Завет IX: Не произноси ложного свидетельства

      — Ох, чёрт бы меня побрал…       Я подняла глаза. Коричневое пятно моего айс-латте разлилось по чужой рубашке в полоску: мужчина, казалось, был не меньше двух метров ростом, широкоплечий, очень крепкий — в общем, настоящий гигант. И тоже изумлённо смотрел на устроенную мной катастрофу.       Нет, я не встала не с той ноги. Вообще-то, я даже отлично выспалась — учитывая, что поздно легла, а начальство дало мне небольшой отгул до десяти. Но стоило войти в кафетерий, так удобно расположенный недалеко от жилого комплекса, всё будто начало валиться из рук — и я со своим свежеприготовленным кофе, благо, холодным, вдруг стала очень неловкой.       Мужчина не выглядел гневным — скорее ошеломлённым. Я тут же начала причитать:       — Ой, ой! — В очереди за нами заозирались, забормотали люди. — Простите, пожалуйста! Я не хотела…       — Эх, — он посмеялся, оттягивая рубашку от груди. — А жаль! Я давно думал её надеть, но, судя по намёку судьбы, зря. Мама всегда говорила, что полоска мне не идёт.       Мы отступили в сторону, и я, передав ему ворох салфеток, принялась наблюдать, как жертва катастрофы устраняет её следы. Мужчина оказался очень симпатичным: пепельные волосы, серые глаза, массивная челюсть — лицо то ли профессионального спортсмена, то ли военного. Я попыталась искупить вину:       — Я обязана оплатить вам химчистку. Скажете, сколько? Выпишу чек.       — Бросьте, это пустяки. С кем не бывает? — усмехнулся он, подняв голову, но взглянул мне в лицо и прищурился — с узнаванием. — А вы… Одри, верно?       — Верно, — оторопела я, так и застыв с салфеткой в руке. — А мы знакомы?       — Я ваш сосед, переехал несколько дней назад, — он кивнул себе за плечо. — И мы с вами уже встречались. Вчера. Ночью. Помните? И я, кажется, напугал вас.       — А, — помрачнела я. Точно: тот жуткий незнакомец в капюшоне, который заставил меня наорать на него посреди коридора, а потом просто ушёл, словно ничего и не произошло. — У вас весьма странный способ знакомства с людьми.       — Я просто не думал, что встречу там кого-то в третьем часу ночи, — с виноватой улыбкой ответил он. — У меня есть, знаете ли… некоторая степень клаустрофобии. Иногда становится некомфортно в малознакомых местах. Поэтому стараюсь сменить обстановку — ненадолго выйти из квартиры, например. И в такие моменты… не слишком расположен к общению. Если вы понимаете, о чём я.       Я растерянно дёрнула плечом, не зная, что отвечать. С одной стороны, его недуг — не моя проблема, а с другой… вдруг и правда совпадение? Я ощутила лёгкий укол совести: мало того, что испачкала его рубашку, так ещё и накричала прошлой ночью. Но после вчерашнего дня, такого непростого и долгого, я действительно была на взводе. Устала, хотела домой… А тут он — застывший в темноте коридора, словно маньяк. Да уж, натура полицейского даёт о себе знать.       Я хотела было ответить, но тут же вспомнила: уже десятый час! Извинившись, взяла остатки своего айс-латте и направилась к выходу, но новый знакомый, к удивлению, последовал за мной.       — Вы передумали делать заказ? — спросила я, когда тот открыл передо мной дверь.       — Лучше переоденусь, — усмехнулся он, красноречиво глядя на светло-коричневое пятно на одежде. — Мне потом на деловую встречу, а остывший капучино терпеть не могу — сначала в квартиру, а потом вернусь сюда.       — Да уж… Я теперь должна вам не только за стирку, но и за отсутствие своевременной дозы кофеина, — удручённо пробормотала я. Подумала было, что он преследует меня, но потом поняла, что его автомобиль попросту припаркован рядом с моим. Большой серебристый Вольво, обтекаемый и спокойный, похожий на своего хозяина. — Давайте я хотя бы оплачу вам кофе?       — Не нужно, Одри, — он смешливо качнул головой. — Давайте просто забудем вчерашний неловкий инцидент. Мне этого хватит.       — Славно. А я тогда занесу к вам сертификат на посещение прачечной, и все будут в расчёте. Согласны?       — С вами трудно спорить, верно? — он посмеялся, явно забавляясь моей настойчивостью. — Что ж, если вам правда будет легче от этого… Моя квартира последняя на этаже. Справа. Там, где выходит во двор окно.       Я удивлённо вскинула брови. Какое совпадение! Тогда это объясняет, почему он стоял так близко от моей комнаты — просто живёт напротив. Я вновь окинула взглядом его приятную улыбку, прищуренные глаза, ладную фигуру, небрежно прислонённую к двери большого автомобиля… Он что, флиртует? Наверняка. Скосилась на руку: кольца нет — значит, не женат. В его годы многие мужчины уже переживают развод, платят алименты детям-подросткам и ищут себе новую пассию — помоложе и посвежее. Я не пылала интересом, но… ничто не мешает мне быть дружелюбной, так ведь?       — Ну что ж, тогда поздравляю с новосельем! — сказала я, отсалютовав ему стаканом с латте. — И ждите в гости — с сертификатом и, возможно, стаканчиком капучино. А как вас зовут?       — Адам Вилено, — улыбнулся он, садясь в свой высокий Вольво. — А я наконец-то рад познакомиться с такой приятной девушкой, как вы, Одри. Но на менее высоких тонах — хотя бы на этот раз.       Адам посмеялся и уехал, даже не дав мне возмутиться: ещё и иронизирует! Покачав головой, я просто запрыгнула к себе в салон, поставила кофе в подстаканник, завела Хонду и наконец вырулила на трассу — нужно спешить. Иначе опоздаю даже с учётом небольшого отгула.       А пока машина набирала обороты, я нервно постукивала пальцем по рулю. Сложно представить, как встретиться с Малеком после всего, что произошло прошлой ночью. Тот визит к нему теперь казался мне чем-то спонтанным и странным, почти безумным, как сон в больном воображении. Зачем я вообще к нему поехала? Для какой пользы? Ах, точно: чтобы он не сдал меня полиции насчёт ситуации со старухой в баре. Смешно! Малек никогда бы не рассказал о таком пустяке — ему важно моё доверие, моя лояльность. Уж точно больше, чем лояльность полиции. Значит, я просто хотела встретиться с ним. Узнать, где он живёт, чем дышит, как проводит вечера…       Я вспомнила его квартиру, из которой так спешно убегала прошлой ночью. Тишина и полутьма, мелькающий на стене телевизор и фигура хозяина, одиноко застывшая на балконе — тонкий дым сигареты, витающий у его лица… Я тряхнула головой: это неважно. Я не сделала ничего плохого, никого не обидела. То, что ему, возможно, не понравились мои слова про «М» — не моя вина. Но столкнуться с ним после всего этого… сегодня? В его рабочем кабинете, среди бесконечных стен пентхауса и шелеста бумаг? Обращаться к нему «господин Синнер», зная, что мы оба вышли за рамки этого обращения?       Не выдерживая хаоса мыслей, я тяжело выдохнула и положила лоб на руль, когда машина встала на светофоре. Но, вспомнив о вчерашней поездке в участок, выпрямилась. Есть тот, кому стоит позвонить.       — Привет, красотка! — Это становится почти традицией — разговаривать с Давидом по утрам перед работой. — Дай угадаю: хочешь узнать, как съездили к Блумберг?       — Да, — не здороваясь, ответила я, нажимая на газ. — Что там с ней? Что в её квартире?       — Могу попозже прислать тебе копию отчёта. Но сразу скажу: ничего особенного, не считая той самой кофточки, в которой она, по её словам, искромсала бедняжку Миртл. Одежда в высохших кровавых следах, есть несколько светлых длинных волос. Судя по всему, жертвы. Так что…       — Чёрт… — я озадаченно потерла лоб. И хотя ожидала подобного, всё равно расстроилась. Не знаю даже, почему: многие из преступников кажутся сущими ангелами, когда берёшь их под стражу. Примерными семьянинами, любящими матерями, честными гражданами, не способными на насилие... А на деле, за фасадом — гниль и грязь. Так почему я зацепилась именно за Блумберг? По какой причине? — А что вообще есть в её квартире? Какие-то зацепки?       Давид красочно описал её жилище: дом давно живущей в одиночестве женщины, богатой, но без пресловутых кошек. Блумберг любила собирать безделушки — в её бесконечных стеклянных шкафах и на полках лежали фигурки и статуэтки, божки и идолы, тотемные звери, сувениры… Всё это подходило под легенду о том, что кинжал она купила у какой-то старухи на барахолке, польстившись на внешний вид. И лишь один нюанс выбивался — иных колюще-режущих предметов у неё в квартире не оказалось, кроме столовых ножей на кухне. Да и помпезного местечка для кинжала тоже — ни в шкафах, ни на полках, ни на стене. А ведь такой красивый экземпляр…       — Как она сейчас? — спросила я, всеми силами давя в себе сочувствие. Давид вздохнул.       — Определили её пока во временную одиночную камеру. Спит, кажется.       — Как думаешь, она станет выплачивать залог, если его назначат? Денег у неё предостаточно.       — Не знаю. Я понаблюдал за ней через камеру, Одри… Блумберг выглядит почти умиротворённой. А ты ведь помнишь, какие они, когда попадают за решётку, эти богачи: грозятся адвокатами, возмездием, что ещё покажут нам, ублюдкам, где наше место. А она… спокойна. Будто и мечтала оказаться здесь — в тюрьме, я имею в виду.       Мы ещё немного поговорили с Давидом, и я повесила трубку. Голова раскалывалась от недоумения, а ещё прошлой ночью я плохо спала, учитывая, какой сюрприз ждал меня по возвращению домой. Целых сорок минут мне пришлось убирать кухню, пытаясь избавиться от мрачного образа усеявших её лепестков: выкидывать их в урну, ломать обнажённые стебли, такие уродливые без венчавших их когда-то бутонов. Так жалко… И как обидно! Видимо, Малек не слишком постарался со своими извинениями — учитывая, насколько быстро осыпался его «сюрприз». Это показалось мне таким странным, что я даже гуглила перед сном: что могло стать причиной? Воздух в квартире, плохая вода, особый сорт? Ничего. Мои розы просто погибли, не успев порадовать меня к возвращению домой.       Я какое-то время ехала вдоль Тихоокеанского шоссе, любуясь искристой лазурью вод, когда зазвонил телефон. Глянула на экран — и скривила линию губ.       — Да?.. — Я часто так реагировала, когда видела этот номер — почему-то предугадывала худшее. — Привет, Микаэль.       — Доброе утро. Хотел сообщить, что уже позвонил Синнеру насчёт Блумберг, — строго сообщил он. — Ответил, что приедет к нам, как закончит дела на работе. Предупреждаю, чтобы ты была в курсе. Ты ещё не там?       — Нет, только еду. — Я нервно закусила губу — скоро станет ясно, соврёт ли Малек полиции, что виделся с Блумберг прошлым утром. И ожидание почему-то пугало меня. — А как он выразился? Как реагировал?       — Мне показалось, что поначалу удивился, — с неожиданной сухостью в голосе сказал Микаэль, — но быстро взял себя в руки. Сразу попытался узнать обстоятельства дела и почему я спрашиваю, но я ответил, что это тайна следствия. Синнер сразу начал давить: мол, мы находимся на одной стороне, что его осведомлённость — в наших интересах и всё такое… Скользкий человек.       — Зачем ты так говоришь? — нахмурилась я, не отрывая взгляда от дороги. Оскорбление почему-то задело меня, словно было направлено в мою сторону — особенно от Микаэля, всегда такого спокойного и сдержанного в отношении других. — Как будто ты не знал, что он станет интересоваться. Пожалуйста, держи себя в руках. Его вовлечённость — основная цель операции, разве нет?       Микаэль что-то пробормотал — я слышала его раздражение через трубку, и оно передавалось мне. Не сдержавшись, я вздохнула:       — Ну что ты ещё хочешь сказать?       — Ничего нового, о чём бы ты не была в курсе, — ответил он. — Почему ты не сообщила об увиденном сразу? А вдруг Блумберг зарезала бы кого-то ещё, покончила с собой или выбежала на улицу прямо с кинжалом после разговора с Синнером? Мы не могли предугадать её действий. Это удача, что она заявилась к нам с повинной, а не свихнулась по пути.       — Погодите-ка, — возмутилась я, — а с каких пор все, кто общается с Малеком Синнером, автоматически становятся подозреваемыми в убийстве? Я чего-то не знаю? Они могли беседовать о чём угодно: даже о плохом цвете обоев, которые та выбрала к себе в квартиру. Я собиралась всё рассказать Сомнусу, просто не успела. События произошли одним днём.       — Это не важно. Нам нельзя быть такими беспечными, Одри, — с нажимом сказал Микаэль. — У нас нет на это ни времени, ни ресурсов. И мы никого не можем исключать — даже твоего временного начальника и его окружение. Тебе стоит быть более объективной с ним. Пусть и испытываешь к нему… определённого рода симпатию.       Я чуть не фыркнула. Ха! Симпатию! Это ещё мягко сказано — знал бы он, как я вчера расстёгивала перед ним рубашку! И откуда эти обвинения?! Я крепко сжала руль — побелели костяшки пальцев — и отчётливо сказала:       — Микаэль… Всякий раз, когда мы разговариваем о задании, ты постоянно тормозишь меня: пытаешься снять с дела, твердишь, чтобы я была осторожна, чтобы не лезла на рожон, не хватала лишнего. Но я служу в полиции, расследую преступления! Это моя работа. Ты или доверяешь мне, или нет. Иначе зачем вообще поставил на это дело? Чтобы постоянно вставлять палки в колёса?!       — Я лишь… призываю тебя быть аккуратней, Одри, — с заминкой, с напряжённым усилием ответил он. — Я знаю, что ты хочешь поскорее вернуться в строй, но это не значит, что нужно превышать полномочия. Ты не детектив, а сотрудник под прикрытием: должна только наблюдать, запоминать, докладывать. И не более. — Я молчала, слыша, что Микаэль хочет сказать что-то такое, что, возможно, не стоит озвучивать. Но всё-таки сделал это: — И помни, что я не только твой друг, но и начальник. И могу снять тебя с дела, если захочу.       Я хмыкнула — потрясающе! И, едва сдерживая гнев, ответила:       — Знаешь, а было бы уже неплохо определиться, друг ты мне или начальник. Отдаёшь приказания, как руководитель, но контролируешь, как опекун. Так кто ты? Нянька мне или «большой босс»? — я сморщилась, руль заскрипел под пальцами. — А я ведь… всю свою карьеру в полиции, начиная со службы в полицейской академии, думаю об одном: я вообще заслужила этого? Меня повысили потому, что я хорошо выполняю свою работу или потому, что обо мне попросил Микаэль? Дали задание, потому что я хороша, или потому что он за меня впрягся? Поставили главной, потому что я достигла успехов, или «начальник» просто продвигает своих?..       — Одри… — Его голос стал ниже, грубее. Словно просил меня быть тише среди толпы людей. — Хватит.       — Нет, не хватит! — чуть не рявкнула я. Автомобиль ускорился, загудел под подошвами, когда я сильнее выжала газ. — Разве ты не в курсе, что было в учебке? Или когда я поступила в твоё управление, хотя просилась в другое? Что шептались о нас? Всякую чушь: то я твоя дальняя родственница, то любовница, то ещё что… Грязь! — выругалась я, и это слово запылало у меня под ключицей. — Мерзость! Я из кожи вон лезла, прыгала выше головы, но ты до сих пор общаешься со мной так, будто я ребёнок! — Слова вылетали из моего рта, обидные и горькие, давно сидевшие в сердце. — Хватит! Прекрати! Или переведи меня куда-то ещё, отпусти уже, в конце концов! Иначе я не могу так ни работать, ни жить!       — Одри!..       Но я уже скинула трубку. Поняв, что гоню слишком быстро, начала тормозить, чувствуя, как трясутся в адреналине руки. Свернула к ближайшей стоянке, встала. А потом несколько раз, с усилием, как по разозлившей дитя игрушке, ударила по рулю: бип, бип, бип! Издала истеричный, краткий рык и накрыла лицо ладонями, чувствуя, как горит под пальцами кожа. Я впервые говорила подобное Микаэлю — такими словами, таким образом. Но трудно возмущаться открытым возможностям, верно? Протянутым рукам, удачным связям. Годами я старалась верить, что добилась всего сама, но… тщетно. Его фигура следовала за мной, словно тень. Как и борьба с совестью, с пониманием, кто ты: мошенник или специалист? Профессионал, достойный успеха, или проходимец, нашедший её из удачи — просто попав в руки человека, который когда-то достигнет высот?.. Нелепость, почти случайность! И всё равно я вертелась в этом круговороте — как в миксере, в который однажды меня закинули, — и не видела выхода.       Потому что… любила Микаэля. Хотела быть рядом с ним — даже если он никогда не примет меня, не увидит по-настоящему. И не имела мужества отпустить его… пока он не захочет этого сам.       Я повернула к себе зеркало: глаза красные и злые, но слёз не было. И хотя я не знала, жалею ли о сказанном, чем мне это обернётся и когда, Микаэль прав — он может снять меня с дела в любой момент. Несмотря на Сомнуса, несмотря на важность миссии… Он — мой начальник. И главенствует надо мной как в жизни, так и на работе, — пусть и не в том смысле, о котором думает.       И всё же… я чувствовала освобождение. Едва заметное, робкое — оно трепыхнулось в груди, словно птица. И пусть я понесу последствия… ничего страшного. За всё в этой жизни надо платить. А я задолжала уже давно.

***

      Остановившись на стоянке, я для начала допила свой кофе: надо успокоиться. Потом глянула в зеркальце и поправила волосы, надеясь, что выгляжу нормально для человека, у которого недавно случилась истерика. Выйдя из автомобиля, направилась к большим дверям, но тут же встряла: мужчина с коробками, выходящий из здания, перекрыл мне дорогу. Кто-то переезжает? Хотя немудрено, учитывая, какая здесь аренда. Следующая попытка тоже закончилась провалом — второй грузчик потеснил меня в проёме, заставив неловко прижаться к стене. Но когда попыталась войти в третий раз… замерла уже по иной причине. Потому что вход мне преградил Малек Синнер.       Какое-то время мы смотрели друг на друга, как в глупой романтической комедии. Но наконец я сглотнула, отшатываясь, и улыбнулась.       — Добрый… день, господин Синнер.       Не знаю, что случилось, но мой начальник выглядел так, будто его день начался не лучше моего: отстранённый злой взгляд, тень недосыпа под веками. И хотя причёска была прежней, а одежда сидела по обыкновению идеально, всё же… что-то было иным.       Малек пристально оглядел меня, ничуть не смутившись, что мы вот так вот столкнулись в дверях, и ответил:       — Добрый, Одри.       Потом обошёл меня, вышел на лестницу и о чём-то переговорил с грузчиками. Я вдруг поняла: вызывал машину именно он. Но зачем?       — А что… случилось? — растерянно спросила я, когда Малек отправил их восвояси. — Мы куда-то переезжаем?       — Небольшие перемены, — сунув руки в карманы брюк, на выдохе ответил он. Потом начал подниматься ко мне по ступеням: медленно, почти нехотя, словно оттягивая момент встречи. — Но не волнуйся, Одри. Скоро всё придёт в норму.       — А что в коробках? — нахмурилась я, когда Малек поднялся на уровень моего лица, и лишь усилием воли заставила себя не отшатнуться, не отступить. — Разве в офисе было что-то лишнее?       — Не… лишнее, — он задумчиво качнул головой. — Просто я понял, что у меня скопилось довольно много старых дел, уже ненужных или неактуальных. Я решил с ними разобраться. Грузчики повезли коробки ко мне домой — оставят у консьержа, а потом мы вместе с ним поднимем их, когда я вернусь. Сейчас у меня на это нет времени.       — Домой?.. — удивлённо переспросила я, глянув вслед уехавшему грузовику. Малек обошёл меня, и только тогда я развернулась. — Но почему?! Разве это не моя обязанность? Сортировать ваши документы?       — Ну я же хороший начальник, — не глядя на меня, насмешливо ответил он, — и не собираюсь заставлять тебя делать чужую работу.       Малек исчез в дверях здания, оставив меня одну, оторопевшую от недоумения. И хотя смысл услышанного дошёл до меня не сразу, но всё-таки дошёл: он хочет просмотреть все анкеты и досье своих клиентов и избавиться от «ненужных»... Но какие они, эти ненужные? Может, примерно те же, среди которых я нашла имя Роя Беррони?! Стуча каблуками по ступеням и мрамору вестибюля, я поспешила за ним, но Малек явно не собирался сбавлять темп. Его длинные ноги ловко справлялись с расстояниями, чего не скажешь обо мне, быстро семенящей за ним на каблуках. Я шумно выдохнула, когда мы остановились у лифта.       — Но почему?! Там ведь не менее… я не знаю… тысячи досье! — выпалила я. — Разной степени толщины! Есть просто огромные! Неужели вы будете заниматься этим дома, самостоятельно?       — А ты сомневаешься в моей компетенции? — спросил он. Створки лифта растворились, Малек вошёл, но я тут же мелькнула за ним. Он от меня не отвяжется! — Я же сказал тебе, Одри: это моя вина. Я обладаю дурной привычкой — сохранять и складировать лишнее, а особенно то, что касается моей работы. И всему есть предел. Некоторые из этих досье, возможно, я оставлю в своём кабинете, другие выброшу или занесу в домашний компьютер. Я не утруждал этим прежних своих секретарш, и будет несправедливым вывалить всю эту необъятную кучу на тебя. Разве не так?       Звучало обезличенно, слишком официально, слишком… Да чёрт! Я подавила упрямый, тяжёлый выдох. Нервы на пределе — начиная ещё с этого проклятого утра. А теперь!.. Я гневно скосилась на него: лицо спокойное, с небрежной улыбкой, дающей понять, что разговор окончен. Но чувства бушевали, клокоча в горле, и наконец, не выдержав, я бросила:       — Значит, вы мне больше не доверяете?       Малек опешил — расширил глаза, повернулся.       — Что?       — Я сделала что-то не так, верно? — затихла я, отведя лицо в сторону. — Тогда, когда вы нашли меня у себя в кабинете. И поэтому не доверяете теперь, хотите сами разобрать свои документы. Без моего участия…       — Не доверяю? — повторил он — едва слышно, эхом. Но тут же моргнул — лифт остановился, звякнув, и створки разошлись.        В кабинку зашла какая-то женщина. Невозмутимо глянув на нас, она встала рядом, пока я старалась держаться: крепко сжимала кулаки, смотрела перед собой — только бы не заплакать, не заплакать! Около десяти этажей мы ехали в напряжённой, острой тишине, нарушаемой умиротворяющей мелодией лифта.       Малек резко хлопнул по кнопке «стоп», испугав нас с незнакомкой. Кабинку тряхнуло, мы остановились.       — Выйдем здесь, — напряжённо сказал он. Створки разошлись, женщина с изумлённым видом поехала дальше, а мы с ним остались одни в недостроенном вестибюле одного из самых высоких этажей здания.       Малек тут же отошёл от меня, тяжело выдыхая. Я отвернулась, пытаясь прогнать слёзы. Это непрофессионально. И просто глупо — нельзя показывать себя в таком виде, нельзя, нельзя…       — Почему ты плачешь? — повернувшись, резко спросил он. Подошёл ко мне, пытливо посмотрел в глаза: но что искал? Ложь? Истину? Где-то на краю сознания я решила — хорошо даже, что я такая слабая. Меньше похожа на агента под прикрытием — скорее, на обычную девушку, которая вспылила из-за пустяка. Это же должно сыграть мне на руку, верно?..       — Простите… — прошептала я, пряча взгляд. — День просто не задался. Всякое случилось. Да ещё и ваши цветы…       — А что с ними?       Я мрачно хмыкнула.       — Они опали. Полностью.       Малек замолк — сосредоточил взгляд в стороне, сжал губы. И выцедил:       — Я куплю тебе новые.       Я криво улыбнулась. Звучало покровительственно. Только зачем оно мне, зачем?.. Для чего вообще были те розы — для извинения? Или чтобы заморочить мне голову? Я уже не знала, как к нему относиться. Может, Микаэль прав, и я слишком доверяю ему, прямо как с Блумберг? Малек ведь действительно говорил с ней тем утром, а ещё у него в картотеке досье на Роя Беррони, и теперь все эти документы он решил от меня спрятать — увезти домой, отсортировать, отделить зёрна от плевел. Сколько у него, в таком случае, их скопилось? И сколько я ещё могла найти?..       Я подняла на Малека взгляд, но он смотрел ответ: въедливо, будто силой мысли пытаясь копаться в моих мозгах.       — Вы… ждите лифт, — мрачно сказала я. — А я пойду пешком.       — Нет. Пойдём вместе.       Я едко улыбнулась, проходя мимо него в сторону запасных лестниц. Славно. И плевать, что я на каблуках — тут осталось всего десять этажей, моя спортивная подготовка с этим как-нибудь справится. Малек быстро обошёл меня, начав подниматься первее — наверное, чтобы не смущать… Какая глупость. Заботится о такой мелочи — хотя порой совсем не заботится о других.       Какое-то время мы шли спокойно, но вдруг он обернулся — и я даже встала от удивления.       — Так что ты имела в виду? — спросил, Малек склонив голову. Лицо — как у ребёнка, что интересуется простейшими из вещей. — Про недоверие. В чём я не должен доверять тебе?       — А разве вы не знаете? — сморщилась я, тут же нагоняя его — уже надоело взирать на его превосходство. — Я думаю, вы решили свезти к себе документы именно потому, что в прошлый раз обнаружили меня в своём кабинете, когда меня там не должно было оказаться. Верно?       Его брови поползли наверх: то ли изумлённо, то ли с одобрением.       — То есть, хочешь сказать, что ты рылась в моих документах, Одри?       Он издевается? Я закатила глаза.       — Я ничего не хочу сказать. Но вы наверняка так считаете.       Я сравнялась с ним — почти. Засранец был выше практически на голову — и это я ещё в туфлях. Малек ухмыльнулся.       — Смело, Одри, смело… Я даже могу решить, что ты зашла куда дальше — может, копалась в моём столе? Сидела в моём кресле, листала мой рабочий блокнот?..       Я покраснела — ведь это было правдой — и всё равно упрямо бросила:       — А что, там было что-то интересное?       Он посмеялся, опустив голову.       — Интересным может стать всё, Одри. Только надо знать, где искать...       Я раздражённо фыркнула — вновь играется. Но зачем делает вид, что не в курсе? Или пытается так запутать меня, заставить сказать правду? Я обошла его, наконец занимая позицию выше на лестнице: это начало походить на бессмысленное, но занятное соревнование.       — Просто мне кажется подозрительным, что вы никогда не отрицаете своей…       — Чего? — он неторопливо ступал за мной. — Вины? И в чём же ты обвиняешь меня, Одри?       Я сморщилась — и трудно сказать, в чём! Во лжи не уличишь — мне ничего конкретного не обещали, я вообще слабо вовлекалась в его дела, не считая рабочих. Остальное — только домыслы и подозрения тех, с кем я служу в одном отделе. Вот поэтому я ненавидела сплетни! Они мешают объективно смотреть на вещи, относиться к людям непредвзято. Я стремилась не повторять этого с Малеком — помнила, как когда-то относились ко мне, сколько выдумывали…       В груди неприятно дрогнуло — горечь забралась к горлу.       — Я про то, что вы никогда не защищаетесь и не стараетесь выглядеть лучше в глазах других. Даже если что-то происходит — ничего не объясняете, не оправдываетесь, а просто стремитесь сохранить превосходство.       — А разве мне нужно каяться? — спросил он, иронично глядя на меня снизу вверх. — Или тебе просто хотелось бы посмотреть на это? Как я подобострастно ползаю в чьих-то ногах?..       Я смутилась — что ж, образ был… запоминающимся. И всё равно Малек оставался собой: этот ехидный, лукавый блеск в глазах. Будто знает, о чём я думаю, и уже насмехается над этим.        Я вдруг развернулась, когда он подошёл слишком близко. Но не отпрянул — лишь опустился на одну ступень.       — Хорошо, — смело заявила я. — Давайте тогда сделаем так: вам же интересны подробности моей жизни, верно? Детали? Нюансы?       — Ве-ерно… — интригующе улыбнулся Малек. — И что?       — А то, что мне нужны ответы. Я хочу задать вам три вопроса: любые, какие мне захочется. А вы можете задать мне свои. Без ограничений.       — И зачем? — он скучающе вскинул брови. — В рамках нашего соглашения я могу задавать тебе вопросы в любое время, Одри. У нас с тобой договор.       — Да, но здесь я не смогу уйти от ответа, — ответила я, решительно протягивая ладонь. — Очная ставка. Тет-а-тет. Согласны?       Малек застыл — веки его сузились, в глазах мелькнуло что-то мрачное. И всё же протянул руку — схватил мою, несильно дёрнув на себя, и прошептал:       — Так не интересно, Одри. Давай иначе: три вопроса, но один ответ — ложный. Любой, какой захочется утаить. Согласна?       — Согласна, — кивнула я. Отличные условия — даже слишком, учитывая, что мне есть, что скрывать. — Кто начнёт первым?       — Дамы вперёд, — отпуская меня, Малек достал из кармана пачку сигарет, облокотился о перила. Сунув одну в рот, спокойно поджёг. — Только хорошенько подумай, прежде чем задавать вопрос. Ответ может оказаться любым.       Я плотно сжимала губы, глядя, как он раскуривает табак. И пошла ва-банк:       — Откуда вы знаете Роя Беррони?       Я удивила его, но не слишком. Смешком вытолкнув дым, Малек пробормотал себе под нос:       — А ты и правда любопытная лиса, верно?..       — Отвечайте, — сойдя к нему на ступень, настояла я. — Только хорошенько подумайте, где солгать. Следующий вопрос может оказаться любым.       Он непринуждённо покручивал в пальцах сигарету, смотрел в потолок. И наконец ответил:       — Рой Беррони — мой старый знакомый. В молодости мы не ладили, хотя, скажу честно, я слабо понимал причины его недовольства. Возможно, он завидовал мне, возможно, ещё что-то… Мы расстались волею судьбы, не виделись больше десяти лет. Но два года назад человек с его именем записался ко мне на приём. Я решил сначала, что это совпадение, простой однофамилец, но когда Рой оказался у меня на пороге, убедился, что это гость из прошлого. — Малек слегка помрачнел — это стало видно и по его потемневшим глазам, и по голосу. — Я не понимал, если честно, зачем он явился. Секретарша уже завела на него досье, но если бы Рой просто пригласил меня в бар, в этом было бы больше смысла, — хмыкнул он, стряхивая пепел в проём лестниц. — Видимо, старый приятель захотел увидеть меня лично. И в более… формальных обстоятельствах.       — И о чём он говорил? — недоверчиво спросила я. Малек прищурился.       — Это уже второй вопрос, Одри, но, так уж и быть, отвечу на него, как на первый. Да ни о чём особенном. Я даже не понимал, какова цель его визита. Рой бахвалился о том, что наконец сделает что-то важное, чего никогда не сделать мне… — бормотал он, глядя на тлеющий кончик своей сигареты, — что исполнит свою миссию, свой долг… Ощущение, что Рой хотел отомстить мне в чём-то, показать своё превосходство, сравнить нас: вот где ты, а вот — я. И хотя я попытался ему объяснить, что мне не особо важны его достижения — мы стали почти незнакомцами, но он, кажется, разозлился. Начал говорить мне какую-то чушь о времени, которое непременно настанет, о том, что всем воздастся по заслугам, а потом ушёл. И только через полгода я узнал, что Рой покончил с собой.       — Так нескоро? — я выгнула бровь. Малек фыркнул.       — А ты считаешь, что я ежедневно поглощаю газетную хронику Сан-Фернандо? У меня и своих забот полно, Одри.       Я нахмурилась: звучало правдоподобно. В той или иной степени.       — А как вы познакомились?       — В университете, — он вновь стряхнул пепел в бездну пятидесятого этажа, — учились на разных специальностях, но ходили на один и тот же дополнительный курс. Как следствие — часто появлялись на совместных вечеринках. Может, я понравился какой-то девушке, к которой Рой хотел подкатить, не знаю, — Малек пожал плечами, глядя на моё озадаченное лицо, а потом насмешливо уточнил: — Это был второй вопрос, Одри. У тебя остался всего один.       Я опешила — нужно следить за словами. И, беря себя в руки, спросила то, что меня волновало сейчас больше всего:       — Так зачем вы перевезли все документы в свою квартиру? Только не нужно говорить, что не хотите утруждать меня работой — я в это не верю. Вы ненавидите свои бумажки, ненавидите копаться в них. Так для чего вам сортировать их сейчас, если не занимались этим все прежние годы?       Малек закатил глаза — давал поднять, что я задала два вопроса сразу, — но не стал вредничать.       — Я просто привожу свои дела в порядок, Одри.       — Зачем? — нахмурилась я. Звучало так, словно он собрался уйти на покой.       — Для того, чтобы все хвосты, которые я оставлю после себя, были чисты и аккуратно причёсаны, — его глаза лукаво заиграли в свете, который лился в нашу сторону из небольшого окна. — И это самый точный ответ, который я могу тебе дать. Понимай его, как хочешь.       Я возмутилась. И что это значит? «Приводить дела в порядок»? Малек собрался уезжать куда-то, оставлять работу? Но не успела я даже открыть рта, как он перебил:       — Теперь моя очередь, Одри.       Малек выпрямился, подошёл ближе. Я замерла, стиснув в руке край перил, за которые держалась — сердце пустилось вскачь.       — Так что ты делала тогда в моём кабинете? — склонившись, спросил он. Я сглотнула. Но была готова к этому вопросу.       — Я случайно нашла папку с досье Роя Беррони у вас в ящике, — ответила я, и когда Малек прищурился, выпалила: — Правда случайно! Мне показалось знакомым имя. Я навела справки и…       — И обнаружила, что перед тем, как выброситься из окна, Рой совершил ритуальное убийство своей семьи? — насмешливо довершил он, но не отпустил: держа меня взглядом так крепко, словно схватив рукой за горло. — И что дальше?       — Я начала искать статьи, упоминания. Да, нашла про Роя немало. И то, где он жил, и остальное… Вы же знаете, как мне это важно! — торопливо добавила я, лавируя между недосказанностью и правдой. — Вся эта история с сектой Зверя, с жертвоприношениями… Решила перепроверить, уточнить. Для этого и пришла в ваш офис. А после… вы и сами знаете. Но разве не понимаете, как это меня напрягло? После ситуации с Миртл, всех этих разговоров о ней, которые я услышала от вас с Киёми?..       — А тебя не напрягло то, что я в принципе работаю с психами похлеще Беррони? — Малек выгнул бровь. — Ты даже представить не можешь, что творится у меня на приёмах, Одри. С какими мыслями, с какими желаниями ко мне приходят. Это моя работа — разбираться с сумасшедшими. И не дать им сотворить того, о чём они мечтают по ночам: будь это насилие, убийство или желание покончить с собой. Я держу людей в узде, Одри. И если бы Рой позволил мне… то, возможно, удержал бы и его.       Я понимала, что он давит на очевидное, но было приятно услышать объяснение — хоть и такое, в которое я не могла до конца поверить.       — Почему ты сразу не обратилась ко мне? — спросил Малек. Я дала ему фору так же, как мне дали её в самом начале — уточнение, которое не посчитала за второй вопрос. — Мы бы разрешили эту проблему куда быстрее, и тебе не пришлось бы прятаться от меня по углам.       — И дать вам понять, что я под вас копаю? — хмыкнула я, но, опешив, тут же перевела всё в шутку: — Вы так могли подумать, само собой! Вы же человек недоверчивый — все знают, как легко вызвать ваше подозрение. Ну… мне так показалось. За время нашего знакомства.       Его взгляд стал снисходительным. Вздохнув, он ответил:       — Тебе стоит поменьше держать в голове, Одри. Мысли могут завести в тупик — или так далеко, что потом тебе станет сложно понять, как оттуда выбраться.       Я промолчала — стерпела нравоучение. Забыв о своей сигарете, Малек стряхнул её остатки в проём лестниц и затянулся — в последний раз.       — Тебе ведь уже звонили насчёт Блумберг, — начал он, и я поняла: настала очередь второго вопроса. — Полицейские. Что ты им сказала?       — Насчёт… чего конкретно? — переспросила я, стараясь спрятать растерянность. — Да, они звонили, когда я ехала на работу, но…       — Нет, — Малек щелчком отправил окурок вниз, — ты знаешь, что я имею в виду. Что ты им сказала насчёт меня?       Его взгляд пригвоздил меня к месту: холодный, испытующий, как у врача над операционным столом. Я замерла, не в силах понять, что лучше. Соврать? Сказать правду? Но он может быстро догадаться, что я нарушаю правила, значит, придётся выбрать ложь. Даже рискуя третьим вопросом.       — Одри, не теряй моё время, — Малек закатил глаза и посмотрел на часы. — Через пятьдесят минут я должен быть в полицейском отделении.       — Да ничего особенного я им не сказала! — выпалила я, раздражённая, что меня ещё и торопят. — Они спросили, не общалась ли я с Блумберг в последние дни, не виделась ли. Я сказала, что нет. Потом поинтересовались, не разговаривали ли вы с ней: я тоже ответила, что без понятия. Я же не слежу за вами целыми днями. И вообще не поняла, к чему мне задавали эти вопросы.       Малек хмыкнул, задумчиво глядя в далёкий проём перил. Лицо его изменилось — стало удовлетворённым, мягким.       — Хорошо… Тогда остался последний вопрос, Одри. И он, скажу я тебе, куда более личного характера.       Я напряглась, когда Малек кивнул на мою рубашку — туда, где было место под сердцем, — и спросил:       — «М» — кто он такой?       Я опешила. Нет, побледнела. Моё лицо вмиг отразило всё — и испуг, и смятение.       — О, вот оно! — Малека, кажется, это лишь забавляло. — Уязвимое местечко, которое бы ты предпочла скрыть — но, полагаю, уже утратила свою попытку к лживому ответу, верно? — он прищурился. — Правила остались прежними, Одри. Отвечай.       Я растерянно застыла — нет, нечестно! Он не может так со мной поступить! Но знала, что может. Почему нет? Наши отношения состояли из сплошных договоров — только так, казалось, мы могли сближаться, сохраняя дистанцию и контроль. Но были ли они на самом деле? Эти дистанции? И этот контроль? Я уже не знала — здесь, на лестничной клетке пятидесятого этажа, наедине с Малеком Синнером я, казалось, потеряла их все.       Я вступила на площадку, отшатнулась к стене. Он последовал за мной.       — Ну что, Одри?       Отвернулась. Спрятала взгляд. Малек бил по воспалённой ране — не знал ведь, что ещё сорок минут назад я поругалась с Микаэлем. И всё же… договор есть договор. Я прошептала:       — Он… мой наставник. — Зная, что не могу сказать имени и того, кем Микаэль является, затараторила: — Он случайно спас меня много лет назад от того, что со мной произошло, и с тех пор взял надо мной опеку… — я опасливо глянула на Малека: тот смотрел с мрачностью, которую я не могла себе объяснить, — и я до сих пор за это ему благодарна.       — Благодарность и любовь — не одно и то же, Одри, — требовательно ответил он, — это разные вещи. Или ты так легко готова их перепутать?       Мои губы дрогнули: то ли в истерическом, то ли нервном порыве.       — А почему бы и нет? — хмыкнула я. — В тот миг он был единственным, что у меня осталось. Никого больше. Ни родителей, ни друзей…       В памяти вдруг вспыхнул далёкий день: когда, засыпая от сонного газа, который пустили полицейские в церковь, почти слепая от слёз и боли, я увидела перед собой лицо Микаэля, выносящего меня из клубов дыма. Такой ещё молодой: чуть больше двадцати пяти. Красив, словно ангел — золото собранных на затылке волос, ясная голубизна глаз… Мне показалось, я умерла. Все ведь погибли, захлебнувшись кровавой рвотой там, в церкви, а он держал меня за руку, спрашивая: «Всё в порядке? В порядке?», и я улыбалась. Решив, что наконец увидела Бога, и он был так добр ко мне, так ласков. Несмотря на то, что говорил отец, несмотря на то, что говорила мать…       — Я просто выбрала полюбить его, — насмешливо продолжала я. — А кого ещё? Он подарил мне новый смысл, вытащил из бездны. Нашёл родителей, очень хороших. И всё моё детство проводил у нас в гостях: спрашивал, как я, что мне нужно, всё ли в порядке…       Я помолчала, отодвинув край рукава, где бледно красовалось «Покайся».       — Не знаю, знал ли он тогда, что я делаю с собой… — пробормотала я, медленно проводя пальцем по шраму. — Он видел следы, когда навещал меня в больнице, обсуждал это с врачами и психиатрами, но никогда не говорил о них со мной. Так, как, возможно, стоило бы. Может, пытался оставить мои секреты при мне… а может, просто не хотел их знать. Это ведь чудо, верно? — я хмыкнула. — Чудесное спасение ребёнка из лап тьмы. И я старалась сохранить эту иллюзию. Дать понять, что всё, что для меня сделали, не стало напрасным. Так проще. Куда проще, чем вновь становиться… разочарованием.       Я ощутила, как на глазах закипают слёзы: и любви, и ненависти. Порой я и любила, и ненавидела Микаэля одновременно — за то, кем он позволял мне стать, и за то, кем не позволил. Словно сидеть птицей на жёрдочке — и ни разу не взмахнуть крыльями, зная, что не сможешь взлететь.       — Как ты там говорил, когда у нас был первый «сеанс» в кондитерской? — усмехнувшись, вспомнила я. — До сих пор ли я держу тот мешок с монетками? Да, держу.       Отвернулась — рот дрогнул, спрятал улыбку. Малек молчал, внимательно рассматривая моё лицо: я ощущала его взгляд и на кончиках ресниц, и на скуле, и на изгибе губ… Волнующее, страшное чувство. Будто склониться над краем пропасти, схватившись руками за парапет — и стоять, стоять, стоять…       — Это ты хотел услышать? — хмыкнула я, когда тишина затянулась. — Или…       Малек шагнул так близко, что у меня перехватило дыхание — вот она, пропасть! — и я вжалась лопатками в стену, закрыла глаза: очень страшно. Страшно, страшно… Бежать! Куда подальше! И всё же не могла — тело не позволяло, оно могло лишь замереть… в ожидании. Непонятно чего — то ли ласки, то ли пощёчины.       И всё же меня не стали ни ласкать, ни наказывать. Он сказал:       — Не надо закрываться, Одри.       Издевается? Я мотнула головой.       — Не могу.       — Почему?       — Потому что… Вы и сами знаете. Не могу.       — Я тоже… не могу. — Я ощутила этот шёпот почти у виска — и его призрачную, тёплую тень. Мурашки по коже: я никогда… никогда не ощущала на себе его губ. Так, как сейчас. — Мне так кажется. И всё-таки… теперь не могу сдержаться.       — Вы не слишком... пытались, — оторопело пробормотала я, чувствуя, как кончик его носа касается моих волос. — И не похожи на человека… который сдерживает свои порывы…       — Ты плохо меня знаешь. — Это что — его рука на моём предплечье? Выше, выше… — Я борюсь с собой. Постоянно, непрекращаемо. Просто ты не замечаешь.       — Я тоже… много… — Сглотнула. Что я хотела сказать? — Малек…       Смешок.       — Мне нравится, как звучит от тебя моё имя.        Его мягкие, невозможно мягкие губы проделали путь по моим волосам до виска. Неторопливая, тягучая сладость… И шёпот — жаркий, невозможный — у самого уха.       Он забирается вглубь, щекочет горло, оседая в сердце, и разрастается там, как горячий шар:       — Хочу, чтобы ты говорила его чаще.        Я прерывисто вздохнула, глотком — и хватка стала крепче. Эта сила, этот напор — когда я его ощущала? Так?.. Осознание, что этот человек силён, что может поднять меня, сдавить и разбить — вдруг пробралось ко мне, сжало изнутри: страшное, бесстыдное чувство… Малек тоже выдохнул — так, словно не мог уже терпеть, и его ладонь сомкнулась у меня на шее, а рот прижался к месту под мочкой — там, где бился бешено пульс.       Я не знала, за что хвататься: это стало невыносимо, — и схватилась за то, что ближе всего сейчас — за его рубашку. Смяла её на плечах, на груди. Охнула, когда он приоткрыл губы, обжигая кожу языком — влажным, горячим… Зарылась пальцами в его волосы — впервые ощущая их так, как сейчас. Густые, мягкие… Чёрт, растрепать бы эту проклятую укладку! Но, боюсь, мне не позволят. Или отомстят позже.       — Ты такая… чувственная, — улыбнулся Малек, наверняка думая: какое клише. Начальник и секретарша. — Неожиданно податливая и упрямая одновременно… Сколько ещё упрямства на твоей коже, Одри? Под твоей одеждой?       — О, слишком много, — прошептала я, чувствуя, как он ласкает мою шею, спускаясь ниже, ниже, заставляя откидывать голову, путать волосы на затылке… Чёрт, воротник! Ну ничего — ему достаточно. На сегодня. — Но с чего ты взял, что когда-то это узнаешь?       — А что, разве нет? — Малек оторвался от меня — и взглянул в лицо. Близко, очень близко… Так, что соприкасаются кончики носов. Будто миг до поцелуя — и всё же не он. — Часть этого я уже видел. Вчера, когда ты расстёгивала передо мной рубашку.       Я сморщилась, стукнула его по плечу.       — Ты меня заставил.       — Нет. Ты захотела этого сама.       И снова — ко мне, но уже с другой стороны, куда ближе к телу. Так, что я чувствовала его грудь и бёдра, а спиной — холодную стену лестничной площадки. Постанывала, уже не стесняясь: его ладонь, скользящая по складкам моей рубашки, по сведённым в изнеможении лопаткам, по позвонкам, по рельефу бюстгальтера под тканью, запертого на все замки… Так близко, так горячо — и так бесконечно долго. Сумасшествие. Просто безумие.       — Погоди, — сглотнула я, упираясь ладонями в его грудь. В горле пылала жажда, а губы горели от неполученного. Но я знала: если получить, это будет конец. — Стой… ты… полиция…       — А, точно, — Малек посмеялся, прислонившись своим лбом к моему: такой интимный, домашний жест. О чём он? И что же на его лице — откуда эта неизвестная, непонятая мной нежность? Или Малек такой со всеми женщинами, которых хочет получить в постель? Эта мысль резанула меня — пожалуй, слишком больно. И всё же не оттолкнула. — С тобой легко забыться… Очень.       Он сдержанно отстранился, и я заметила в его глазах растерянность: будто спрашивал себя — зачем? Кто я такой? Но моргнул — и тут же стал прежним. Сухим, отчуждённым. И тогда я точно поняла — это маска. Ей теперь меня не обмануть.        Мы застыли друг напротив друга, как и полчаса назад, в дверях офиса, но уже иначе. И откуда это смятение? Эта неловкость? Господи, мы ведь взрослые люди! Но я знала, откуда: потому что я обманывала его. А он, видимо, обманывал меня. Таков был наш сегодняшний уговор.       Малек осмотрел меня: с недоверием, опаской. Потом отвернулся, сглотнул. Машинальным жестом поправил волосы — я редко видела, как он это делает.       — Я поеду сейчас в полицейское управление насчёт дела Миртл, — пробормотал Малек. — Блумберг видимо призналась полиции, что убила её.       Я опешила: не потому, что не знала, а потому что он сам озвучил это. Но откуда? Микаэль же ничего ему не говорил!       — Она призналась мне в этом прошлым утром, — пояснил Малек, заметив мой недоверчивый взгляд. — Точнее, попыталась. Я её не понял тогда. И понял только сейчас.        — Как?.. — я побледнела, отшатываясь. — Но почему…        — Не знаю, — он хмуро отвёл глаза, — возможно, ей стало стыдно. Попыталась высказаться кому-то, облегчить душу. Я не осознал этого вчера, но теперь хочу разобраться. И не верю ей… точнее, не до конца. А ты? — Малек вновь посмотрел на меня. — Веришь, что она могла убить Миртл?       Я бездумно качала головой. Внутри, как в парке аттракционов: вверх и вниз, вверх и вниз. Значит, догадка была верна? Он знал? И Блумберг об этом плакалась ему в автомобиле?.. Тут зазвенело что-то — Малек вытащил из кармана телефон. Взглянув на экран, чертыхнулся.        — Мне пора, — сказал он, отходя на шаг. — Не успеваю зайти в кабинет.       — Погоди! — я схватила его за рукав — остановила. Сердце часто билось в груди. — Стой, я… Ты расскажешь полиции?       — Конечно, — Малек усмехнулся, заметив, как я испугалась. — Не бойся, милая. Мне ничего не будет: она не сообщила об этом прямо, лишь намекнула, а пазл собрался только теперь. Я не идиот — знаю, для чего спрашивают о том, виделся ли я с человеком прошлым днём, слышал ли что-то о нём, знал. Мне нечего скрывать. Скажу, как есть, тому главному… Микаэлю, кажется?       Я похолодела: из его уст это имя звучало так странно, почти кощунственно… Тряхнула головой. Спросила:       — Когда ты вернёшься?        — Как только закончу, — он улыбнулся и тронул меня по скуле — легко и насмешливо. — И постарайся больше не копаться у меня в вещах, милая: всё, что тебе могло быть там интересно, я уже вывез к себе домой.        Я возмутилась — как бы ни так! И вдруг осознала: нет такого места в твоей жизни, куда я не попаду. Будь это квартира, кабинет или даже его постель. Осознала это с твёрдостью, с решимостью.       И потому шагнула. Помедлив, поцеловала его в щеку. И прошептала:       — Я буду ждать.        «ЛГУНЬЯ» — вспыхнуло у меня на коже. Там, где ещё было место для клейма. А Малек задержал на мне взгляд — тонко, загадочно улыбнулся. И ушёл, хлопнув дверью запасного этажа. Я шумно выдохнула, посмотрела на свои руки — они тряслись. Было тошно и от себя, и от всего… Нет, не от всего: его поцелуи ещё пылали, как след от ожога. Отрезвляли, возвращали туда, где я есть… и ради чего я всё это начала.        Я просунула пальцы под рукав рубашки — и медленно, с остервенением провела ногтями по бедной нити «Покайся». Боль слабо вспыхнула во мне — и растеклась сладостным, садистским удовлетворением. Я болезненно посмотрела в потолок и улыбнулась. Однажды я это сделаю, папочка. Обязательно.       Просто время ещё не пришло.