Завет VIII: Просите, и дано будет вам

      — Что ж, ты довольно… буквально отнеслась к моей шутке, Одри, — фыркнул Малек, осматривая меня, стоящую на его пороге ровно через час: в узкой офисной юбке, белой блузке, туфлях и с зажатой в руках сумкой. По-деловому.       Я сглотнула, ещё не понимая, как себя с ним вести. Я изводила себя этими мыслями всё то время, пока ехала в заказанном им такси в сторону центра — к одному из небоскрёбов, что радуют глаз прохожих даже по ночам. Будто состоящий лишь из стекла и света, тот возвышался над городом, озаряя Лос-Анджелес роскошью тысяч огней и отблесками окон — величественный, непоколебимый, статный. Я не удивлялась, что Малек живёт в каком-то подобном месте, но волнение от этого меньше не стало — только усилилось. И тем хуже, что я не могла представить, чего ожидать от этого вечера.       Малек, тем временем, смотрелся вполне спокойно. Нет, правда: таким по-домашнему небрежным я его ещё никогда не видела. Он стоял на пороге своего жилища, подперев плечом косяк, в свободных серых штанах, похожих на спортивные, но очень мягких на вид, и в тёмно-синей кофте с рукавами — однотонной, обтягивающей тело. Я сглотнула. Теперь мои «старания» с нарядом выглядели ещё глупее: но, честно говоря, так было просто легче. Куда страшнее одеться сюда… иначе. Легко, повседневно. Словно начать потихоньку стирать ту грань, что проведена между нами — и я не рисковала слишком близко к ней подходить.       Видя моё волнение, но решив никак не комментировать его, Малек отступил в сторону — я несмело вошла, почувствовав каблуками мягкость ковра в прихожей. Решив, видимо, что галантность ни к чему, — только смутит меня сильнее, — он ушёл в квартиру.       — Ты хочешь чего-то? — раздалось следом, и я услышала, как где-то в глубине зазвенели бокалы. — Я говорил про кофе, но, если хочешь, могу достать чего покрепче. В конце концов, я сам же и дал тебе на завтра небольшой отгул.       Я покачала головой, но, поняв, что меня не видят, громко ответила:       — Нет, не надо, спасибо! — а сама принялась осматриваться. Простая прихожая — ничего особенного. Лампа включена, но квартиру скрывают тени — свет тут мало где горел — и только на дальней стене я видела слабые отблески голубого: видимо, телевизор. Поняв, что стоять так и дальше будет странным, спросила: — Мне снимать обувь?       — Ну если ты хочешь продолжать ходить здесь на каблуках, то я, конечно, не буду против, — насмешливо отозвался Малек. Где-то включилась и зашумела вода, снова выключилась. — Но лучше не создавай себе лишних неудобств, Одри. Чувствуй себя как дома.       Я послушно сняла туфли. Чуть размяла стопы — приятно ощутить ими мягкость ковра. И только тогда, едва слышно выдохнув и крепче сжав ручку сумки, шагнула внутрь квартиры.       Как я и ожидала — в гостиной горел телевизор, молчаливо показывающий какой-то дешёвый индийский боевик. На противоположной стене — диван в форме буквы «Г», на краю — небрежно скомканный плед. Напротив — низкий журнальный столик, заваленный бумагами. Видимо, Малек работал, пока я не пришла. Я ступила дальше, оглядываясь, но квартира оказалась на удивление… простой. Даже незамысловатой. Рука дизайнера явно её не касалась — только черновая отделка, белые стены, отсутствие декора. Ощущение переезда, когда так и не решился разобрать вещи.       — Надеюсь, мне не стоит говорить банальных вещей о том, что я «не успел прибраться»? — услышала я. Чуть дальше, за поворотом гостиной находилась кухня — в ней горел свет. Малек стоял около раковины, оперевшись бедром о столешницу, и пил что-то из высокого стакана — видимо, воду, — и пристально наблюдал за мной. Трудно сказать, о чём он думал. Казалось, в его глазах мелькали искры. Или нет? И это игра воображения? — Я решил, что раз у нас с тобой дружеская встреча, то мне не нужно заботиться о приличиях. Друзья ведь не ругают друг друга за бардак, верно?       — А что, если бы встреча была иной, вы бы затеяли генеральную уборку? — усмехнулась я, неторопливо ступая к нему через всю гостиную. — Трудно представить, как вы судорожно бегаете с тряпкой по дому в ожидании пассии.       — Кто знает… — протянул он, вылив остатки воды в раковину, а потом достал из высокого шкафчика ещё два стакана: один простой кофейный, другой — низкий, под бренди. — И как тебе обиталище твоего начальства? Признайся, ждала паутины, завывающего ветра и жуткого звона цепей?       — Ну нет, — фыркнула я, залезая на высокий мягкий стул около барной стойки. Ноги без туфель — непривычно голые, в одних колготках — спрятала под себя. — Хотя, если честно, я действительно ожидала чего-то более… колоритного. Под стать вашему обычному стилю.       — Не удивлён. — Малек подставил первую чашку под кофе-машину, и та загудела. — Но, несмотря на твои ожидания, жить я предпочитаю… скромно. Насколько это возможно. Не люблю излишеств.       — По вам так и не скажешь, — насмешливо сказала я, оглядывая его. Имея в виду и привычку одеваться как франт, и его машину, и внешний вид кабинета, из которого мы временно переехали. Потом вспомнила, о чём говорила Фелонии… О том, что многое из того, что Малек показывает другим — не больше, чем маска. Некий образ, с которым ему приятней представать в жизни.       С этой мыслью я вновь осмотрелась. Это была квартира человека, которому нечего иметь. Нечего выставлять напоказ. Где-то в глубине, в шкафах, наверняка скрывались и дорогие костюмы, и часы, и запонки. Но здесь…       Я отвлеклась, когда кофе-машина издала звук, и Малек отошёл к ней, а потом вернулся и поставил передо мной наполненную до краёв чашку — запомнил, что я люблю капучино, — а сам уже успел налить себе в стакан алкоголь, по цвету напоминающий бренди. Интересно, он часто пьёт так, по вечерам? Или только со мной?       Я благодарно улыбнулась, придвинув к себе кофе, и только тогда осознала: барный стул в кухне тоже только один.       — Ну что, Одри? — Малек качнул бокал в ладони, и я услышала, как внутри деликатно звякнул лёд. — Что ты хочешь мне рассказать о своём прошлом?       — А что, я сама должна начинать? — смешливо поперхнувшись, спросила я. — Вы тут психиатр. Я же не знаю, что именно вам интересно.       — О, интересно мне довольно многое, — Малек слегка улыбнулся, опустив голову. — Правда, я не уверен, какие вопросы покажутся тебе… уместными. Особенно из-за того, что произошло сегодня.       Я выгнула бровь: с каких пор его волнует моё эмоциональное состояние? Нет, конечно, я рассказала ему, как на нервах меня вывернуло в общественном туалете — но это ведь не значит, что я теперь потерпевшая? Глупость какая-то.       — Спрашивайте, что вам хочется, — хмуро ответила я, пытаясь спрятать возмущение. — Я же не ребёнок. Простыми словами меня так легко не травмировать.       — Славно, — ответил он, одаривая меня лёгким прищуром — и у меня возникло ощущение, что я заглотила крючок. — Тогда… ты всегда так одеваешься? — Малек окинул меня любопытным взглядом. — Я имею в виду цвет. Тёмный… почти постоянно. Я не говорю о том, что одежда закрытая — мотивация мне понятна — но оттенок… Это из-за того, какую одежду ты носила в детстве? В секте.       Как быстро он всё разложил! Но, скрывая негодование, я всё-таки ответила:       — Думаю, это… привычка. — Пытаясь заполнить чем-то паузу, сделала глоток. — После того, как я попала к приёмным родителям, то наконец впервые в жизни начала выбирать себе сама одежду — и как с цепи сорвалась. Подростковый бунт, может… В секте и правда все ходили в светлых тканях, часто натуральных. Одинаковых. Особенно дети — как на подбор, словно близнецы. — Я отсчитала пальцами воображаемый ряд — все в шеренгу: ситцевые наряды, манжеты, воротнички. Примерные воспитанники, Дети Божьи. — Мы должны были стать образцами послушания. В первую очередь, для моего отца. А в приюте, уже после, я долго осваивалась, да и выбирать там было не из чего — одежду нам просто выдавали по размеру, не спрашивая о предпочтениях. И мне не до того было, если честно, — я смущённо хмыкнула, грея почему-то похолодевшие пальцы о чашку, — я просто старалась адаптироваться… Примириться с новой жизнью.       Я вновь замолчала, опустив взгляд в капучино — кофейная пенка, мелкие пузырьки.       — Я провела там не так много времени, — силком возвращая себя в настоящее, продолжила я. — Около года. Мне потом… помогли, — я подавила улыбку, но порозовевшие щёки — не смогла. — Помогли найти родителей. Один… друг.       И вновь я сделала глоток — всеми силами стараясь не увлечься этим, не вспоминать. Это всегда пробуждало во мне трепет — застарелый, уже никому не нужный, но те дни… стали для меня по-настоящему ценными. Я заметила, что Малек смотрит, сузив веки — словно сканируя меня, пытаясь понять, что же такого сейчас в моих мозгах. Наверняка жалея, что не имеет в руках скальпеля: как легко тогда было бы меня вскрыть?..       — В общем, мои новые родители были ко мне очень добры, — я тут же поменяла тему, — хотели дать мне всё самое лучшее. Они не были богачами, нет, но детей тоже не имели. И, видимо, решили оторваться на мне, — хмыкнула я, с теплотой вспоминая тот период. — Да уж… Если бы не воспитание в секте, я бы точно стала избалованной — мне буквально разрешали всё.       — И ты этим пользовалась? — иронично спросил Малек. Я дёрнула плечом.       — Ну, не слишком… Конечно, я стремилась порадовать их, — поспешно сказала я, будто те их попытки побаловать меня принимались только из-за желания удовлетворить их взамен, — но никогда не перебарщивала. Ела мало, требовалось мне немного. Но всё-таки я хотела как-то выделяться, поменять что-то… И этим символом стала одежда — я наконец смогла выглядеть, как хочу. Как бунтарка, — рассмеялась я.       Да уж, то ещё бунтарство: узкие чёрные джинсы, большие свитера с воротом, тёмные кроссовки — я считалась закрытой девочкой, нелюдимой и тихой. Во всяком случае, первый год. После немного привыкла к новой школе, к новым родителям, слегка оправилась от произошедшего, — спасибо мистеру Хьюману, моему психотерапевту, — и кошмары и тревога постепенно ушли. Конечно, я продолжала мучить себя — бывали периоды, когда я никак не могла убрать из рук лезвие или иглу. Боль успокаивала, дарила ощущение контроля. А может, я таким образом соединялась с тем немногим, что осталось со мной после жизни в секте…       Я повела плечами, сбрасывая с себя груз прошлого — и первого, и второго. Я сделала много ошибок, будучи подростком. Но на то я и являлась им, верно?       Я посмотрела на Малека — что ему ещё интересно, что хочется узнать? Он выглядел задумчивым. Но не успел открыть рта, как я вздрогнула: в сумке завибрировал телефон. Я поспешно закопалась там, пытаясь понять, кому могла понадобиться на ночь глядя. И сразу всё поняла, глянув на экран. Чёрт! Я же забыла созвониться с Сомнусом! Несколько пропущенных… Не заметила, пока ехала в такси. Наверняка он в бешенстве.       Немного подумав, я скинула звонок. Сомнус поймёт. В конце концов, я на задании.       — И даже не ответишь? — спросил Малек, указав на мою сумку — я мотнула головой. — А вдруг что-то важное?       — Вряд ли, — неловко хмыкнула я. — Какая важность может быть в одиннадцатом часу вечера? Разве что звонки от мошенников.       — Ну, не скажи, Одри. Порой самые важные, но и неприятные новости поступают к нам только по ночам… — он задумчиво глянул на дно своего бокала, немного покачав его, а потом сделал глоток. — Так что лучше не игнорируй звонок. Иначе можешь пожалеть.       Я поджала губы, вновь глянув на экран сотового. Сомнус перестал трезвонить, но не прошло и минуты — на экране появилось красноречивое сообщение:       «Ответь. Срочно!»       Я вздохнула. Ладно. Придётся отойти.       Я кивнула себе за плечо, где заметила створки балкона, и Малек равнодушно повёл рукой. Надеюсь, слышимость там нулевая… ну или придётся говорить шёпотом. Выйдя туда, я ощутила, как едва уловимо запахло сигаретами — видимо, незадолго до моего приезда Малек курил. Я задвинула стеклянную дверь, а вот шторку специально оставила открытой — чтобы видеть, что происходит на кухне, — и, переминаясь на прохладном кафеле, наконец ответила на звонок.       — Да?.. — Я знала, что голос звучит жалко.       — И по какой причине я должен половину вечера трезвонить тебе, сержант? — по-змеиному тихо спросил Сомнус. — Я же сказал, что мы должны созваниваться каждый вечер, Одри. Каждый. Вечер. Ты помнишь, что означают эти слова?       Я вздохнула, облокачиваясь о перила и тоскливо смотря на огни ночного города — банально, но здесь удивительно красиво. Дул тёплый прибрежный ветер, мягко трепал волосы…       — Одри!       — Да, простите, — удручённо отозвалась я, почесывая кожу под рукавом. Ногти так и стремились проникнуть туда, в самую глубь — заточенные и тонкие, чтобы соскрести кожу. Я ещё со времён обострения старалась держать их короткими, но иногда забывала, да и брать в руки острую пилку или ножнички тоже порой опасно — распаляет «аппетит». — Простите. Я не могла ответить. Просто… — Я сглотнула, помедлив. К чёрту. — Я сейчас в гостях у Синнера.       Сомнус тут же затих — его явно это удивило. Или, как минимум, поменяло обстоятельства.       — Вот как?.. — заинтригованно протянул он. Надумав себе что-то, хмыкнул. — И как же это вышло? Он сам тебя пригласил? Или ты просто напросилась?       — С чего вы взяли?! — возмутилась я, не понимая, что означает этот тон: насмешку, удовлетворение или что-то, мне неизвестное. — Малек предложил приехать, попить кофе. Вы же сами сказали, что мне нужно стать с ним… ближе. Разве что-то не так?       — Нет, всё в порядке. — Мне казалось, что Сомнус улыбался. — Действуй, как договаривались, сержант. У тебя неплохо получается. Но я звоню не за этим. — Его голос посерьёзнел. — У нас новости.       Я выпрямилась, ощутив, как ухнуло в груди сердце. Разум сразу подобрал вариант: очередное убийство, культ Зверя вновь показал себя или что-то… ещё худшее?       — Убийца Миртл признался, — сказал Сомнус. Я опешила. Глаза стали шире крупной монеты — даже дыхание встряло в горле. Но следующая новость и вовсе выбила меня из колеи. — И это госпожа Блумберг. Та самая хозяйка здания, в котором произошёл инцидент.       Я чуть не осела прямо там, где и стояла, но только стиснула крепче ободок перил — держи себя в руках, Одри!       — Но… почему?! — шёпотом возразила я. Аккуратно оглянувшись, поняла, что Малека в кухне нет. Видимо, отошёл. — Она же лучшая подруга матери погибшей! Зачем ей убивать единственную дочь своего делового партнёра?!       — Хороший вопрос, — мрачно пробормотал он. Я услышала на его фоне шум — где-то хлопали двери, шелестели бумаги, звучали сторонние разговоры и смех. В главном полицейском отделении царило оживление, а у меня даже загудели ноги: я тоже хотела находиться там, в гуще событий. — Когда ты сможешь приехать в отдел?       — Я постараюсь побыстрее... — я нервно закусила ноготь, обдумывая услышанное. И тут вспомнила: — Погодите, но разве Рафаил не выяснил, что девушка покончила с собой? Почему Блумберг утверждает, что убила её сама?       — Пытаемся это выяснить. У неё на всё один ответ: так было нужно. Ни мотива, ни адекватной причины.       — Может, она покрывает кого-то?       — Возможно. У неё с собой было орудие убийства: кинжал с отпечатками пальцев и запёкшейся кровью. Лаборатория ещё проверяет, но совпадение почти стопроцентное — это её пальчики. Ещё она добавила, что дома у неё осталась одежда с кровью Миртл, снятая после убийства. Наши уже поехали туда.       Я застыла у балконных перил, опустошённо глядя в темноту ночи. И хотя у меня не было причин не верить Сомнусу, что-то во мне кричало: это неправда. Не могло быть так!       — Так когда ты закончишь? — вновь спросил он, когда на фоне послышались очередные оживлённые разговоры. — И раз ты у Синнера, неплохо было бы узнать, не посещала ли Блумберг его накануне, не звонила ли ему. Может, упоминала что-то или давала намёк — очень часто убийцы делают так, прежде чем признаться. Оставляют следы, улики. Завтра мы сами свяжемся с ним, но лучше, если ты попробуешь уточнить сама. Аккуратно, без напора. По ситуации.       — Но почему я?       — Разве не ты сейчас находишься в его квартире, сержант?       Я вздохнула. Намёк понятен.       — Постараюсь как можно быстрее.       Я положила трубку, уронив лоб в ладони. Безумие… Просто безумие. Нет, у меня не было конкретных версий о том, кто на самом деле поиздевался над телом несчастной девушки, но… госпожа Блумберг? Почему она? Я не так хорошо знала её, но та всегда казалась мне довольно внимательной и заботливой, пусть и слегка любопытной. Да и Малек никогда не отзывался о ней плохо. Во всяком случае, при мне…       И тут меня словно облили ледяной водой. Я же видела их вдвоём на парковке этим утром. И Блумберг плакала. Точно! Я хорошо запомнила и её распухший нос, и платок, который она постоянно прижимала к глазам…       Но не успела я обдумать это, как балконная дверь с грохотом отворилась.       — Я помешал? — Малек застыл на пороге, увидев выражение моего лица. — Просто заметил, что ты уже не говоришь по телефону.       Я перевела дух. Насилу выдавила из себя улыбку.       — Нет, нет… Проходите.       Я отвернулась, пытаясь привести мысли в порядок. Сердце стучало, как бешеное. Малек ступил ближе, и вспышка зажигалки осветила его лицо: плотно сжатые губы, чёткий изгиб челюсти, сведённые брови. Лёгкий, едва заметный след щетины на коже…       — Всё в порядке? — он облокотился о перила, внимательно осматривая меня. — Выглядишь… растерянной.       Я молчала, пытаясь спрятать чувства. Да уж, растерянной! Мягко сказано. Вспомнить такое уже после разговора с Сомнусом! Нет, мне точно нельзя спрашивать о Блумберг — Малек поймёт сразу, что мне что-то известно. Если не сейчас, то завтра. Но о чём он беседовал с ней? Почему она плакала?       — Да, появились кое-какие… дела, — пробормотала я. — С моей знакомой. После вас, наверное, сразу поеду к ней… Вы же не против?       — Не против? — Малек насмешливо выгнул бровь. — Конечно, нет. Или ты собиралась остаться с ночёвкой, Одри?       Он хмыкнул, делая очередную затяжку. Шутит. И кажется совершенно спокойным, стоя рядом со мной в своём домашнем костюме, с небрежной причёской и сигаретой, зажатой меж пальцев: она то загоралась, стоило поднести к губам, то затухала. Я пыталась понять: вдруг всё это — одно огромное совпадение? И он виделся с Блумберг по иной причине, никак не связанной со смертью Миртл? То, что я видела его этим утром, даёт преимущество — если Малек завтра скажет полиции, что вовсе не встречался с ней, это будет значить, что он солгал.       Я ощутила прилив горечи к горлу от этой мысли. Глубоко втянув ноздрями запах табака, спросила:       — Угостите?       Малек вскинул брови, но, не сказав ни слова, просто протянул пачку. Я аккуратно вытащила сигарету, чувствуя, как нервозно подрагивают пальцы, взяла зажигалку, затянулась. Дым сразу объял кожу, терпко-сладковатым запахом въедаясь в волосы. Стало легче.       — А я-то гадал, почему ты так странно смотришь на мои сигареты, когда я достаю их из бардачка, — насмешливо сказал он, и я улыбнулась.       — Я курила раньше. Думала, что бросила. А вы? Давно курите?       Вообще-то я знала ответ. Помнила ещё с допроса Тэнни Тарлтона, но решила задать ещё раз.       — Всего несколько лет. Меня никогда не тянуло к табаку, просто в какой-то момент стало интересно, каково это. Курить, — уточнил Малек, хотя это и так было очевидно. — Это для меня как вызов — продержусь или нет. Я не слишком склонен к зависимостям, Одри.       — Что, ни к каким? — удивилась я, и он покачал головой.       Я попыталась вспомнить, к каким сама была склонна. На коже плеча красовалось слово «ПЬЯНЬ», около лопатки, справа — «ДУРА». Я вырезала их, когда впервые в жизни накурилась травы в шестнадцать лет на вечеринке у одноклассника. Той самой, после которой никуда не хотела ходить — потому что, перебрав с дурью, стояла тогда в туалете его дома, найдя в ящике лезвие бритвы его отца, и с каким-то садистским, почти блаженным удовольствием выводила у себя на коже буквы. Когда ко мне вломилась подружка-одноклассница, я ещё не успела смыть всю кровь с раковины: эта идиотка решила, что я пыталась покончить с собой. А я больше на вечеринки не ходила — в ту ночь кошмары мучили меня до самого утра. Да и кожа ещё долго болела — не рассчитав нажим, я вонзала лезвие слишком глубоко. Потому что и правда была мелкой пьяной дурой.       — Меня с детства мало что интересовало, — размеренно продолжал Малек, стряхивая пепел в бездну четырнадцатого этажа. — Сложно было… по-настоящему увлечься чем-то. Мне всё легко удавалось: и точные науки, и языки, — он говорил об этом как-то отстранённо, с равнодушной небрежностью, — поэтому я постоянно искал новые способы разжечь в себе аппетит. Много что перепробовал — боюсь, тебе даже представить трудно, сколько всего.       — И какой же интерес оказался самым стойким? — спросила я. Малек хмыкнул.       — Люди. — Просто и лаконично. — Нет, правда, Одри, люди меня всегда удивляли — и удивлению этому не было конца, особенно учитывая то, что я с самого раннего детства плохо их понимал. У меня была… — он нахмурился, подбирая слово, — некая степень социальной отстранённости: что-то похожее бывает у детей, больных аутизмом. — Малек сказал это так просто, что я сначала решила, что он шутит. — Я плохо понимал их эмоции. Что им нравится и что отталкивает их, что пугает и что смешит. И познавал я эту науку долгие, долгие годы… пусть и весьма преуспел в конце.       Я молчала, удивляясь, что вообще слышу это. Почему он говорит всё это именно мне? Поняв, что от меня требуется какой-то ответ, спросила:       — Было сложно?       — О, да, — вскидывая брови, с лёгкой иронией сказал он, — но мне помогал мой наставник. Учил… слышать души, — Малек лукаво глянул на меня, — я же упоминал, что собирался стать священником?       — Да уж, забыть такое сложно, — пробормотала я. — Значит, ваш наставник тоже был священнослужителем. Раз вы жили в церкви.       — Да. Я был его, как это сказать… — На его губах заиграла улыбка — задумчивая, странная. Словно во всём, что он говорит, скрывалась гигантская насмешка судьбы. — Преемником. Точнее, пытался им стать. Потому что любил его, как отца. — Малек глубоко затянулся — так, словно хотел протолкнуть внутрь это откровение — спрятать обратно, укрыть в недрах тела. Не получилось. — Хотя он и не хотел мне такого «наследства».       — Разве это не благое дело — служить Господу Богу?       — Благо благости рознь, Одри. И, думаю, тебе должно быть это понятно. Учитывая, кем был твой отец.       Я тут же помрачнела — точно. Мой отец… Мой отец был кем угодно, но не синонимом святости.       — Ты скучаешь по нему? — вдруг спросил Малек.       Я выпрямилась, приоткрыла рот — беспомощно, растерянно. Потому что не знала, что отвечать на такой вопрос. Не была готова к нему.       — Иногда… да, — с трудом сказала я, ощутив, как сломался голос. Сделав небольшую спасительную затяжку, добавила: — Но мне кажется, что не по нему, а по тому человеку, которым он мог стать.       — По идеальному отцу?       — Да. — Я отвернулась к перилам, тоскливо глядя вниз. — Да… Вспоминала всё хорошее, что он для меня совершал. Каким иногда мягким был — особенно если я делала то, что ему нравилось. Как гладил по затылку, дарил конфеты, даже если нельзя, хвалил в глазах других…       — Жалкие крохи, которые подбирает лишённый ласки ребёнок, а потом вспоминает их всю жизнь, — с улыбкой сказал Малек, и я кивнула.       — Да. И ещё думала: правильно ли я поступала? Может, просто была недостаточно хороша, и поэтому меня не любили? Вдруг стоило сделать что-то ещё?.. — подняв голову, я едко вгляделась в пустоту ночи. — Унизительно. Вроде взрослая, а до сих пор помню вкус объедков, которыми меня кормили в детстве.       Я раздражённо затушила сигарету в пепельнице. Малек всё это время наблюдал за мной — как мне казалось, с тайным удовольствием.       — Мне нравится, что в тебе есть гнев, Одри, — сказал он, и едкий дым клубился у его головы. — Хоть ты и не даёшь ему выхода, а обращаешь вовнутрь, ранишь себя. А тебе никогда не хотелось реализовать его… иначе?       — И как же? Сжечь весь город? — фыркнула я.       Малек выгнул бровь.       — А хотелось бы?       Я растерянно открыла рот, но не успела ответить, когда он продолжил, туша и свою сигарету:       — Есть много способов выпустить злость, Одри, и вполне легальных. Думаю, ты и сама о них знаешь: активный спорт и единоборства, битьё подушек и тарелок, творчество и крик в пустоту. Уборка, в конце концов. Ну и…       — Это вы так ненавязчиво предлагаете мне убрать ваш дом? — насмешливо спросила я, когда он договорил:       — …секс.       Это слово повисло между нами, но Малек выглядел таким профессионально-бесстрастным, что мне даже стало неловко.       — Но вместо этого ты сражаешься со своим телом, — продолжал он, — приносишь ему мучения, которые, полагаю, стоило бы обратить наружу. Потому что гнев — то, что скрывается за словами, которыми покрыто твоё тело, Одри. Но не только строчками из Писания, верно?       Я замерла.       — О чём вы?..       — О том, что ты показала мне только часть своей руки — видимо, социально-приемлемую, подходящую под основную легенду. Верно? — Малек неспешно отклонился от перил. Я невольно попятилась. — Ты ненавидишь то, что тебя заставлял писать отец. Но не можешь лишиться этого — осознанно… или по желанию, которого пока не хочешь признавать. Но наверняка тебе захотелось бы испортить их, верно? — он прищурился, продолжая наступать. Шаг, шаг. — Осквернить, сделать грязными. Выразить протест — хотя бы так, пусть и после того, как он погиб. И как же ты это делала? — Малек остановился. — Как ты заставляла их замолкать?       Я тяжело, шумно дышала, глядя на него. И не понимала: да как он смеет?! Так говорить со мной… Лезть ко мне в душу! Под кожей клокотала злость — вскипала, бугрилась волдырями, словно смола — и всё равно не находила выхода.       И всё же Малек смотрел. Смотрел.       — Я знаю, чего вы хотите, — раздражённо прошипела я. — Зачем говорите мне всё это, выводите из себя! Потому что хотите увидеть их, верно? Так не терпится?! Ну что ж, смотрите… смотрите…       Я начала расстёгивать блузку — прямо перед его лицом. Его глаза лишь на миг расширились — но вновь стали спокойными. Он не останавливал меня: наверняка хотел поглядеть, как я далеко зайду в своём упрямстве, в своём противоборстве. Только с кем я боролась, зачем?..       Я расстегнула блузку почти до половины. На балконе темно — ничего не видно, — и всё равно невольно замедлилась в районе груди. Ладони бросило в жар: это стало нелепым. Что я делаю? Что делаю?.. И всё равно спускалась ниже. До вздымающегося в волнении живота за краем плотной юбки. Не отрывала от Малека взгляда, а он — от меня. Стойкий, непоколебимый. Равнодушный — до невозмутимости.       И всё равно мы стояли непозволительно близко.       Закончив, я полностью вытащила блузку из юбки и опустила руки, словно сдаваясь. Моя грудь поднималась высоко — и в горле стало тесно, до боли.       — Этого… вы хотели?.. — выдавливая слова, прошептала я. — Этого?..       — А ты? — спросил он. Голос холодный, низкий. — Уверена, что этого хотел я один?       Я ощутила себя дурой ещё большей. Ну конечно же… Конечно! Наивно было пытаться скрыть хоть что-то от этого человека: гениального мозгоправа с манией величия! Малек давно всё понял. Разгадал, что его одержимость моими шрамами волновала меня. Да, казалась странной и непонятной, почти неестественной, но такой… интригующей. Словно кто-то по-настоящему мог заинтересоваться ими. Не испугаться, не оттолкнуть. Как дать кому-то свой личный дневник — надеясь, что этот человек не засмеётся, прочитав его, не порвёт тетрадь, сказав, что написанное — бред сумасшедшего, и не бросит в камин.       Я сглотнула и отвела лицо в сторону. В горле стало больно — до слёз.       — Кто тебя вообще видел, Одри? — вкрадчиво спросил Малек. — По-настоящему.       — Не… знаю, — выдавила я с трудом, надеясь не дрожать губами. Пытаясь. — Мне кажется… что это никому не нужно. Что я никому не нужна — такая, какая есть. Со всеми моими… шрамами, — скривилась я, — с этим отвратительным прошлым. Мне даже рассказывать о нём стыдно. Ненавижу жалость, — выплюнула я, ненавидя и себя в этот момент так сильно, что хотелось снять кожу. Вцепиться в неё ногтями — и драть, драть, драть…       Малек коснулся моей щеки, и что-то ухнуло во мне: горячее, жаркое. Прыгнуло от лица и прямо в грудь, обратно, словно мячик. Я покраснела, ощутив это прикосновение — его теплоту, его деликатную сухость…       Его взгляд стал задумчивым. Изучающим. Ни искры желания — только холодный, почти врачебный интерес. Он опустился ладонью, чуть подобрав моё лицо, приподнял к себе, — я застыла, судорожно вцепившись в край юбки. Ощутила, как его прикосновение пробралось к шее. Скользнуло ниже по гортани — нежно, ласково… Интересно, Малек так обращается со всеми своими пациентами? Так же щупает их — только где-то там, внутри их головы?       — Покажи, — тихо сказал он.        Я медленно отступила — так, чтобы опереться спиной о балконные перила, и развела плечи: смотри. Моя грудь чуть показалась из выреза блузки — белое на белом в обрамлении черноты бюстгальтера — вызывающе, напоказ. Малек только тогда опустил глаза. Улыбнулся, забавляясь моей смелости, и небрежным жестом раскрыл вырез: смахнул в одну, другую сторону. На нас падал только свет из квартиры — не слишком ясный, тусклый. И всё же этого было достаточно.       — «Грязь», — прочитал Малек то, что было написано у меня под ключицей. Почерк резкий, грубый, будто писал ребёнок. Не вровень тому, что я вырезала на себе под суровым взглядом отца. — «Мерзость». «Трусиха». «Стыд», — продолжал он, неторопливо проводя по моей коже пальцами. Аккуратно, нежно. Ближе к плечу, вдоль ложбинки груди, по солнечному сплетению. Его касания оставляли тропу из ожогов. Спускаясь ниже, ниже, ниже… — «М»?       Я вздрогнула, вспомнив. Всего одна буква — и только для меня, прямо под сердцем. Там, где дрожали в волнении рёбра. Я отвернулась, подавив порыв скрыть тело, закутаться обратно в одежду, словно он… он стоял бы сейчас здесь.       — Ах, тот самый, — улыбнулся Малек. — Шрам старый. Первая любовь?       — Заткнись, — буркнула я, и он усмехнулся ещё сильнее.       — И как же его звали? Майкл? Мэйсон? Мик?       Я молчала. Малек немного понаблюдал за этой буквой, склонив голову, а потом спросил:       — Каким он был? Или есть… до сих пор?       Я всё ещё не смотрела на него — скрывала удушающий, накатывающий волной стыд. Словно стоять перед огромной аудиторией обнажённой — и только сейчас. Выдохнула:       — Есть. — Метнув острый взгляд, добавила: — Но он не стал бы на это глядеть. Не… захотел бы. Ему всё равно. Он не хочет знать меня такой.       — Значит, он отверг тебя? — Малек вдруг взялся за пуговицы и начал застёгивать на мне блузку — снизу вверх. Медленно, осторожно… и интимно — куда интимнее, чем всё до этого. Так, словно бы у нас только что был секс. — Ты была молода, когда влюбилась в него?       — Мне было двенадцать.       — О, совсем девочка. А он наверняка был старше… — Малек кивнул, доходя до солнечного сплетения — его пальцы почти касались моей кожи, я чувствовала их призрачное тепло. — Как же так, Одри? Обычно с первыми влюблённостями расстаются по молодости, а потом вспоминают — с нежностью или стыдом. Почему же вы до сих пор общаетесь? Он твой друг? Родственник?       Ухмылка. Словно простил бы мне даже инцест.       — Нет. Он очень помогал мне после того, как я попала в сиротский приют, — угрюмо ответила я. — Приходил, приносил сладости. Давал советы.       — Оу. Педофил?       — Нет! — вспыхнула я, но тут же поправилась: — Нет. Он воспринимал меня… думаю, как младшую сестру. Не более. — Нахмурившись, я положила ладонь на его руки, которые к этому моменту дошли до груди — это уже слишком. И точно не тогда, когда я вспоминала о Микаэле. — Он очень помог мне. И помогает до сих пор, даже когда я выросла. Но никогда… — я запнулась, ощутив, как запылали щёки, — никогда… он не воспринимал меня… как женщину.       — Жаль. — Малек улыбнулся, и я подняла на него недоумённый взгляд.       — Почему?       Он шагнул ко мне — и стал ближе, чем когда-либо. Жестом простым, даже обыденным приподнял мой подбородок и прошептал:       — А как не жалеть слепца, отвергшего пару здоровых глаз?       Я едва стояла, вцепившись ладонями в край юбки. Чувствуя его дыхание на своём лице, на кончике носа, на кромке губ. Страх. Адреналин. И этот миг, как до поцелуя — щемящий, поджимающий что-то внутри…       Да ладно, Одри, сказала я себе. Ты и так знала, что это произойдёт. Это стало неизбежным с того момента, когда ты появилась на пороге его кабинета.       А в исступлении бежать от чего-то — иногда только быстрее догонять.       — Ты всё ещё любишь его? — тихо спросил Малек, погладив большим пальцем мой подбородок — мягко, нежно. — Только не ври мне.       Ответ — словно секунда до прыжка в пропасть.       — Да. — И всё же я не хотела лгать. — Оно со мной, под кожей, Малек. Как и все те шрамы, с которыми я живу.       Он улыбнулся — с какой-то отдалённой, невыразимой тоской. Освободил, отшагнул назад, и мне стало легче… но одновременно тяжелее, словно с шеи на верёвке сбросили огромный груз.       — Ты говорила, что тебя где-то ждут? — спросил Малек, неторопливо огибая меня. — Наш с тобой договор выполнен — я никому ничего не скажу. Но тебе всё равно стоит быть аккуратней. Во всяком случае, пока мы не узнаем, кем именно могла быть та сумасшедшая из бара.       — А… Филлип Мор? — сбивчиво спросила я, поправляя одежду. Да, не совсем к месту, но… — Вдруг он что-то знает? Может задать ему этот вопрос, когда мы в следующий раз поедем в Башни?       Малек встал у перил — сунув в рот очередную сигарету, щёлкнул зажигалкой. Она вспыхнула и снова осветила его лицо.       — Как тебе того захочется, Одри, — ответил он. — А теперь поспеши — лучше не задерживаться. Есть люди, которых не стоит заставлять ждать.       Я не запомнила, как ушла из его квартиры. Как спустилась на лифте и выбежала в душную, спокойную тишину ночи. Казалось, всё теперь прогоняло меня: и те белые стены, и безмолвно мелькающий телевизор, и даже чашка с кофе, которую я не допила, словно сочли незнакомкой, случайно попавшей в его дом, ненадолго позволили заглянуть за фасад чужой жизни. До этого недоступной, таинственной… Кто ещё становился её частью? Каким людям позволено было коснуться её — и как быстро их выгоняли так же, как и меня?       Садясь в такси, стоящее у тротуара, я ощущала, как жарко пылают щёки. И стучит от стыда сердце — хотя ещё и сама не знала, почему.

***

      Когда я приехала в полицейское управление, меня уже ждали. Быстро провели по полупустым коридорам к допросной — полицейский, встретивший у входа, сказал, что допрос идёт уже больше двух часов. В комнате наблюдения находилось всего два человека: новенький детектив Кассиэль, нервно покачивающийся на стуле, и Сомнус — он даже не глянул на меня, когда я вошла. Молча указал на стол, позволил сесть, и я начала наблюдать вместе с ними за процессом через стекло Гесса: прозрачным с нашей стороны окном, которое допрашиваемым казалось лишь отражающей поверхностью.       Блумберг выглядела… обычно.       Нет, она будто и не сидела в полупустой комнате полицейского управления за узким железным столиком, привинченным к полу. С лежащим рядом диктофоном, записывающим каждое её слово, под камерами наблюдения, развешанными по углам, — а так, словно просто зашла поглядеть, что же тут творится у нас, в этой хвалёной полиции. Выглядела она хорошо: костюм в стиле Шанель с коротким пиджаком и жемчужной ниткой. Аккуратно уложенные волосы, взволнованное и участливое лицо. Явно готовилась — собиралась, красилась перед встречей. Даже странно для человека, который собирался признаться в убийстве.       — Полицейский, который провожал меня, сказал, что она пришла и выложила орудие убийства прямо в окно дежурному по этажу, — осторожно начала я. — Это правда?       — Ещё какая, — пробормотал Кассиэль, нетерпеливо сжимая в кулаке карандаш — я видела, как на его руке напрягаются мышцы. — Мы сначала решили, что это шутка. Не сразу поверили, а потом она как начала всё выкладывать… И про девчонку эту, и про то, что поехала за ней специально, что самолично убила — тут уж мы напряглись.       — Всё так, — мрачно подтвердил Сомнус. Он стоял рядом в официальном костюме: пиджак, белая рубашка, галстук — настоящий офисный планктон. И только взгляд выдавал агента ФБР — цепкий, как у хищного животного. — Знакомо? Это орудие убийства.        Он указал на несколько листов, лежащих передо мной. Я опустила взгляд. Орудием оказался кинжал, очень красивый: лезвие изогнуто волной, словно хвост змеи, рукоять — изысканная, с вырезанной на ней композицией фигур. Сложно разобрать что-то конкретное: какие-то чудовища, страшные маски, карикатуры... А вот на металле виднелась кровь: уже застаревшая, бурая. Подходит под то описание, что давал Микаэль.       Я листала фото, рассматривая их со всех сторон, прокручивая перед глазами — и вдруг нахмурилась.       — Что это?       Сомнус склонился, щурясь. На навершие рукояти виднелся текст.       — Какие-то буквы или шифр. Мы ещё не поняли, что за язык. Не передавали экспертам.       — А есть копия или фото поближе? Возможно, я смогу помочь.       Сомнус сделал звонок в лабораторию, и вскоре ему прислали крупное изображение. Я тут же выхватила его телефон, рассматривая мелко написанные строчки, и хотя многое подзабыла с детства, быстро поняла, что это за язык…       — Древнегреческий, — я не стала долго мучиться: просто достала свой сотовый, сделала фотографию, загрузила в автоматический переводчик под недоуменными взглядами Сомнуса и Кассиэля. Ответ пришёл быстро.       «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его — имена богохульные.       И это один из его рогов».       — Откровение Иоанна Богослова, — сказала я. Подняв взгляд на остальных, добавила: — Из Апокалипсиса! Строчки оттуда. Кроме последней… Эту явно добавили от себя. Там её не было.       — Значит, из Апокалипсиса? — задумчиво спросил Сомнус, забирая у меня телефон. Его глаза замелькали по тексту, челюсть досадливо сдвинулась — он явно негодовал, что не выяснил это первым. — Вот, значит, какой именно у нас Зверь... Я брал это в расчёт, но ждал подтверждений. «И это один из его рогов»… — бормотал он, медленно склоняясь над столом. Глянув на распечатки, ткнул в них пальцем. — Похоже на рог?       — Да… — Мы с Кассиэлем склонились к фотографиям. — В какой-то степени. Рукоять точно непростая, узорная. На ней, кажется, рисунки волн…       — Зверь Апокалипсиса выходил из моря, — Сомнус задумчиво щурился. — Значит, таких, как этот кинжал, ещё девять. Но где они? И откуда девчонка его взяла? — он метнул на меня пытливый взгляд — будто я была той самой девчонкой. — Я не верю в то, что его притащила туда Блумберг. И даже если оказалась на месте преступления, то просто выкрала его и ушла. Но зачем? И для чего тогда принесла обратно?       — Фух! — Мы не заметили, как Давид уже закончил с допросом и ввалился к нам, оставив Блумберг в одиночестве сидеть в комнате. Он выглядел как с иголочки даже во втором часу ночи: строгий костюм, начищенные до блеска туфли, привычная укладка кудрявых волос. Увидев меня, удивился: — Одри! Что ты тут делаешь? Не думал, что и тебя будут выдёргивать из постели на ночь глядя. И как нашим начальникам не стыдно отрывать таких красивых девушек от сна?       — Она сказала ещё что-то, Давид? — с надеждой спросила я, но он только пожал плечами.       — Ничего толкового. Всякую чушь несёт: то сразу решила последовать за Миртл, то не знала, что девушка там будет, то вообще наткнулась случайно… Почему она вообще решила её выпотрошить, не признаётся: жмётся, глазами хлопает, переводит тему, — Давид сморщился, устало присаживаясь на край стола. — Может, у Каса получится? Наш «плохой полицейский». А то я уже не выдерживаю.       Кассиэль с готовностью встал с места, когда Сомнус остановил его, подняв ладонь.       — Погоди. Пусть пока помаринуется. Одна, — он растянул на губах тонкую змеиную усмешку, но тут же спрятал её, продолжая смотреть на фотографии. — Блумберг так и не призналась, откуда взяла кинжал?       — Не-а, — Давид мотнул головой, поправляя ворот рубашки. — Придерживается версии, что просто нашла его на барахолке: мол, любит необычно выглядящие вещи, вот и купила. Почти весь путь мне свой рассказала в тот день, до мелочей. Даже сообщила, какого цвета были глаза старухи, у которой она брала его за бесценок. Можно проверить, конечно, но…       — Проверим, — пробормотал Сомнус. — Только сомневаюсь, что мы что-то найдём. И что та старуха вообще существует.       Вскоре меня вытащили из комнаты наблюдения, и я втянула лёгкими свежий воздух. Внутри было душновато, да и напряжение ещё не сошло после встречи с Малеком.       — Что по её квартире? — спросила я. — Обыск ведётся?       — Там Микаэль с группой, сейчас как раз поеду к ним, — кивнул себе за плечо Давид. — Тебя подбросить до дома? Выглядишь, честно говоря, не очень, — хмыкнул он, и я смущённо заправила волосы за ухо: ещё бы. Сначала впопыхах собиралась к Фелонии, потом к Малеку, после — сюда… Этот день становился слишком длинным. — Без обид, крошка. Просто хочу намекнуть большим начальникам, что таким красивым девушкам нужно иногда отдыхать.       — Он прав, — холодно сказал Сомнус, никак не отреагировав на шутку. — Можешь ехать домой. Завтра мы свяжемся с Синнером, зададим ему пару вопросов. Для приличия позвоним и тебе — будь готова. И если получится, то…       Я кивала и кивала, когда вдруг кое-что вспомнила. И, ощутив, как лицо тронул холод, прервала:       — Вообще-то… есть то, что вам надо знать.       Я описала им всё: и то, как видела Малека с Блумберг этим утром, и то, что он ничего не упоминал об этом, — хотя и не был обязан, — и её слёзы, и её расстроенный вид. И Давид, и Сомнус выглядели озадаченными, но только поначалу. Потом обменялись взглядами — и в них блеснуло что-то такое, чего я не понимала. Какое-то общее знание. Секрет, к которому у меня нет доступа.       — Только ни в коем случае нельзя дать понять ему, что это я видела их тем утром, — едва ли не с мольбой сказала я, пытаясь представить последствия такого разговора — особенно для меня и моей миссии. — Малек сразу поймёт, что это была я. Мы потом пересеклись уже в офисе — и он видел пакет, который я принесла из того магазина. Не уверена, что заметил, но вполне мог. Лучше не рисковать.       — Да, да… — Сомнус всё ещё выглядел озадаченным. Даже слишком. — Нам в любом случае придётся задать ему несколько вопросов, Одри. И если он соврёт про встречу с Блумберг — будем думать дальше. А пока можешь быть свободна.       Я недоверчиво замолкла: и это всё? Разве то, что Малек говорил утром с плачущей Блумберг, а к ночи она уже призналась в убийстве, принеся с собой орудие — не странно? Давид меня поторопил, тронув по плечу:       — Пойдём, крошка. Тут нам больше делать нечего — я отвезу тебя домой.       Я в полной растерянности вышла за ним в вестибюль, а потом и на улицу. Ночь стояла свежая, ясная — звёзды светили так ярко, что их даже не перекрывал смог большого города. Мы спешно прошли к машине Давида, которая скромно стояла на парковке, сели внутрь. И только тогда я разразилась негодованием:       — Да что с ним такое, чёрт побери! Ещё недавно готов был спустить на Синнера всех собак — а теперь ему будто всё равно! — я раздражённо пристегнула ремень, пока Давид устраивался, заводя машину, включая радио. И всё равно молчал. — Я вообще не понимаю, что происходит! Эта Блумберг со своим кинжалом и бредом про убийство… Зачем она врёт, что заколола её? И даже не может дать нормальных показаний?!       — Ну тише-тише, ведьмочка, — смешливо успокоил он, — а то гневаешься, как настоящая колдунья. Думаю, белоснежка из ФБР знает, что делает. У него всё под контролем, несмотря на кислый вид. Но сначала стоит изучить, что там у Блумберг в квартире, а потом уже и делать выводы. Ночь на дворе — всё успеется. Куда спешить? Тебя домой, верно?       — Нет, я всё ещё не понимаю! — я всплеснула руками. — Я же, в конце концов, должна знать всё! Я работаю под прикрытием — кто знает, какие ещё сюрпризы меня могут ожидать рядом с Малеком? Сначала этот Филлип Мор, потом убийство Миртл, теперь и Блумберг… С кем я вообще работаю?! — я спрятала лицо в ладонях — шумно выдохнула. — Ещё и эта проклятая старуха…       — Блумберг что ли? — фыркнул Давид, выруливая на трассу. — Она, конечно, в возрасте, но чтобы так…       Я помолчала. Покачала головой.       — Неважно. — Переведя дух, выпрямилась. — Ты прости меня за это. День просто… тяжёлый.       — Понимаю, — он как-то странно улыбнулся: искренне, но в то же время уклончиво, словно хотел перевести тему — и ему это удалось. — Я, кстати, порылся ещё немного насчёт этого твоего Роя Беррони. Нащупал инфу. Показать?       Да, как же я могла забыть! В арсенале подозрений на Малека существует ещё и Рой Беррони!       — Давай.       Давид остановился на светофоре, и пока мы ждали зелёный, наклонился между нашими сидениями, выискивая что-то, а потом вручил мне папку с бумагами. Тонкую, всего на десяток листов.       — Не так уж и много, но я сделал всё, что мог, — сказал он, спешно переключая передачу — светофор сменил цвет. — Вообще-то парень оказался занятный. Рос в каком-то захолустье в Северной Калифорнии — городок далёкий, малонаселённый, не больше пятиста голов, и то в лучшие времена. Глушь, леса, горы. Едва нашёл хоть какую-то информацию — в интернете почти ничего нет. Хотя название интересное — Сэйнт-Хэвен. Как тебе?       — Ого, — округлила глаза я, вытаскивая из досье первую попавшуюся фотографию: огромный католический крест, стоящий у асфальтированной дороги. — А это что?       — Местная достопримечательность, что красуется прямо при въезде в город, — хохотнул Давид. — Просто прелесть, верно? И цитатка: «Покайся, и будешь прощён». Напутствие для туристов, так сказать.       — Да уж… — я задумчиво провела пальцами по ряду тускло написанных букв. «Покайся» на запястье сразу вспыхнуло огнём. — Сэйнт-Хэвен… Судя по всему, город религиозный?       — Даже слишком, — Давид кивнул. — Когда-то местность населяли амиши, а сейчас все подряд: сплошные фермеры да охотники. Заработок в основном не промышленный. Разводят скот, торгуют понемногу в соседние города — и то без энтузиазма, обширной продажи нет. Но что забавно: несмотря на скудность населения, там даже есть целый отель! И весьма приличный. Значит, люди там всё-таки бывают. Иначе, кому там жить? Местным что ли?       — И правда… — хмуро пробормотала я, перелистывая досье. Увидела фотографию самого Роя Беррони: аскетично выглядящий мужчина с тёмными волосами и впалыми скулами — взгляд немного ошалелый, настороженный, будто его застали врасплох. Но, как и многие из самых жестоких убийц, он не казался им на первый взгляд. — Странно, что если Рой родом из такого религиозного городка, то перед смертью ударился в веру в Сатану. Хотя подобное случается — особенно если религию вталкивают насильно с детства. Протест психики, так сказать.       — Да он там не один такой, как я понял, — пробормотал Давид. — У него вся семья с прибабахом. Отец ещё по молодости погиб при рубке леса, мать полностью взяла на себя заботы о сыне, но и сама свернула не туда. Постарела, начала говорить что-то про Дьявола. Про то, что должна выполнить какой-то долг, что сын его выполнил — и её время тоже пришло. А значит, скоро прольётся кровь. — Заметив выражение моего лица, хмыкнул. — Это я узнал из парочки статей, крошка. После поступка её сынка в Сэйнт-Хэвен пытались прорваться журналисты — их, правда, быстро турнули оттуда, но кое-что они успели раскопать.       — А где сейчас эта женщина? — спросила я, листая досье, и Давид меня удивил:       — Говорят, пропала без вести несколько месяцев назад.       Я опустила папку на колени — в горле стало тесно. Не знаю почему, но именно рассказ о матери Беррони нагнал на меня жути — может, потому что я сама недавно видела сумасшедшую старуху?..       — Ладно. — Решив, что на сегодня с меня хватит ужасов, я захлопнула папку. — Дома посмотрю. Спасибо, Давид. — Я скупо улыбнулась ему — на большее не была способна. — Ты говорил об этом ещё кому-то? Что я попросила тебя узнать о Беррони?       — Нет, — простодушно ответил он, глянув на меня так, будто это было само собой разумеющееся. — Зачем? Я доверяю тебе, крошка. Сама же сказала — нужно больше информации, больше фактов. Тем более, ты выполняешь очень важную миссию: следишь за этим странным мозгоправом с жуткими глазами и гигантским самомнением. Даже я на такое не решусь.       Я всё-таки усмехнулась: вряд ли бы Давиду пошла бы узкая юбка, звание секретарши и каблуки. И всё же… если Сомнус узнает, что я копаюсь в таком, да ещё и впрягаю в это главного детектива… Ох, лучше не представлять.       Он довёз меня до дома, я в очередной раз поблагодарила его и вышла — на территории комплекса стояла ночь. Нет, настоящая: почему-то не горели лампы около газонов, не исходила подсветка от самого здания — словно везде выключили электричество. Обняв себя за плечи, я поспешила к воротам. Охранник спал — но у меня всё равно были ключи, поэтому я вошла тихо, даже не скрипнув решёткой. Каблуки деликатно зацокали по брусчатке — вокруг такая тишина, что даже жутко. И хотя я видела многое во времена своей службы, сейчас, после столь долгого дня, тело пробрала дрожь: быстрее, быстрее, домой…       В вестибюле никого не оказалось: наверняка та милая девушка, отдавшая мне букет, уже спит. Ну не стоять же ей здесь до утра, верно? Я прошла к лифту и бессмысленно пощёлкала кнопку — ничего. Отлично, придётся подниматься пешком.       Я вышла к лестницам запасного выхода — их заливал тускло-голубой свет из небольших окон. Медленно поднимаясь по ступеням, обдумывая произошедшее за день, я ощущала, как начинаю засыпать: веки смыкались, думать становилось всё тяжелей. Ноги болели от туфель — нужно переставать их носить, ну или хотя бы купить каблук поменьше. Я поднялась на свой этаж, уже зевая, толкнула дверь. И вдруг остановилась: на другом конце коридора кто-то стоял у моей двери, прислонившись к раме окна. Кто не спит во втором часу ночи?.. Например, я. Я пошла навстречу, попутно доставая ключи, стараясь надеяться, что это сосед, не обращать внимания, что он будто ждёт чего-то, следит.        А потом сонное оцепенение резко спало с меня — я сжала в кулаке ключи, застыла. Сердце грохотало в груди. Но незнакомец всё ещё стоял. Высокий — просто громадный ростом. Толстовка, накинутый на голову капюшон. И улыбка, едва виднеющаяся в тени лица.       — Кто вы, чёрт возьми, такой?! — прошипела я, делая шаг назад — так, чтобы было легко и убегать, и бить. Даже если он силён — годы в полицейской академии не прошли зря. — Отвечайте!       Мужчина молчал, по-прежнему стоя у окна… а потом выпрямился, отклонился от рамы и пошёл в мою сторону. Я уже попятилась, приготовилась кричать… но он просто миновал меня — словно ему и не было интересно — и ступил дальше по коридору.       Я возмущённо развернулась, глядя ему вслед: чёрт бы его побрал! Дождалась, когда он уйдёт, хлопнув дверью запасного хода, и только потом забежала к себе в квартиру, на два проворота заперев замок. Выглянула на улицу, пытаясь понять, откуда незнакомец явился — ничего. Живёт где-то здесь, что ли?.. Раздражённо фыркнув, я поправила шторки. Скоро уже совсем свихнусь с этой паранойей.       Но уже раздеваясь, снимая с себя толщу одежды и усталость этого дня, я вспомнила про розы Малека, которые до сих пор красовались на кухне. Решив ещё раз взглянуть на них перед сном, обернулась… и изумлённо замерла. Осознав, что почти вся алая сотня потеряла лепестки.       Они покрывали стойку, словно разлившееся по ней кроваво-чёрное море.