутренностей рождественское украшение для кабинета? — спросила я, оглядывая сидящих. Фыркнув, качнула головой. — Занятно… Может, они искали что-то у Малека? Поэтому так тянули?       — Нет, — сидящий неподалёку детектив, которого, я ещё не забыла, звали Кассиэль, мотнул головой. — Мы предполагаем, учитывая характер нанесения травм, что Миртл сначала совершила самоубийство. Перерезала себе горло. А потом по какой-то причине её нашли пособники Зверя. Или кто-то ещё.       — Самоубийство?.. — пробормотала я, глядя на безжизненное тело девушки на фотографии. Вновь вспомнила и её робкий вид, и её слёзы, и её лавандовый костюм. — А оружие?       — Ничего нет. Его, скорее всего, забрали с собой. Хотя есть один интересный момент, — Микаэль постучал по фотографиям, — лезвие у этого орудия было непростым, не прямым или даже изогнутым, как у кинжала или сабли. Скорее... волнообразным. Похоже на ритуальное оружие, верно?       — Хм… — Я напряженно разглядывала на снимки. — Так, значит… её планировали убить? Секта Зверя следила за ней? И просто так вышло, что сначала девушка убила саму себя?       — Мы изучили её телефон: перед самой смертью Миртл звонила только своей матери, — Микаэль придвинул ко мне листы с распечатками звонков. — Их разговор длился около тридцати секунд, потом Миртл прервала связь и вскоре убила себя. Её мать сказала нам, что, услышав слова дочери, попыталась позвонить кому-то и найти помощь, но в итоге впала в истерику и потеряла сознание. Самое удивительное, что позвонила в тот миг она как раз своей подруге, госпоже Блумберг. Владелице здания. Их разговор длился около полутора минут, но сама Блумберг утверждает, что ничего не слышала в трубке. Это подтверждает показания матери Миртл о том, что она сразу лишилась чувств. Но дальше… — он мрачно прищурился, — дальше оказывается, что все записи видеонаблюдения в офисном центре, где произошло убийство, были стёрты в промежутке примерно через полчаса после их «разговора», а возобновляются где-то за двадцать минут до вашего с Синнером возвращения.       Двадцать минут. Я ощутила, как по коже прошлась дрожь. Представить, что было бы, вернись мы чуть раньше… Что бы с нами сделали эти люди?       — А охранник?       — Сообщил, что услышал во дворе какой-то шум, решил выйти проверить, а заодно и покурить, — вклинился в разговор Давид, — вернувшись, он обнаружил, что все камеры выключены, но посчитал это сбоем системы. Так что пока что хронология действий такова: культисты пробрались в здание, расчленили тело Миртл, отвлекли охранника, стёрли записи и ушли.       — Вошли незаметно? Или через другой вход?       — Хороший вопрос. После вашего с Синнером ухода охранник никого не видел, не считая Миртл. Сказал, что она сама подошла к нему, привычно поприветствовала и сообщила, что ей надо зайти в мамин кабинет, который находился на втором этаже. Оттуда она уже взяла запасные ключи от кабинета Синнера, ввалилась к нему, а дальше решила со всем покончить.       — Хм-м… — я напряжённо смотрела на фотографии, перелистывала их, перебирала. Может, это и правда подражатель? Выглядело так, будто кто-то хотел скрыть самоубийство Миртл, заменив его жестоким ритуальным убийством… Но зачем? Для чего? — Что по этому поводу говорит её мать? У Миртл были позывы к… такому поведению?       — Она утверждает, что нет, — Кассиэль мотнул головой, а потом сморщился, — мне очень тяжело общаться с этой женщиной. Она производит впечатление высокомерного и жестокого человека, даже несмотря на то, что находится в трауре.       — Такого, который… мог бы осудить свою дочь за столь непрезентабельный уход из жизни? — пробормотала я, отодвинув фотографии на место. Подумав немного над этим, сложила под подбородком руки. — А что отец? Он в Лос-Анджелесе?       — Родители в разводе, живут в разных городах, — сказал Давид. — Он тоже тот ещё тип — у меня было ощущение, что я разговариваю с командиром армии, а не с убитым горем папашей.       — А камеры наблюдения в месте жительства матери Миртл?       — Ничего, — качнул головой Микаэль. — Машина осталась на стоянке. И у неё есть алиби — спускалась в магазин за алкоголем. Покупала виски, по словам продавца, но выглядела очень измождённой и заплаканной. Это было примерно через двадцать минут после того, как ей позвонила дочь.       — Решила скрасить себе вечер? — с холодной насмешкой спросил Давид, но вскинул ладони, заметив, как на него смотрят. — Прошу прощения. Просто мне сложно представить, что хоть одна здравомыслящая мать, потеряв своё дитя, вместо звонков в полицию, паники или хотя бы попытки приехать прямо на место происшествия, пойдёт покупать себе спиртное. Богачи… Свои причуды.       — Что ж, было бы неплохо проверить телефон этой важной дамы, — мрачно сказала я, но знала, что предложение было скорее риторическим: без ордера мы не могли изымать сотовые у свидетелей или подозреваемых, а весомых доказательств для суда, чтобы нам его предоставили, пока не было. Приходилось ступать наощупь. — Что вы планируете делать дальше?       — Нужно, чтобы ты спросила немного подробнее у своего нового босса о том, какая она, эта женщина, — шелестящим голосом сказал Сомнус. — Синнер знал её лично. Спроси про Миртл. Про её семью. Если он психиатр, то мог бы и понять, что с девочкой что-то не так.       — Только будь аккуратнее, Одри, — добавил Микаэль, внимательно глядя мне в глаза, — очень важно, чтобы твоя легенда не пострадала. Первичная цель остаётся прежней, но сейчас нам нужен шанс узнать больше. И понять, кто мог всё это сотворить.       Я выходила из главного управления полиции Лос-Анджелеса не без усталости. Впрочем, и с малой долей удовлетворения — на улице в кой-то веке было пасмурно, недавно прошёл дождь. Я какое-то время стояла на тротуаре, вдыхая запах мокрой пыли и асфальта, и ощущала себя… почти прекрасно. Не знала даже, почему: то ли потому что всё сдвинулось с мёртвой точки, то ли потому что вновь начала участвовать в обсуждении дел. Честно говоря, я скучала. И уже успела забыть, как это приятно — работать в команде.       — И снова судьба свела нас, милая леди… — Я услышала позади воркующий голос, потом — щелчок зажигалки. — Скажи честно, преследуешь меня, Одри? Никак не можешь избавиться от соблазна наткнуться на меня на этом самом месте?       — Не зазнавайся, — хмыкнула я, глянув на Давида, что остановился рядом и расслабленно закурил. — Тебе просто повезло уже второй раз столкнуться со мной, пока я пытаюсь отсрочить миг посадки в свою машину.       — Не любишь водить?       — Не люблю, как она легко нагревается от солнца. А сейчас, после дождя, там и вовсе как в парилке. Пытаюсь смириться со своей участью заранее.       Давид кивнул, вновь затягиваясь. Неторопливо выпустив дым, он спросил:       — Не жалеешь, что вернулась?       — Куда? — я округлила глаза. — В главное полицейское управление из Санта-Моники? Ну, знаешь, тащиться в него через весь город было…       — Да нет, — Давид смешливо выдохнул дым, толкнув носком обуви мелкий камешек на тротуаре. — Я имею в виду, на службу. Ты же могла не возвращаться, я знаю. Именно… в наш отдел. Могла вести подготовительные курсы для новичков или вроде того. Твоего опыта хватило бы. Да и зарплата неплохая.       — Боишься за свою сержантскую задницу, Давид? — хитро прищурилась я, но когда он спокойно улыбнулся мне, вздохнула. — Что ж… Не думаю, что у меня вообще был выбор. Ты же знаешь, это как думать, что бросил что-то, — я кивнула на его сигарету, — искренне считать, что тебе уже хватит, что тебя отпустило… но потом вновь чуешь запах в воздухе — и хочешь попробовать. И если не отойти в сторону, желание не пропадёт.       — А ты, судя по всему, не отошла?       — Нет, — я мотнула головой. — И пока не собираюсь.       Давид приветливо показал мне пачку, и я, подавив тяжёлый вздох, всё-таки кивнула и взяла сигарету. Чудесно. Первая затяжка спустя восемь месяцев. Врач посоветовал мне бросить курить — никотин, как он утверждал, раздражает нервную систему, а с моими паническими атаками это ни к чему. Я стоически терпела все те сигареты, которые курил Малек в моём присутствии, не смотрела на них… но вот, стоило Давиду предложить одну, и я уже не против. Или это просто очередная попытка вернуться в строй — вспомнить, как бывало раньше. В том числе, перекуры с коллегами за углом полицейского управления.       — Ладно, — сделав всего несколько затяжек и решив, что для начала хватит, я бросила сигарету на асфальт и аккуратно придавила носком туфли. — Спасибо, Давид. За компанию. И за разговор.       — Да не за что. — Кажется, ему и правда хотелось меня порадовать. Но когда я уже ступила по тротуару в сторону парковки, вновь услышала: — Одри…       — А? — я повернулась, придержав волосы от ветра, что несдержанно всколыхнул их, бросив в лицо.       — Да вот… — Давид в последний раз затянулся, сунув руки в карманы брюк. Отщёлкнул пальцами сигарету в урну и сказал: — Я тут думал о том, что произошло между нами. В клубе. Не хочу навязываться и давить, поэтому спрошу один раз и больше не стану: ты не хочешь… — подняв голову, он простодушно улыбнулся, — продолжить? Я имею в виду, наши встречи. И я не про секс. А про более… искреннюю его форму.       Поначалу я удивилась. Но вместо смущения или негодования почему-то ощутила лишь тепло в сердце. Приятно знать, что Давиду действительно хотелось узнать меня получше. Пообщаться. Встретиться в баре за бутылкой пива. Выпить вина на выходных… У меня даже есть отличная отмазка: симпатичный детектив решил пригласить одну из свидетельниц по делу на свидание, ведь она очень ему понравилась. Чем не объяснение? Такое могло спокойно произойти, но…       Мягко улыбнувшись, я мотнула головой.       — Спасибо, Давид. Но нет. — Я надеялась, что не раню его этим. Лишь аккуратно притопчу носком туфли едва пробившийся росток, как недавно притоптала свою сигарету. Некоторым вещам лучше не разрастаться до небес. — Но спасибо, что предложил. Я правда… очень ценю это.       Давид ухмыльнулся и склонил голову в джентльменском жесте — давая понять, что ничуть не обижен, что совсем не злится. И даже объяснять что-то или оправдываться не было нужды.       — Только не удивляйся, если я однажды вновь захочу украсть тебя на обед, Одри. По-дружески... Само собой.       — Само собой, — фыркнула я, видя, как Давид, отсалютовав мне, неторопливо удаляется в сторону здания полиции, планируя и дальше нести свой долг. А мне стоило вернуться в свою квартиру, переживать свой очередной незапланированный выходной в компании вредной еды и газировки, но для начала…       Для начала я хотела съездить в одно место.

***

      Я осторожно отворила своими ключами наш новый офис, который, учитывая отъезд начальника, был временно закрыт. Малек утверждал, что мне нет нужды ходить на работу в его отсутствие и всякий раз благодушно давал выходной. Даже галантно: любой другой оставил бы свою секретаршу перебирать картотеку или заполнять какие-нибудь налоговые вычеты, оправдывая это тем, что она получает зарплату за пять рабочих дней в неделю. Но тот, как порой не любил утруждать лишней работой себя, так и не стремился нагружать ей других.       В пентхаусе было пусто. Я вошла на порог, и в нос мне сразу ударил запах чистоты: видимо, недавно тут побывала уборщица. Я положила сумку на свой рабочий стол, но, поразмыслив немного, спрятала её за стулом. Закрыла дверь на два проворота, убрала ключи в карман и только тогда, неторопливо стуча каблуками по полированному мрамору пола, с удовольствием прошлась по просторной студии. Я никогда не бывала здесь в одиночестве. Из окна открывался шикарный вид на город: всё как на ладони.       Постояв так, полюбовавшись, я скосилась на стол Малека. С интересом погладила спинку его кожаного кресла, в котором он любил покачиваться, пока читал бумаги, увидела дорогую ручку, которой часто вертел в пальцах. Компьютер. Его ежедневник, его вещи. Настороженно глянув в сторону входа и удостоверившись, что всё в порядке, уселась в кресло. Оно было удобным. А если откинуться назад, на спинку — ещё удобнее… Отбросив эту мысль, я торопливо выпрямилась и принялась изучать ящики. Двое из них были заперты на ключ, двое — открыты, но в последних не было ничего особенного. Уже знакомые мне документы, бумаги, расписки… Я пролистала всё. А вот в компьютер лезть не рискнула — он на пароле, да и гарантий, что у Малека не стоит особая система защиты, нет. Лучше не рисковать. Вместо этого я заглянула в блокнот — с таким ощущением, что стащила чей-то личный дневник. Открыла… Изящный, вытянутый почерк, но немного неразборчивый — слишком близко стоят друг к другу буквы.       Я провела подушечками пальцев по вмятинам, где бумагу продавил носик ручки, наполнив чернилами. Это было… приятно. У меня всегда была какая-то тяга к словам — и не только из-за того, что заставлял меня делать отец. Слова наполняли меня раньше. Мои мысли. Мои чувства. Если я злилась, в голове крупными буквами иногда возникало «КРАСНЫЙ», если печалилась — слово «ТОПЬ». Я не знала, как мой разум выбирает их, какие проводит ассоциации, какие параллели. Но с этими словами у меня всегда были особенные отношения. Всё прошло, когда я начала пить таблетки в подростковом возрасте, уже после того, что произошло со мной в церкви. И теперь почти не повторялось.       Я неторопливо листала ежедневник. Увидела надпись на поле «отель Карлтон, 19:20». Судя по всему, Малек собирался встретиться там с кем-то и, договариваясь по телефону, наспех занёс время и место в блокнот. Я перевернула страницу… ещё одну… Спешные, сделанные вскользь заметки: «документы для Файнс», «бильярд», «вишнёвый ликёр», «завтрак в 8:30», «позвонить Николь». Я не знала, как Малек проводит свои свободные часы. Что он делает, сидя дома в одиночестве? Ходит на бильярд? Пьёт вишнёвый ликёр? Звонит Николь? Я заворожённо провела по буквам, чувствуя их мягкий рельеф, представляя, как Малек перелистывает эту страницу, как постукивает по ней пальцами. Как поглаживает бумагу точно там же, где и я…       В голове вдруг возник образ: его пальцы, медленно обводящие витиеватые контуры шрамов у меня на запястье.       Я тут же захлопнула ежедневник. Лицо покрыла краска стыда. Откуда эти мысли?! Это… лишнее. И уже чересчур. Спешно встав из-за стола, я аккуратно задвинула кресло, положила на место вещи. Внимательно проверив всё, прошла в другую часть комнаты, где за высокими стеллажами была спрятана от лишних глаз картотека. Вообще-то я прибыла сюда ради неё.       Залезая в один из ящиков, я попыталась вспомнить имя… На какую же букву оно было?.. Ах, точно. Я быстро достала нужную мне папку. Открыв её, перечитала записи и, кивнув самой себе, вытащила из кармана брюк телефон. Написала Давиду: «Рой Беррони. Проверь, пожалуйста». Добавив к сообщению дату рождения и место жительства интересующего человека, отправила и сунула сотовый обратно. Я никак не могла забыть об этом имени, что крутилось у меня на языке уже пару недель, но после случившегося с Миртл спрашивать не было возможности. Да я и не пыталась — всему своё время.       Убрав папку в ящик, я ещё раз осмотрела помещение. Вроде бы со всем закончила. Но когда собралась уже выйти из-за стеллажей и уйти… в моей груди разлился холод. Потому что я услышала, как кто-то пытается провернуть ключ в двери.       Едва сдержав вздох, я спряталась за стеллажами. Кто это?! После случившегося в нашем старом кабинете не думать о плохом было сложно. Вдруг это кто-то, кто знает, что сегодня нас тут нет?.. Но наконец прозвучал ещё один проворот — и открылась дверь.       — Проходите, госпожа Киёми, — я тут же узнала голос, и по телу разлилась волна облегчения. — Прошу прощения. Забыл, что закрыл дверь на два замка.       Итак, Малек здесь. Значит, вернулся из Пасадены раньше времени, а ведь говорил мне, что прибудет только завтра к восьми утра. Соврал? Или поменялись планы? Я притихла, пытаясь понять, стоит ли мне выйти. Даже оправдываться не придётся: скажу, что заехала за какими-то своими вещами, а закрылась из-за опаски после убийства Миртл. Чем не объяснение? А с другой стороны… Если никто не пойдёт в эту часть комнаты, то меня просто не заметят... Малек же здесь почти не бывает — вся документация на мне, а ему на эти бумажки, как он сам выражается, «даже тяжело смотреть».       — Симпатичное местечко, Малек, — сказала Киёми, и её каблуки звонко застучали по полированному полу студии. — Блумберг расщедрилась. Это из-за вашей совместной неприятности, верно?       Неприятности? А это уже интересно. Я решила всё-таки затаиться и, аккуратно присев на корточки, скрылась за стеллажом.       — Учитывая… ситуацию, — Малек деликатно усмехнулся, а потом, видимо, указал в сторону своего стола: — Пойдёмте. Присядем там.       Зазвучали шаги, пока я отчаянно пыталась вспомнить, не оставила ли в приёмной что-то, что могло выдать моё присутствие… Нет. Сумку я спрятала за стулом, остальное на мне. Ключи — в кармане, телефон на беззвучном. Отлично.       — Итак, — я услышала, как Малек уселся в кресле, оно скрипнуло. — Я так понимаю, вопрос улажен?       — Ну ты же понимаешь, Малек, что это всё очень неприятное обстоятельство… — Киёми вздохнула, и я ощутила, как помещение наполнил аромат её тяжёлых древесных духов. — Кто же знал, что так получится. Орбан никогда не отличался лёгким характером. Я попыталась дать понять ему, что…       — Не важно, — с небрежностью прервал её Малек. Даже чрезмерной, учитывая то, что госпожа Киёми была одной из самых богатых женщин в городе. Орбан… Я никогда не слышала этого имени. — Я просто не хочу, чтобы все воспринимали это как нечто чрезвычайное. Как то, что я сделал во вред. Вы же знаете…       — Конечно, конечно! — заохала Киёми. — Я так и сказала ему! В конце концов, ты имеешь на это все права. Все нити в твоих руках, Малек, — я почти услышала, как она льстиво улыбнулась ему, а потом зазвучал замок сумки. Шуршание, неловкая заминка. — Это от нас. За… неудобства.       Я удивилась. Взятка? Впрочем, не удивительно, что такая женщина, как Киёми, будет откупаться от каких-то неприятностей именно финансами. Только от каких? Малек какое-то время молчал, будто раздумывая, стоит ли принять деньги, но потом всё-таки взял. А я увлеклась настолько, что почти перестала беспокоиться: если мне повезёт, они пообщаются и просто уйдут. У него же сегодня нет клиентов… тех, о которых я знала, во всяком случае.       — Спасибо. — Малек будто слегка смягчился. — Это того стоит, поверьте мне. Просто не стоило воспринимать всё столь… чутко. И ей, и ему.       — Я абсолютно согласна, Малек, — с долей возмущения сказала Киёми. — Устраивать такой концерт!.. Впрочем, ладно. У тебя сегодня выходной, и я не буду мешать тебе отдыхать. Ты же только с дороги.       — Спасибо, что встретили меня, госпожа Киёми. — Я услышала, как он поднялся с кресла, потом — звук лёгкого поцелуя в щеку. Я не до конца знала, какие именно их связывали отношения, но Киёми делала так почти всегда, когда прощалась с ним. — Я вас провожу.       Застучали каблуки, послышались непринуждённые разговоры, и я расслабилась. Можно выдохнуть, хоть и ненадолго. Я аккуратно посмотрела сквозь щель стеллажей туда, где был рабочий стол: никого, только на поверхности какой-то плотно набитый конверт. Да, наверняка деньги. Но за что? За какие такие «неудобства»? В голову забирались естественные подозрения, учитывая недавнее, но делать выводы рано. Сначала стоит выбраться из офиса. Есть шанс, что пока они в прихожей, я могу прокрасться в другую часть комнаты… спрятаться на кухне, например… а потом…       Киёми ещё немного поворковала с ним, но в итоге дверь хлопнула, и в помещении воцарилась тишина. Мягкие, спокойные шаги. Малек вернулся к своему столу, и я услышала, как зазвучали ключи, когда он небрежно открыл нижний ящик стола, тот самый, что был под замком, и бросил туда что-то, — видимо, конверт, — а потом так же резко закрыл. Опустившись в кресло, шумно выдохнул. Помолчал. Потом снял трубку стационарного телефона, набрал что-то, и я услышала, как он вызвал…       Доставку еды в офис?!       У меня чуть не отвисла челюсть. Я умру тут! У меня или отсохнут ноги, или я просто выдам себя. Другого варианта нет. Малек решил поужинать! Заказал какой-то баснословно дорогой набор: бутылку красного вина, разные закуски с непроизносимыми названиями... Чёрт, вот это транжира! И почему ему не сидится дома?!       — Да, спасибо, — словно издеваясь, разговаривал он с диспетчером. — Да, да… Приборов? На две персоны. Да, спасибо…       Я напряглась ещё сильнее. На две персоны?! Ждёт кого-то ещё? Решил встретиться с другом? Любовницей?.. Чёрт, не хватало мне ещё застать его свидание с какой-то очередной блондинкой! Я была вне себя от недоумения и растерянности. Осталось надеяться, что в какой-то момент, дожидаясь заказ, он хотя бы решит сходить в туалет, и тогда…       Малек встал, и я замерла. По помещению раздался непринуждённый, мелодичный свист — он что-то насвистывал себе под нос. Явно в хорошем настроении! Зашуршал одеждой: судя по всему, снял пиджак. Может, оттянул галстук…       — Можешь не сидеть там, Одри, — вдруг послышался его голос. — Боюсь, терпения ждать до ночи не хватит ни тебе, ни мне.       Я похолодела. И понимала только одно: это фиаско. Абсолютный провал. Малек изначально знал, что я здесь.       Что меня выдало? Проворот ключа? Да, возможно. Наверняка такой осторожный человек, как он, договорился с уборщицей, что они будут закрывать дверь только на один проворот, учитывая произошедшее с Миртл. А я так легко облажалась! Не дождавшись отклика, Малек сам направился ко мне, выходя из-за стеллажей, расстёгивая запонки на рукавах.       — Ну что, так и будешь строить из себя подпольную мышь? — спросил он, с любопытством взирая на меня с высоты своего роста. — Это так мило, Одри. Мило, что ты решила не прерывать мою… встречу с клиентом. Сама деликатность.       — Вы вернулись слишком рано, — мрачно сказала я, всё ещё продолжая сидеть на корточках. Лучшая защита — нападение. — Я пришла сюда кое за чем, закрылась на всякий случай, а потом услышала, как кто-то входит. Учитывая недавнее… представляете, как я испугалась?!       — Оу, — он выглядел почти сочувственным, — какая жалость. А я уж решил, что ты подслушиваешь.       Я не без усилия поднялась на ноги, отряхнула брюки. Выпрямившись, гордо вздёрнула голову.       — Так получилось. Во всяком случае, было бы куда более неловко для госпожи Киёми, если бы она знала, что я стала свидетелем этого вашего… — я деланно сморщилась, — соглашения.       — И что же ты поняла, позволь спросить?       Малек скрестил на груди руки и прислонился к стеллажу. Он и правда выглядел так, будто только-только с дороги. На нём была белая рубашка — ни галстука, ни жилета. Ворот распущен, обнажая шею, рукава подвёрнуты до локтей. Непривычно. Я взглянула ему в лицо, но и тут ловушка: его обычная причёска, всегда аккуратно убранная назад, теперь была слегка встрёпана, придавая ему совсем домашний вид. Дьявольщина.       — Ну что?       — А то, что у вас, видимо, какие-то проблемы с Киёми, и она дала вам взятку, — высокомерно сказала я, повторив его позу — сложив на груди руки. — И почему вас вообще интересует, как я это всё восприняла? Я же простая секретарша.       Малек прищурился. Хитро, по-кошачьи. И хотя казалось, что поначалу он надеялся просто припугнуть меня, теперь было очевидно — ему хотелось поиграть. Оторвавшись от стеллажа, Малек сделал шаг ко мне. Один. Другой. Специально, невыносимо медленно сокращая дистанцию. Я не шевелилась — только выше вздёрнула голову, когда он остановился так близко, что я ощущала запах его парфюма. Приятный, морской...       — Что же ты задумала, хитрая ты лиса? — рокочущим от насмешки голосом спросил Малек. И тут я ощутила, что попала в ловушку. Действительно. Нет, я могла отойти. Сделать шаг назад, но почему-то... не могла. — Мне нравится, как крутятся винтики в твоей хорошенькой головке, Одри. О чём же ты размышляешь?       О чём я размышляла? Без понятия. Я не знала даже, как шевельнуться, не то что думать. Но не потому что он пугал меня — совсем нет. Я пугала саму себя. Я что, идиотка? Почему не могу от него оторваться? Почему задержала дыхание, словно боясь вдохнуть его парфюм, но что ещё хуже — запах его кожи? Почему пялюсь на него, как сурикат, которого застали врасплох, и теперь ничего не могу — даже моргнуть?       По коже прошлись мурашки. Нет, не ужаса. Другие... жаркие...       Я только тогда очнулась и почти отпрыгнула в сторону. Малек усмехнулся — явно довольный, что смутил меня. Может, решил даже, что припугнул. А я не понимала: это что было, мать вашу?! Я почему вспотела?!       — Вы... в последнее время всё чаще нарушаете субординацию, господин Синнер, — пробормотала я, чуть оттягивая ворот рубашки. Так, нужно успокоиться. Тихо. Тихо... — Я думала, несмотря на грязный язык, что человек вы по большей части... вежливый...       Грязный язык? Я что, свихнулась?       — О, какие слова, госпожа Вейлхарт, — хохотнул Малек, а потом спокойно вернулся к своему столу. — А вы, напротив, в последнее время меня только радуете. Я даже подозреваю, что вскоре мы с вами очень сильно сблизимся. И может даже... найдём общий язык. — Он усмехнулся, вновь снимая трубку телефона, набирая номер. И пока я приводила себя в порядок, пытаясь отогнать кровь с лица, предупредил охрану, что надо будет пустить курьера в здание. Потом положил трубку. — Хотите перекусить? Я заказал нам ужин.       — Как... мило, — разумно решив, что если уж играть, то по правилам победителя, я вышла из-за стеллажей, надеясь, что выгляжу не так позорно. Прочистив горло, нервно пригладила волосы. — Я даже и не догадалась, что вторую порцию вы могли заказать мне. Думала, у вас тут свидание.       — Может, и свидание. — Малек лукаво сверкнул глазами, а потом любезно указал мне на стоящее напротив кресло. — Присаживайтесь.       Я, сохраняя осанку, села. Что ж, мне придётся это выдержать. Наверняка он захочет поиздеваться надо мной, будет насмехаться из-за случившегося, и будет длиться это целый вечер. Да уж...       — Так как вы здесь оказались? — усевшись в своё кресло, небрежно спросил Малек. — Я вроде бы дал вам выходной?       — Я забыла кое-что... в офисе, — с заминкой сказала я, сложив руки на коленях. Ладони стали слегка влажными, пальцы — подрагивающими от нервозности. — И вообще, почему я не могу сюда вернуться? Я здесь работаю. И могла бы побыть тут, пока вас нет. Всё равно дома мне нечем заняться.       — Кроме просмотра «Секса в большом городе»? — Малек иронично выгнул бровь. — Что ж, тогда ваша тяга к труду восхищает меня, госпожа Вейлхарт. Усердия вам не занимать.       Я кисло улыбнулась. Он какое-то время разглядывал меня, а я заметила, что небо за его головой начало потихоньку вечереть, занимаясь закатом. Как быстро бежит время...       — Что ж, и как вы теперь относитесь ко мне после услышанного? — спросил Малек. — После того, как я, как вы выражаетесь, принял «взятку».       Судя по тону, для него всё это было одной сплошной шуткой. Я нахмурилась.       — Это не моё дело. И не в моём праве лезть в ваши вопросы.       — О, не скромничайте, Одри. Я же знаю, что на всё, что вас окружает, у вас есть своё особое мнение. — Он взял со стола свою любимую ручку и начал привычно покачивать ей. Туда-сюда, туда-сюда. — И какое же мнение у вас теперь обо мне?       Я хотела ответить тоже самое, что и раньше, но… рискнула. Почему нет?       — Это ведь связано с покойной госпожой Миртл? То, о чём говорила вам госпожа Киёми.       — Какая догадливость, — Малек хмыкнул, даже не отрицая. — Что ещё?       — Я подумала, что те «неудобства», о которых она вам говорила, это про ту ситуацию. Только не понимаю, как это всё связано.       — Всё просто, — он пожал плечами, — у меня, госпожи Киёми и отца Миртл, которого зовут Орбан, было одно… общее дельце, которое требовало выполнения обязательств всех сторон.       — И он… отказался что-то выполнять после смерти дочери? — удивлённо спросила я. Так отца девушки зовут Орбан. Ситуация не была бы столь глупой, уточни я у Микаэля имена родителей. — У вас и правда много знакомств, господин Синнер...       — Безусловно, — Малек с каким-то хищным удовольствием подался к столу. — Все мы тут, в Калифорнии, словно в тазу с рыбёшками — кажется, что нас много, но на деле — одни и те же лица. Я и правда знаю много людей, Одри. А они знают меня. Связи — самое полезное, что может дать нахождение в обществе, и я пользуюсь этим. Но в случае отца Миртл… всё вышло из-под контроля. — Он встал с кресла и начал непринуждённо прохаживаться около панорамного окна, продолжая поигрывать ручкой. — Нет, я понимаю Орбана. Потерять дочь, да ещё и столь… неприятным образом. Но ему стоило бы умерить пыл, когда дело касается бизнеса. Не я виновен, что у Миртл такая шаткая психика.       — Вы работали с ней?       — Нет. Но слышал, что девочка очень чувствительная, очень подверженная чужому влиянию. Что сказать? Результаты строгого воспитания и высоких требований семьи. Но меня это не касается.       — Разве вам её не жалко? — с недоумением спросила я.       — Нет. — Малек обернулся, но в глазах — пустота. — Я почти её не знал. Безусловно, я выражаю некоторое… сожаление, — ему словно с некоторым трудом далось это слово, — но я не склонен горевать о людях, с которыми меня не связывает ничего общего. Куда больше мне было жалко свой кабинет.       — Да уж, — я слегка сморщилась. Представить такой уровень сниженной эмпатии было трудно. — Но ведь полиции вы сказали, что нравились ей? Как же так?       — Я многим нравлюсь, Одри, — Малек снисходительно улыбнулся. — Это не даёт мне повода быть всем обязанным. Или, что ещё важнее, отвечать на чувства взаимностью. Вы же так не делаете? Не бежите на свидание с первым встречным, который вам это предложил?       Я опешила. Невольно вспомнила сегодняшнее предложение Давида, но… это другое. Мне не было плевать на него. Хотя и знала я его куда лучше и дольше…       — А что её родители? — решив не зацикливаться на этом, спросила я. — Они, получается, злы на вас?       — Думаю, они, как и многие люди, склонны к тому, чтобы искать в виновниках своих бед кого-то другого, — пожав плечами, ответил Малек. С холодным прищуром глядя в окно, добавил: — Ведь куда легче сказать, что какой-то высокомерный психотерапевт довёл твою дочь до самоубийства, чем признать, что все года воспитания, что ты потратил на неё, прошли как-то не так…       — Откуда вы знаете… что это самоубийство? — настороженно переспросила я. — Я думала, её убил культ?       — Нет, — сухо ответил он. — Я уже общался с матерью Миртл. И она сообщила мне, что дочь позвонила ей перед тем, как покончить с собой.       Я кивнула, сжав пальцы. Что ж, объяснение логичное, даже очевидное. Что бы ещё спросить…       — Как итог, отец Миртл затаил на меня обиду и не выполнил некоторые долговые обязательства, — Малек сам продолжил диалог, возвращаясь в кресло, — а госпожа Киёми, человек, который очень ценит свои связи, несмотря ни на что, решила выполнить их за него, — он развёл руками. — Я не против. Я не склонен к сентиментальности. А вот к тому, чтобы люди отдавали мне свои долги — склонен и ещё как.       Что ж, это был один из самых откровенных разговоров между нами, учитывая, что речь шла только о Малеке. Копируя позу, я тоже откинулась в кресле и с прищуром оглядела его. Наглый, пусть и слегка встрёпанный вид, абсолютная уверенность в ситуации — он понимал, что выиграл этот раунд. Хотя я не знала, собиралась ли играть вовсе. И всё же решила сказать:       — Вы действительно беспринципный человек.       — Да, — не дрогнув лицом, ответил Малек. — И это, знаете ли, преимущество в нашем жестоком, изменчивом мире… О, доставка.       Мы услышали стук в дверь, и пока он, встав с места, направился встречать курьера, я незаметно проверила телефон. От Давида только «о’кей, крошка», и больше ничего. Ладно… Всему своё время.       Малек рассщедрился. Или это был его ежедневный рацион, я не знала. Мне казалось, что таким образом он решил слегка поиздеваться надо мной: на столе оказалась очень дорогая на вид бутылка красного вина, две тарелки с закусками из красной рыбы, какого-то паштета и неизвестных мне сыров с орехами. Я сглотнула слюну. Честно признаться, я была голодна, а таких вещей ещё не ела. Вещей настолько… урезающих мою зарплату.       — Угощайтесь, Одри, — проводив курьера, Малек уселся напротив и приглашающе указал на стол. — Это всё для нас.       Торговалась я с собой недолго. Пока он разливал вино по двум высоким бокалам, которые достал не пойми откуда, я попробовала первую закуску: судя по всему, копчёный лосось с какой-то икрой и кремом, свёрнутые в трубочку. Я засунула всё это себе в рот. Что ж, это было… хорошо. Сначала дымчато-сладко, потом солёно, потом — небольшая горечь. Я нахмурилась, не понимая, что это за вкус в конце, и Малек пояснил:       — Мусс из золотого хрена.       Я чуть не кашлянула. Экзотично.       — Спасибо за… пояснение, — смущённо сказала я, вытирая пальцы о салфетку, а потом опять положила руки на колени. Для начала хватит. — Вы действительно планируете провести так вечер? Сидя со мной и задавая провокационные вопросы?       — Почему нет? — Малек хмыкнул, передавая мне мой бокал. — По-моему, препровождение лучше этого я и не мог себе представить. Особенно сегодня.       — Тяжёлый день? — спросила я, поднося бокал к носу. Запахло терпкостью и виноградом. — А, вы же только с дороги. Как пообщались… со своим другом? В Пасадене?       — Натянуто, — Малек улыбнулся с явной неохотой. — Не со всеми в этом мире, даже при большом желании, можно поддерживать хорошие отношения. Особенно если люди считают, что ты им чем-то обязан.       — А вы обязаны? — Я даже удивилась. За всё время нашего знакомства у меня создавалось впечатление, что обязанными всех вокруг оставляет только он. — Хотя, знаете ли, человеческие отношения — штука сложная. Чужая душа потёмки и всё такое.       — Отлично сказано, — Малек протянул через стол свой бокал, слегка поддев им в воздухе, — тогда за то, что, как сильно бы мы ни старались, всегда найдутся места, где другие оставят свои тёмные пятна. — Он подмигнул мне, и когда я с заминкой протянула свой, раздался звон. — И за то, чтобы мы умудрялись вовремя их находить.       Что ж, странный повод для тоста, ну ладно. Я сделала небольшой глоток. О, вино было потрясающим: насыщенный вкус, обжигающая терпкость, оседающая на языке, и едва уловимая сладость в финале… Не сдержавшись, я попробовала вновь. Малек заметил, что мне понравилось. Улыбнулся, но ничего не сказал.       Так проходил вечер. Мы болтали о пустяках, обсуждая какие-то обычные, довольно банальные вещи: современную музыку и то, что идёт сейчас в кино, какие открылись новые рестораны на побережье, проблемы с электросамокатчиками и даже любовь или нелюбовь к плаванию — в моём случае, само собой, нелюбовь. Малек рассказал пару историй о своей учёбе на медицинском факультете, хотя мне было сложно представить его студентом. Молодым и дерзким, почти таким же, как и теперь. Что тогда его волновало? О чём он думал? Что его тревожило?..       Сейчас, глядя на него через стол, а особенно под лёгким флёром опьянения, мне казалось, что ничего. Малек был беззаботен. Смеялся так же открыто, как и всегда, не скрывал улыбки. А я начала замечать, что слежу за деталями: как он барабанит пальцами по столу, как поправляет ворот рубашки, как играется с ручкой и щёлкает ей, как держит в руках бокал…       А в какой-то момент я поняла, что это начало меня волновать. Да уж. Надеюсь, это просто алкоголь.       — Вы не устали ещё, Одри? — спросил Малек в один момент, подливая мне вина. Оно было вкусным, но таким крепким, что я начала улетать с половины бутылки. — Вы почти ничего не едите. Может, хотите домой?       — Я… — я растерянно оглядела стол. Вообще-то я ела, просто немножко. Мне с детства говорили, что нельзя позволять себе излишеств, а особенно в том, что даровано другими. Издержки религиозного воспитания. — Простите, просто… Я давно не выпивала. Наверное, размякла.       — О, ну тогда предупрежу вас, что у меня не было ни единой мысли вас споить, — усмехнулся он, доливая последние капли вина в свой бокал. Вот и бутылка кончилась. — Хотите поиграем в игру? Чтобы добить остатки. Я задаю вам вопрос, и если вы не хотите отвечать, то пьёте. Или наоборот.       — О, игры, знакомые всем с детства, — хмельно протянула я, чувствуя, как горят щёки. — Ладно, давайте я первая. Вы ходили когда-нибудь на вечеринки, где играют в такие игры? Ну в студенчестве или в школе.       — Хм-м, — Малек задумчиво прищурился, покачивая в руках бокал. — Да. Ходил. И на много вечеринок до этого, где алкоголь используют в разной степени… оригинальности. — Оставив эту интригу витать в воздухе, он кивнул мне. — А вы, Одри? Ходили?       Я задумалась. Ходила ли я?..       — Да, один раз, но мне не понравилось, — я слегка сморщилась. — Я была замкнутым ребёнком в школе. Мало с кем общалась, мало с кем дружила. Не считала себя частью компаний. Родители не запрещали мне веселиться, даже поощряли это, но я… В общем, нет.       — Родители? — Малек вскинул брови. — Приёмные, полагаю?       — А сейчас мой вопрос, — хитро прищурилась я, опираясь локтями о стол. — Кем были ваши родители? Наверняка какие-то богачи?       Я спрашивала это, потому что не знала. Да и никто не знал. Малек никогда не распространялся о своей семье в СМИ, а в свидетельстве о рождении стоял длинный прочерк. Судя по информации в базе данных, он однажды подавал запрос на изменение свидетельства по причине утери прежнего, а ещё полностью поменял своё имя и фамилию в шестнадцать лет, поэтому родственников было найти почти невозможно. Малек Синнер — призрак, фантом, появившийся из ниоткуда. Это интриговало. И давало понять, что в его прошлом тоже есть несколько тёмных пятен, которые ему хотелось скрыть.       И хотя я не надеялась на честный ответ, но…       — У меня нет родителей, — с неожиданной простотой сказал он. Наблюдая за моей реакцией, улыбнулся. — Я сирота. Почти с самого рождения.       Я поражённо моргнула. Если это правда, то…       — Меня, ещё младенца, подкинули на порог одной из калифорнийских церквей в небольшой деревушке, которую огибает река, названная в честь Святой Троицы, — продолжил Малек, беря со стола закуску и с небрежностью закидывая себе в рот. — Меня не стали отдавать в приют, а вырастили прямо там, как воспитанника дома Божьего. Я учил Писание, ходил в приходскую школу. Даже хотел стать священником. Представляете?       Представляла ли я? Совсем нет. Глядя на него сейчас, такого нахального, расположившегося на той стороне стола... Да он себя видел? Малек Синнер. СИННЕР!       Словно прочитав всё это на моём лице, он расхохотался.       — Я же сказал вам, Одри, что мы с вами похожи куда больше, чем кажется.       — Вы действительно… хотели стать священником? — недоверчиво переспросила я. — Пастором в каком-нибудь захолустье?       — Да. Но, полагаю, вы и сами понимаете, что наши дальнейшие пути с церковью слегка разошлись.       — Ну не то чтобы вы сидели напротив меня в сутане… — пробормотала я, окидывая его взглядом. Малек выгнул бровь.       — А хотелось бы?       Я смутилась, пряча лицо за волосами, и он вновь улыбнулся — неторопливо, словно довольный охотой кот.       — Что ж, Одри, теперь у меня есть спонтанное желание как-нибудь отвезти вас туда. — Малек поднялся с кресла. Я слегка напряглась, но он лишь присел на угол стола рядом со мной. Специально что ли? Пока я сижу перед ним, сложив ручки на коленях, словно провинившаяся студентка? — Поверьте, там очень красиво. Городок небольшой, но приятный… Природа, зелень и церковь, в которой я провёл свои самые интересные года своей жизни. — Малек обратил лицо к потолку и вздохнул, прикрыв веки. — Я до сих пор иногда бываю там, когда мне нужно подумать.       — Вы всё ещё верите в Бога? — с сомнением спросила я. Он опустил на меня удивлённый взгляд.       — В какой-то степени. А вы?       Я нахмурилась. Взяв со стола бокал с вином, глотнула. Малек понимающе улыбнулся.       — Ах, точно. Я уже и забыл, что мы играем.       Он слез со стола, и я заметила, что за окнами стало совсем темно. Мы просидели тут не меньше двух часов, и я даже ощутила толику сожаления. Малеку наверняка хотелось домой. С дороги, уставший... Да и не будем же мы сидеть тут до полуночи, верно?       — Довольно поздно, Одри, — подтверждая мои подозрения, сказал он, одним глотком опустошая свой бокал. — Завтра у меня ранний клиент. Как и у вас, собственно говоря. Поэтому предлагаю нам поехать по домам, но на одном такси: сначала довезу вас, потом себя. Я не пущу вас за руль в таком состоянии. Да и сам не рискнул бы сесть.       — Ну конечно, — фыркнула я, нестойко вставая с места. Голова закружилась. — Как будто вы никогда не гоняли пьяным на своём Порше.       — Никогда. — Малек казался искренне удивлённым. — Я, знаете ли, берегу дорогие мне вещи. И меньше всего на свете мне хотелось бы их разбить.       Мы начали собираться. Я заметила, что он не оставил мусор и еду на столе, чтобы мне или уборщице приходилось завтра всё это выгребать, а аккуратно сложил всё в пакеты и поставил у дверей. Значит, ценит чужой труд. Я до сих пор не знала, как относиться к Малеку, слишком уж он был неоднозначным. Куда не глянешь — крайность и острота, как от лезвия. Кстати, о лезвиях… Я ощутила, как кожа под блузкой начала припекать. И почему-то не могла выбросить из головы слово «РУКИ» и даже чувствовала, где оно горело — на левом боку, ближе к косточке бёдра.       — Пойдёмте? — я не сразу заметила, что Малек уже собрался и стоит у дверей, ожидая меня. — Мы вернёмся сюда завтра, не стоит так заворожённо смотреть в окно, — усмехнулся он, и я поняла, что и правда какое-то время с глупой отрешённостью рассматриваю панораму города. Но ведь… Лос-Анджелес такой красивый в ночи…       Мы вышли из кабинета и спустились вниз. Малек вызвал такси, пока я наслаждалась свежим воздухом, наконец остудившим неизбежный жар дня. Ветерок залезал под ворот блузки, ласкал лицо и теребил волосы. Приятно…       — Вам не холодно? — спросил Малек. Но пока я, борясь с заплетающимся языком, думала, как ответить, он просто снял с себя пиджак и накинул мне его на плечи. Что ж… протестовать не хочется. И пахнет хорошо. — Машина почти приехала. Нужно потерпеть.       Я посмотрела на Малека, как он сосредоточенно смотрит в экран телефона, а голубоватый свет освещает гордый изгиб его носа, высокие скулы и прищур глаз… Губы у него были мягкими на вид, но чуть сжатыми в задумчивости. Пальцы скользят по дисплею: туда-сюда, туда-сюда. Смахивают что-то, поглаживают…       Я начала ощущать, как тепло поднимается из самого моего живота, перетекая к груди. Приятное, покалывающее тепло. И сердце почему-то стучит сильней.       Я отвлеклась, когда приехал автомобиль. Уже не сопротивляясь ни своему осознанию, ни смущению, позволила Малеку открыть мне дверь и села внутрь. Меня не особо удивило, когда он обошёл машину и решил сесть не впереди, с водителем, а рядом со мной. Больше того — я хотела этого. И на мне всё ещё был его пиджак.       Мы тронулись. Малек озвучил адрес, но я даже не вспомнила, как назвала свой. Ехать предстояло около двадцати минут. Хорошо. Ещё целых двадцать минут…       Голова плыла. Я бессмысленно вглядывалась в мелькающий за окном город: дома сменялись магазинами, фонари — рекламными щитами и неоном вывесок, машины — людьми… Мы слегка покачивались на дороге, и с каждым мгновением, с каждой секундой я ощущала, как тепло в груди разрастается сильней. Отдаётся изморозью в пальцах. Тянущей негой в мышцах.       Закусив губу, я издала едва слышный, полный смятения стон. Малек заметил это. Склонившись ко мне, спросил:       — Всё в порядке?       Его голос — низкий, бархатистый — словно вполз мне в уши, щекоча нутро и самую суть под кожей. Я ощутила мурашки. Повела плечами.       — Ничего… Просто голова кружится.       Я подняла голову, поняв, что он всё ещё смотрит на меня. Нависая, разглядывая. Его глаза стали тёмными, но я уже не помнила, каким был их настоящий оттенок. Сейчас — чёрные. И все для меня.       А я любила чёрный цвет.       Малек словно тоже не мог оторваться. Его веки сощурились в тягостном, мучительном блаженстве, когда он поднял руку… и мягко коснулся моего лица. Холодные. Холодные пальцы. Я едва не вздрогнула, приоткрыв губы, и он прошептал:       — Вам хорошо, Одри?       Стоило бы спросить другое. Может, он хотел сказать не это…       — Хорошо, — не слыша себя, ответила я. Лицо онемело. Стало чужим. Я не знала, куда деться от его взгляда, от едва заметного дыхания, касающегося щеки. Ровного и спокойного, в отличие от моего. Жар стал сильнее. И вместо того, чтобы наполнить мою голову, как воздушный шар, заставить её лопнуть, этот жар вдруг опустился… и начал двигаться… куда-то вниз… дальше… глубже…       Я судорожно глотнула воздух. Глаза Малека совсем потемнели, и теперь я не видела в них ни искры света. Меня ошпарило это, испугало так сильно, что я уже хотела сказать «нет», но…       — Я буду ждать, — с мягкой улыбкой сказал он. — У меня нет нужды убеждать вас в чём-то, Одри. Думаю, с этим вы справитесь и без меня.       Малек спокойно отсел и отвернулся к окну, а я, пытаясь восстановить дыхание, стиснула ладони поверх колен. Что-то бурлило во мне, копалось… словно паразит, насмехалось и издевалось надо мной. Пламя не утихало, но я уже не могла так легко избавиться от него — как раньше. Ни лезвием, ни иглой…       Я робко глянула на Малека, который по-прежнему смотрел в окно, но промолчала. И до самого конца поездки мы не сказали друг другу ни слова.