Завет X: Познайте истину, и истина сделает вас свободными

      Я чертыхнулась, когда осознала, что Малек соврал мне именно на второй вопрос. Узнать это оказалось несложно: едва поднявшись в кабинет, я сразу метнулась к своему компьютеру, позвонила Давиду и попросила переслать мне тот самый файл с досье Роя Беррони, папку с которым оставила дома — я никак не могла вспомнить, где мужчина обучался в молодости. И уже через двадцать минут… вуаля! Файл на почте.       Высшее образование — отсутствует.       Значит, познакомились они как-то иначе. Но как? И что это означает? Вынужденная ложь — исходя из условий нашего договора? Или что-то важное, что могло бы прояснить множество тайных мест? Я написала ещё и Фелонии с просьбой найти мне подробную информацию о том, какое Малек Синнер заканчивал образовательное учреждение, какие посещал дополнительные занятия, факультативы, курсы… Вдруг разгадка кроется в этом? Но в списках, которые она скинула мне через полтора часа, не оказалось ничего особенного: лишь уроки арабского и группы, посвящённые обсуждению немецких поэтов, несколько лекций на тему «Экзистенциализм и философия абсурда», совместные чтения зарубежной литературы, трактования религиозных текстов, судебная лингвистика… и даже целый курс румбы для начинающих. А ты полон сюрпризов, Малек Синнер.       Закончив, я с выдохом откинулась на спинку кресла. Сердце до сих пор колотилось — громко и беспощадно, особенно когда я вспоминала, что произошло между нами на лестничной площадке пятидесятого этажа. Безумие! Я приложила ладони к горящим щекам, ощутила, как сотрясается стыдливой волной тело. Как в нём просыпается, будто при подземных толчках, смятение, смешанное с глубинным трепетом — что-то содрогнулось там, сдвинулось с места, а та черта, которую я усиленно проводила между собой и Малеком, почти стёрлась. Я едва видела её следы.       Встав с места, я принялась ходить из угла в угол, стараясь мыслить рационально. С одной стороны, это хорошо. Быть ближе к Малеку — значит быть ближе к загадкам, которые его окружают, к его мыслям, к его секретам… Я могу забраться куда угодно, если залезу к нему в душу, и почему-то верила, что смогу. Осталось только раскопать. Продолжать плыть в нужном направлении. И не дать себе соскочить с крючка…       Я спешно прошла в ту зону пентхауса, где обычно стояли огромные шкафы, доверху заполненные чужими анкетами, досье, историями болезней и прочими личными данными пациентов — теперь там царила пустота. Все эти бумаги стали обитателями квартиры Малека Синнера, такой далёкой и недостижимой для меня. Но как туда попасть? Напроситься на очередную «консультацию»? Слишком просто, да и он сам обычно задаёт места встреч. Намекнуть на секс?.. Нет, Малек не идиот, отлично знает, что я бы так не поступила — если бы не отчаяние, не дерзкая попытка провернуть свой ход. Просто посмеётся надо мной — да и всё. И в итоге отправит домой.       Размеренно стуча каблуками по блестящему полу кабинета, я подошла к его столу и медленно уселась в кресло. Удобное — мне бы такое. Откинувшись на спинку, рассмотрела разбросанные по поверхности вещи: его ежедневник и любимая ручка, электронные часы и какие-то бумажки, блокнот и белые стикеры, пара учёных книжек. Скосилась на тот самый запертый нижний ящик — интересно, что Малек там хранит? Потом вспомнила, как он бросил туда конверт от Киёми, и задалась вопросом: сколько могло быть подобных конвертов? Подарков, презентов и взяток, протянутых с лёгкой руки? Что вообще можно счесть взяткой для Малека Синнера? Я сомневалась, что деньги: своих у него предостаточно, да и не похож он на человека, который ценит материальные вещи. Я вновь вспомнила его квартиру: простота без налёта лоска, ощущение переезда, когда так и не взялся разобрать коробки. Что Малек вообще любит? Что ему нравится? Чем дорожит?       Взяв его ручку, я жестом, как делал только он, покрутила её между пальцев. Покачала, вминая в кожу, погладила по ребру, коснулась ей губ. Представила, как Малек сидит здесь — словно властитель, глава своего мрачного государства разума. Но о чём он думает, глядя на людей, что находятся по ту сторону стола? Видит ли их насквозь, едва они ступают в его кабинет? Или какое-то время прощупывает, копается у них в головах, словно хирург — трепанирует череп? Но я знала одно: в моей голове ему копаться не так-то просто. Малек жаждет познать меня — пусть и по странной, неизвестной мне причине. А значит, я имею над ним власть. Потому что уже сижу за его столом. Уже беру его любимые вещи — и знаю, что мне это позволят.       А значит, способна забраться куда угодно. Если захочу.       Я вздрогнула, услышав короткую вибрацию телефона. Взглянула на экран. Малек? Так быстро закончил с допросом в полиции?       «Чем занята?»       Усмехаясь, я набрала:       «Сижу в твоём кресле».       Потом осознала, что это слишком нагло, и добавила:       «И оно, знаешь ли, куда удобнее моего. Это чтобы секретарши не засиживались на рабочем месте? План по повышению продуктивности через дискомфорт?       Отправила. Он наверняка улыбнулся по ту сторону, а потом ответил:       «Если хочешь, я куплю тебе такое же. И, кстати, я выпросил нам разрешение на посещение Филлипа Мора. Завтра, в 15:00».       Я выпрямилась. Сердце зашлось стуком, ладони вспотели. Не зная, что ответить, как поблагодарить, я не успела даже начать — как мне уже пришло следующее:       «И твой рабочий день закончен. Можешь отправляться домой».       Я нахмурилась, глянув на часы. Уже? И обеда нет, а меня освобождают? Странно… Да, порой Малек отъезжал по делам, давая мне свободное время, но происходило это не чаще пары раз в неделю — в остальном его график плотно забит сессиями и встречами по судебным вопросам. А что теперь?..       «Всё в порядке, господин Синнер?»       Отправила. Ожидание было волнительным: я вспомнила, что он всё это время находился с Микаэлем, который наверняка на нервах после нашей ссоры. Взведён, не может усидеть на месте. А если что-то пошло не так? И в их разговоре прозвучало то, чего не стоило говорить?..       Я успела похолодеть от этой мысли, когда мне пришло лаконичное:       «Безусловно, Одри. Отдыхай».       И всё. Я знала — дальнейшие расспросы бессмысленны. Положив телефон, я шумно выдохнула, вновь откидываясь в кресле — оно качнулось подо мной, как детская люлька. Я закрыла глаза: неудивительно, что Малек делает так постоянно — успокаивает. Но что я ещё могу? По вопросу Беррони тупик, Блумберг уже за решёткой, бедняжка Миртл давно в земле, а злополучные документы в совершенно другом месте, куда мне сейчас не добраться. Значит, на сегодня дела и правда закончены. Можно отправляться домой.

***

      Первое, что я сделала, вернувшись в квартиру: привела себя в порядок. Приняла душ, переоделась в домашнее, решив, что сегодня никуда больше не выйду — вчерашнего активного дня с меня хватило, лучше посидеть дома. Включив музыку, я принялась за уборку. Выгребла из холодильника еду, которую купила, но не успела съесть: всякая чепуха — сэндвичи, готовые салаты, кусок заплесневелого хлеба, остатки мяса из супермаркета — всё уже высохшее, протухшее, непригодное к употреблению. В порыве чистоплюйства вымыла и кухню — да уж, чего только не сделаешь в попытке избавиться от нервозности. Иногда поглядывала на сотовый — не писал ли Малек? Не звонил? Но телефон был глух, и мне оставалось только надеяться, что ничего случилось.       Собрав и нагрузив на себя все мешки с мусором, я подошла к порогу — и увидела в углу два аккуратных пакетика, которые забыла вынести с утра. Мои розы! Тоскливо вздохнув, я наклонилась к ним, перебрала пальцами влажноватые лепестки, что виднелись в прорези узла. Умирающий бархат, что ещё прошлым вечером украшал мой стол, теперь будет украшать урну. Как жалко… и как обидно! Подавив разочарование, я взвалила на себя все пакеты и вышла с ними из квартиры в сторону запасного выхода — там стоял общий на этаж мусорный бак. Сейчас он был пустым — наверняка вывозили недавно. С усилием откинув крышку, я одним махом забросила туда мешки — прощайте, мои розы! — и уже хотела закрыть её и вернуться к себе, но обернулась… и едва не вскрикнула.       Потому что напротив, удивлённо застыв у лестничной двери, стоял Адам Вилено.       — Чёрт! — рассмеялась я, приложив руку к груди. — Вы всегда так неожиданно появляетесь? Однажды у меня случится инфаркт!       — Прошу прощения, — Адам улыбнулся — тоже наверняка забавлялся, что мы столкнулись второй раз за день, — потом обошёл меня, выбрасывая в бак свои мешки, отряхнул руки. — Никак не избавлюсь от скверной привычки: у меня двое детей в другом доме, научился ходить неслышно.       — Двое… детей? — удивилась я, хотя не ясно, чему — Адаму явно не меньше сорока. Он отлично выглядел, а графитового цвета майка подчёркивала серость глаз — их завораживающую, мудрую глубину. Я вдруг вспомнила про свой внешний вид: взмокшее красное лицо, растянутая кофта, треники, а ещё домашние тапочки, надетые на носок. Прекрасно. — А, так вы женаты?       — Разведён, — Адам печально улыбнулся, демонстрируя отсутствие кольца на пальце. Я мысленно щёлкнула себя по лбу: а ты-то уже давно это заметила, Одри! — Дети подросли, но привычка осталась прежней: раньше, если я с малейшим скрипом открывал дверь, крик раздавался на весь дом. В двойном объеме. После такого можешь научиться летать.       Мы рассмеялись, возвращаясь в коридор. Я спросила, как проходит его переезд, а он ответил, что уже почти разобрал вещи и старается чаще выходить из дома — гулять во дворе, ведь тут такая хорошая территория. Я согласилась и рассказала пару секретов: где лучше сокращать путь, сколько стоит арендовать полотенце для бассейна, а во сколько туда лучше не соваться — есть здесь один сосед, который любит портить воздух, отдыхая на лежаке. Мы снова посмеялись, и я даже не заметила, что мы уже какое-то время стоим около своих квартир, продолжая говорить о пустяках.       — А что насчёт кофе? — спросил Адам. Я удивлённо хлопнула глазами, и он напомнил: — Вы мне обещали кофе. Или уже забыли?       — О, — я рассмеялась, неловко пригладив волосы. — Вообще-то… Да, забыла, простите. Сегодня рано уехала с работы, ещё до обеда. Мысли были о другом.       — Я пошутил, — Адам улыбнулся, — и вообще не считаю, что вы мне что-то должны. Но это же ваша совесть требует ответа, верно? И я не смею с ней воевать.       — Просто… — начала было я, но он прервал меня, выставив ладонь.       — Давайте так. Я официально приглашу вас к себе на ужин — и тогда вы принесёте мне и кофе, и сертификат, и чего ещё потребует ваша душа. И тогда мы останемся в расчёте. Согласны?       — Эм-м… — По телу разлилось смятение: я вообще-то редко ходила на свидания, особенно с такими мужчинами, как этот Адам. При попытке вспомнить последний раз в голову приходил только Малек — его игривая усмешка, виднеющаяся по ту сторону стола, диковинные закуски с вином, наша нелепая игра… Мне стало неловко: и ведь знала же, что мы не встречались, что между нами почти ничего нет. Но почему я ощущаю себя так странно? Почему мне почти… стыдно? — А вы хотите куда-то сходить? В какое-то место?       — Зачем? — Адам удивился и кивнул себе за спину. — Я приготовлю сам. Дома. Я вообще-то шеф-повар, у меня ресторан в центре города — «Gastrimargia». Не слышали о таком?       — Gastri… margia? — с усмешкой переспросила я. — «Чревоугодие»? Или, скорее, одержимость обжорством.       — Вы знаете древнегреческий? — В серых глазах Адама зажёгся огонёк — наверняка тема, о которой он мог говорить часами. Ещё один фанатик своей работы. — Признаюсь, редко у кого я встречал такой уровень эрудиции. Вы изучали много языков?       — О… всего парочку, — в смятении улыбнулась я, отводя взгляд. А сама подумала: спасибо, папочка. Знание древнегреческого и латыни приносит плоды — произвожу впечатление на таких мужчин. — В общем, я не против, только нужно подобрать время. Я много работаю…       — Я тоже, — мягко улыбнулся Адам. — Значит, большая удача, что мы оба оказались сейчас здесь.       Мы ещё немного поговорили о возможном ужине: что я люблю, есть ли у меня аллергия на какие-то продукты, ем ли мясо — уточнения и детали, которые, посчитала я, могут ни к чему не привести. Я вообще не знала, готова ли идти на такую «встречу», и даже не представляла, каково это будет сейчас — завести роман. Особенно с таким на вид стабильным мужчиной, как Адам Вилено.        Обычно я встречалась с парнями странными, даже чудаковатыми, которых мои подружки называли «фриками», но которые могли перенести мои заскоки, а я — закрыть глаза на их недостатки. Секс у нас был нерегулярный, часто в полной темноте, в одежде, по пьянке. Я называла это «фетиш». Делала вид, что мне такое нравится: наскоро перепихнуться, где меня никто не увидит, не почувствует, не ощутит. А как иначе? Когда не даёшь погладить себя по обнажённой коленке, по пояснице, забравшись рукой под блузку, не сделаешь селфи в нижнем белье — так, чтобы подразнить. Я не считала неприемлемым почти ни один вид секса — если он был законным, само собой, — но я… я всегда была исключением. Правилом, что не требовало оглашения. Никому не отдавала себя полностью. И вообще-то не собиралась отдавать.       Эта мысль расстроила меня, — то ли из-за Адама, то ли Малека, то ли сама по себе, — и я вернулась в квартиру. Скинула с себя одежду, решив, что на сегодня с меня достаточно уборки, рухнула на диван. Подняла руку — посмотрела на белесую перевязь шрамов, что виднелась на коже. Если провести по ней — под пальцами множество тонких бугорков и узлов, словно на старинной карте, испещрённой линиями торговых путей. Так как я могла позволить другому мужчине касаться этого? Открыть перед кем-то ноги: бледные, почти белые — шрамы скрываются в не знавшей загара коже, а иначе бы пылали, как неоновые надписи в ночи барных улиц. Кричали бы… Рассказывали всем, кто я есть. «Грязь», «Мерзость», «Трусиха» — их нашёл в прошлый раз Малек, верно? Он-то знал, кто я такая. Понимал то, что не видел никто другой — как под этой кожей, под этой одеждой, под образом секретарши, формой полицейского, целомудренным одеянием секты, а ещё за письменным столом моего отца, залитым кровью, скрывается женщина, которая себя ненавидит. Вот так просто.       Я уставилась в потолок. Моргнула, но всё равно ощутила, как по виску скатилась слеза. Спешно утёрла её, попыталась отвлечься, но уже поздно — в голове гуляли мысли о Микаэле. О нашей ссоре, о моих словах, сгоряча брошенных ему, и о сказанном Малеку прошлой ночью:       «Ему просто всё равно. Он не хочет знать меня такой».       Я вздрогнула, услышав звонок телефона. Спешно утёрла лицо, посмотрела на экран… и замерла. Микаэль? Какое-то время я сидела, испуганно глядя на телефон, не рискуя коснуться его, словно взорвусь на месте, если нажму кнопку ответа. Но ответить нужно — и, испустив резкий и шумный выдох, я подняла телефон.       — Да?       Голос тихий, жалкий. И вздох по ту сторону трубки:       — Здравствуй, Одри.       И тут я испытала сильнейшую волну облегчения: тёплого, словно вечерний бриз, нагретый солнцем. Микаэль спокоен. Нет, почти ласков. Значит, всё хорошо. Значит, у нас всё по-прежнему.       — Я… — начал он, но прочистил горло и продолжил: — В общем, я решил, что нужно самому тебе позвонить после разговора с Синнером. Вряд ли бы тебе рассказал об этом кто-то, кроме меня.       Ах, точно. Наверняка Малек уже уехал из полиции. И хотя вечером мне наверняка доложил бы обо всём Сомнус, этот вариант меня тоже устроил.       — Ты знала? — вернув голосу серьёзность, спросил Микаэль. — Про него и Блумберг? Про их разговор утром?       — Нет, конечно, я не… — я нахмурилась, решив, что это снова какие-то подозрения, но остановила себя. Спокойнее. — Да, но Малек сообщил мне об этом прямо перед тем, как уехал. Я не видела смысла звонить тебе, если бы он рассказал сам. Так как все прошло? Малек?..       — Абсолютно, — вздохнул Микаэль. Было слышно, как наша ссора измотала его — и в который раз за день я испытала это самолюбивое чувство: осознание незримой власти, которой обладала над ним. Он тоже не может без меня. Ему тоже больно — так же, как и мне. — Я вышлю тебе протокол, интересное чтиво. Правда, на Синнера там ничего нет — Блумберг говорила витиевато, если верить его словам. Попросила встретиться накануне, а утром, когда они увиделись, начала нести какую-то чепуху про свою вину, про то, что должна отдавать долги, что девочка не должна была так умирать, но иного выбора нет... Синнер подумал, что она слишком потрясена после смерти Миртл, предложил ей выписать успокоительные, но та только поблагодарила его, извинилась и ушла. А ночью… ночью сама пришла в полицейское отделение. И утром, уже после нашего звонка, ему стало всё ясно.       — Вот как… — пробормотала я. И хотя с трудом могла представить, что такой человек, как Малек, мог волноваться о состоянии Блумберг, но… почему бы и нет? Я ничего не знала об их отношениях. — Он сказал, что не верит ей? Что хочет разобраться, что произошло?       — Да. И даже предложил помощь в расследовании в качестве консультанта.       Я удивилась.       — А ты?..       — Отказал, — Микаэль хмыкнул. — Ты ведь знаешь, кто будет против.       Я закатила глаза — точно. Сомнус явно не обрадуется, учитывая его отношение к Малеку, а конфликты между структурами во время расследования — последнее, что нам сейчас требуется. Совсем скоро мы могли получить новое убийство. Сектанты оставляли следы из трупов каждый месяц — и, если не учитывать смерть Миртл, кровавая дата могла подойти в любой момент.       — Обсуди это с Сомнусом, — всё-таки настояла я. — Знаю, что он с недоверием относится к Малеку, но…       — Ты же знаешь, что он посчитает, будто Синнер хочет впрячься в расследование любопытства ради, праздности или, чего хуже, интересных данных, которые сможет использовать себе на пользу. Он всё ещё слишком неоднозначная личность, и ему нельзя так просто доверять — учитывая список недавних совпадений.       Я кивнула, соглашаясь: встреча с Блумберг, история с Миртл, а ещё документы про Роя Беррони, о которых я так никому и не рассказала, кроме Давида. Вспомнив ещё об одной сомнительной детали, добавила:       — Ты знаешь, что сегодня он увез к себе домой все документы из офиса? — Я вкратце посвятила Микаэля в курс дела — и хотя не упомянула Беррони, решила, что этого достаточно, учитывая обычное отношение Малека к своим бумажкам. — Я подумала, что возможно он скрывает что-то. Или пытается скрыть. А когда я спросила, для чего он это делает, Малек объяснил, что «хочет привести дела в порядок».       — И что это значит?       — Не знаю… — усевшись на диване с поджатыми к груди коленями, я уставилась в потолок. — Звучало так, словно скоро у него появится для этого повод. Может, надеется переехать? Сменить род деятельности? Или думает, что к нему нагрянут с проверкой? Напрямую ничего сказано не было, но… — я покусала губу, пытаясь выцепить из памяти что-то особенное, что давно крутилось там. А потом села, ощутив, как осознание ухнуло холодом на дно живота. — Погоди… Микаэль, мы же не знаем, где родился Синнер, верно?       — Насколько я знаю, нет, — насторожился он. — А это важно?       — Погоди, погоди… — я метнулась к кухонному столу, на который ещё вчера кинула папку с досье на Роя Беррони. Листая, бормоча себе под нос, пыталась вспомнить, что говорил мне Малек о том, где родился… Кажется, какая-то глушь на границе с Орегоном. Что-то про реку, про Троицу... Тринити! — Микаэль, у нас река Тринити находится в Северной Калифорнии, верно?       — Наверное… — Я услышала, как колёсики его офисного стула загромыхали, как он запечатал что-то в своём рабочем компьютере. Недолгое молчание — и ответ: — Да, в округе Тринити. От Лос-Анджелеса около семи часов пути. Ещё в Техасе такая есть, но тебе, видимо, нужна не она?       — Ага. А ты случайно не посмотришь… — листая досье, бормотала я, — не там ли находится странноватый городок Сэйнт-Хэвен? С таким громадным крестом на въезде?       Ещё минута тишины — и долгожданная развязка:       — Да. А что такое? Ты вышла на какой-то след?       Я отпихнула папку и победно, ликующе улыбнулась — вот, где они познакомились! Проклятый Малек Синнер и его закадычный приятель Рой Беррони! Теперь всё ясно… И всё же мало давало для расследования. Да, Малек родился в странном, жутко религиозном городке и неудивительно, что в итоге сбежал оттуда, но что с того? Разве это о чём-то говорит?       — Всё нормально, Одри? — подозрительно спросил Микаэль. — Это как-то связано с делом? То, где родился Синнер?       — Я… — я замялась. Сказать или нет? Имеет ли это хоть какое-то значение, кроме того, что Рой Беррони, в отличие от Малека, с холодной головой из Сэйнт-Хэвена явно не уехал? Сошёл с ума — да ещё учитывая, какая у него была мать... с этими её бреднями про дьявола. Жуть.        И всё же одна мысль упала мне в голову, словно капля — в стакан с водой.       Малек как-то обещал, что однажды свозит меня туда. Почему бы и нет? Я не знала, зачем мне это нужно. Для чего копать там, где, возможно, нет ничего ценного? И всё же пока не желала оставлять Роя Беррони в покое — ведь иначе никак не могла помочь расследованию. Только рыться в деталях, проверять факты… ну и ездить с Малеком на беседы к Филлипу Мору, само собой.       — Ничего, — я резко захлопнула папку, — просто подумала, что поняла, где он раньше жил. Но это, видимо, не особо важно.       Микаэль какое-то время молчал — и потом серьёзно уточнил:       — Ты точно ничего не хочешь рассказать мне, Одри?       О, такой поучительный, строгий тон. Прямо как в детстве. Я усмехнулась.       — Нет, всё в порядке, — ответила я, как и всегда, ничем не выдав своей лжи. — Если будет что-то ещё, я сообщу. А пока продолжу убирать квартиру. Тут, честно тебе скажу, настоящий бардак.

***

      На моё удивление, когда я на следующий день пришла на работу, Малека там снова не оказалось. Даже ручка, которую я прошлым днём предусмотрительно оставила на краю его стола, лежала на прежнем месте. Я позвонила ему, но какое-то время тот не брал трубку, и я заволновалась — на него не похоже.       А потом Малек ответил — и очень усталым, вымученным голосом сообщил, что… проспал.       Проспал?! Я так и замерла там, где стояла. Да, он не казался образцом пунктуальности, особенно со стороны, но обязательным был точно — я убеждалась в этом из раза в раз. Но проспать работу? Посреди рабочей недели? И сообщить об этом так легко?..       — Всё в порядке? — нахмурилась я. Малек начал нести какую-то браваду о том, как весело покутил вчера с друзьями, но в итоге напился и совсем забыл про будильник, а теперь ехать в офис смысла нет, клиент отменил запись… и прочая, прочая чепуха. Я скептически выгнула бровь. — Знаете, меня даже пугает ваше частое отсутствие. Может, что-то произошло? У вас проблемы?       — Не забивай этим свою хорошенькую голову, Одри, — с усмешкой ответил Малек, и я услышала, как он поднялся с постели, с шорохом откинув одеяло. Этот личный, интимный звук почему-то смутил меня. — Сколько сейчас времени?.. Ага, восемь. Можешь пока заняться своими делами, потом пообедай в каком-нибудь ресторанчике, а дальше подъезжай ко мне. Я заберу тебя, и… — он протяжно, сладко зевнул, — мы поедем к Мору. Как тебе план?       — А обязательно это делать в таком порядке? — недовольно ответила я, наворачивая круги по офису. — Мы не можем поехать отдельно? Я на своей, а вы — на своей.       Малек рассмеялся.       — О, нет, дорогая моя. Видишь ли, мне просто нравится катать тебя самому.       Я закатила глаза и после ещё пары бессмысленных реплик повесила трубку. Что ж, деваться некуда — очередной незапланированный выходной. Я не была готова к свободному времени, учитывая мой трудоголизм, но ехать домой не хотела — второй день бестолковой уборки я не переживу. И поэтому, решив не изменять традициям, позвонила Давиду. Вдруг есть новости?       — Что там у нас по Блумберг? — не здороваясь, спросила я.       — Привет, красавица! — Я услышала на его фоне хлопок автомобиля — видимо, приехал на работу или, наоборот, куда-то уезжал. — Да ничего особенного, кроме того, что твоя Блумберг по-прежнему не хочет выдавать связную речь вместо чепухи, — рассмеялся он. — А ты, гляжу, не дремлешь? Ждёшь, когда появятся зацепки? А мне есть, чем тебя порадовать: мы немного покопались в том кинжале, что она принесла с собой, и оказалось, что тётка не так проста. Ножичек-то ритуальный.       — Ритуальный? — насторожилась я. — Как вы это поняли?       — Кассиэль съездил к какому-то мастеру, что занимается такими побрякушками, и тот ответил, что это не какая-нибудь халтура, а настоящий раритет. Представляешь? Ему не меньше двух сотен лет. На лезвии ни ржавчины, ни признаков коррозии. Хранили бережно. В общем, на аукционе такая штучка могла бы уйти очень-очень дорого. А почему ритуальный? Лезвие не плоское — с небольшим желобком, как объяснил мастер. Сказал, что когда таким пронзают тело или перерезают горло, кровь как бы скапливается по всей длине лезвия, наполняя его… в общем, жуть.       — Это точно, — мрачно ответила я, покусывая кончик ногтя. — А что с изображениями на рукояти? Там образы из Библии, верно?       — Верно, крошка. Картина выходящего из моря Зверя: агония несчастных, радость приспешников и всё такое.       — «И это один из его рогов»… — пробормотала я, потирая лоб. — Мне вообще кажется, что вся фраза несёт очень конкретный контекст. Секты любят символизм, любят цифры. Воссоздают на их основе свою трактовку — подводят желаемое к действительному. «Семь голов» — наверняка тоже что-то значит, как и «десять диадем», «имена богохульные» — тоже. Но что?.. И если кинжалов десять, то кому-то они достаются? Кто-то ухаживает за ними, кто-то их хранит... И как один из них попал к Миртл?       — Ох, не мучай меня этими вопросами, — страдальчески вздохнул Давид. — У нас для этого есть один обделённый загаром эксперт по сектам. А я, если честно, в этом плохо разбираюсь. Моя матушка была истовой католичкой, поэтому как слышу про Библию — сразу хочется сбежать в какое-нибудь злачное место и выпить пару стопок.       — Богохульничаешь, Давид? — усмехнулась я. — Удивляюсь, как ты вообще остаёшься в этом деле. Мозги ещё не закипели, как у грешника — от святой воды?       — Мои грехи не перебить не одной воде, крошка! Я привычный, готов снести любые неудобства. Особенно если из-за этого мне будут звонить такие красавицы, как ты.       Мы обменялись ещё парочкой любезностей, а потом я скинула трубку и попыталась понять, чем заняться. Решение пришло быстро: если до обеда у меня всё свободно, то я могу попытаться найти информацию самым из архаичных способов — в библиотеке. Да, старомодно, не всегда актуально при наличии интернета — но такие места я любила с самого детства. А если не найти ничего в Центральной библиотеке Лос-Анджелеса, то, думаю, не найти нигде.       Через сорок минут жаркой поездки меня встретило впечатляющее строение одной из крупнейших библиотек — и самых старых в городе. Я часто сюда приезжала, когда училась в университете, вот и теперь быстро взбежала по лестнице, ведущей к бронзовым дверям, взяла у стойки билет, внесла в него своё имя, а потом ступила в главный зал, испытывая сладостное чувство ностальгии. Это было просторное помещение с витражами и сводчатым потолком, похожее то ли на музей древнего искусства, то ли на модную галерею начала XX-го века. Мне же это место напоминало храм. Но такой храм, который я могла бы понять: храм знаний, храм истины.       Я прошла к одному из поисковых компьютеров и попыталась найти что-то по ключевым словам. В итоге выбрала несколько книг, связанных с Откровением об Апокалипсисе, добавила парочку томов о реликвиях, потерянных или уничтоженных во время Второй мировой войны, ещё пару-тройку путеводителей по небольшим городкам и даже вытянула бинго: «Святая земля Калифорнии: миссии, коммуны и забытые обители». Так подходит, что даже смешно.       Около часа я провела, как мне показалось, в пустых поисках: в религиозных трактовках Откровения Иоанна Богослова не оказалось ничего, что могло меня удивить. Я довольно хорошо знала историю пророчества — в детстве я проглатывала его за вечер. Книги по религиозному антиквариату тоже дали мало — ни один из кинжалов или ножей, которые там изображались, не был похож на тот, что принесла в полицию Блумберг. А когда подошло время изучать путеводители, я не рассчитывала на многое… и нашла Сэйнт-Хэвен уже во втором.       Поначалу там не было ничего, кроме фактов: о том, что название реке дали испанцы в 1845 году, прозвав её в честь Святой Троицы, что раньше на тех территориях обитали индейские племена, но после активной добычи золота экосистема пострадала, и много лет там никто не жил. Сам городок появился только в начале XX века — его организовали какие-то бежавшие с Восточного побережья протестантские фанатики, а потом, после наводнения в 1920-м, пришли амиши, но почва тех земель не подходила для сельского хозяйства. Вскоре и они уехали, но слух о том, что в Тринити водится отличная рыба, а добыча пушнины позволяет мирно жить, сделало Сэйнт-Хэвен местом, в которое мог прийти каждый — и остаться навсегда, если умел трудиться. Теперь же городок заселяли люди разных сортов — около шести сотен человек, если верить путеводителю. Хотя Давид называл цифру поменьше.       Я перевернула следующую страницу и замерла, увидев на одной из блёклых фотографий, напечатанных сбоку от текста, церковь. В ожидаемо протестантском стиле — светлая, без фресок и украшений, с небольшим, вздымающимся в небеса шпилем. Рядом человек в одеянии — местный священник. И надпись под фотографией:       «Собор Святой Марии. Отец Евгений. 1982 год».       Я заворожённо провела пальцем по снимку. Значит, вот как выглядит место, где жил Малек. Куда его подкинули, ещё младенцем, на порог, и где он провёл жизнь — пока не уехал в Лос-Анджелес. Это казалось странным — как ребёнок, не имевший ничего, в итоге получил всё? Кто помог ему? Кто увидел в нём перспективу, подарил шанс?       Я склонилась к фото. Спокойное, улыбчивое лицо отца Евгения: слегка вытянутое, простодушное, с круглыми добрыми глазами. Оно словно говорило мне — заходите, я всех приму. Выслушаю и радости ваши, и ваши печали. Неужели это тот самый, которого Малек любил, как родного отца? Который учил его «слышать души»? И из-за которого сам хотел стать священником?..       Я едва не свалилась со стула, когда раздалась вибрация телефона — столь оглушительная в тишине библиотечного зала. И испугавшая меня в который раз за эти дни.       — Да, да? — я поспешно приложила его к уху. Дура, даже не посмотрела на номер. — Я слушаю.       — Одри, — я узнала резкий голос Сомнуса. — Где ты сейчас?       — Я… — Встав с места, я отошла как можно дальше — куда-то, где могла затеряться среди стеллажей — и зашептала: — А что случилось? Я в библиотеке. Малек дал мне выходной.       — Ты… — Сомнус замолк, а потом вздохнул, и я почему-то услышала в этом вздохе толику облегчения. — Хорошо. Ты можешь приехать сейчас? В отдел.       — Да, конечно… — ответила я, ощутив, как невольно зашлось сердце. — А это срочно? Что-то произошло?       Тишина, последовавшая дальше, была страшнее многого, что я слышала за свою жизнь — долгая, необратимая. А ответ прозвучал приговором:       — Да. — И сразу после — ещё один: — Наконец-то объявилась секта Зверя. И, судя по всему, решила оставить нам сюрприз.

***

      Тюремная камера, довольно небольшая по меркам Центрального полицейского отделения Лос-Анджелеса, являлась каморкой для временно задержанных: проституток, несовершеннолетних, пьяниц. Таких обычно отпускали на следующий день или через пару часов, в зависимости от обвинения, но для госпожи Блумберг освободили отдельную камеру: посчитали, что ей лучше не сидеть с заключёнными. Да, позже её планировали распределить куда-то ещё — ждать суда или, как минимум, развития следствия, — но сейчас она нужна под рукой: где можно было легко забрать для допроса, уточнений или иных показаний, ведь преступления секты Зверя — самое важное, самое сложное расследование в этом году. И всех свидетелей или виновных держали под боком с особой внимательностью.       Только не в этот раз.       Первое, на что я наткнулась, когда вошла в ведущий к камере коридор: бусина жемчужины, попавшая мне под туфлю. Я наклонилась и взяла её в руки — крохотную, перламутровую. Сомнус, встретивший меня в приёмной, просто прошёл мимо: туда, где вспышки фотокамер, где люди в белых костюмах, их бормотание под шорох защитной ткани...       Словно во сне, я ступила за ним и остановилась у прутьев камеры. Тёмная, сейчас почти багровая, кровь госпожи Блумберг густо орошала тюремный закуток, а сама женщина лежала на небольшой койке — проведя тут ночь и небольшую часть дня. Лицо — бело-серое, с распахнутым словно в растерянности ртом. Одна туфля лежит на полу, другая — повисла на носке ноги. И повсюду — бусины её ожерелья, разбросанные по полу, словно снежная россыпь. Лопнувшее, когда хозяйке жестко вспороли горло.       Я прикрыла глаза, едва сдержав порыв, чтобы не отвернуться.       — Когда?       — Где-то полтора часа назад, — сказал один из белых костюмов. Голос глухо раздавался сквозь защитную маску. — Кровь свежая, не свернулась. Тело не окоченело. Убили и сразу ушли.       — Знакомо? — Сомнус кивнул, и я перевела тяжёлый взгляд туда, куда он указывал. На стене осталась нарисованная кровью надпись и небольшая пентаграмма рядом — словно печать.       «Наказание за грех — смерть».       — Это из Нового Завета.       — Да. Как думаешь, нам или ей?       — Кхм… — я ступила к камере, но остановилась. Прижала ладонь, сжатую в кулак, к груди, и попробовала повторить: — Думаю, ей. Из-за того, что она призналась нам, принесла сюда орудие преступления. Вряд ли ей такое бы спустили с рук. А где сам кинжал?       — Выкрали, — с насмешкой ответил Сомнус и, отвечая моему изумлению, добавил: — Какая прелесть, верно? Я тоже поражён. Кто-то без труда проник в ваше хранилище, выкрал кинжал, потом выключил камеры в этой зоне, попал сюда и благополучно зарезал бедняжку Блумберг. А в итоге спокойно ушёл, словно его и не было. Бардак, — гневно выплюнул он, но неожиданно сменил тему: — Ты сегодня едешь вместе с Синнером к Мору?       — Д-да, — растерялась я. — А что? Вы… скажете ему? О происшествии?       — Нет, конечно же, — Сомнус посмотрел на меня так, словно я была идиоткой. — Делу это не поможет. Мне нужно, чтобы Синнер был в состоянии вести допрос.       — Я постараюсь, чтобы…       — Нет, Одри. Ты не «постараешься», — с нажимом сказал он, а потом повернулся, заставив попятиться, — а сделаешь кое-что. Задашь Мору парочку вопросов. Сама. Если их не додумается задать наш вездесущий психотерапевт.       — Что?.. — поразилась я. — Но как? Я не могу говорить о том, что неизвестно его секретарше… Это бессмысленно!       — О, ну ты у нас ведь очень любопытная секретарша, верно? — сморщился Сомнус. — Придумаешь что-то. Скажешь, что соблазнила какого-нибудь из ваших детективов, вот они и выдали тебе подробности дела. Украла их, услышала… Мне всё равно. Хотя учитывая, с какой небрежностью в вашем отделении относятся к этому расследованию, — он холодно оглядел тюремный отсек, — подобному я не удивлюсь.       Все, кто стоял неподалёку, притихли, продолжая работать. Я же чуть не задохнулась.       — Я этого не сделаю, — возмущённо сказала я. — И не буду срывать операцию!       — Ваша «операция», сержант, — едко ответил Сомнус, — заключалась в том, чтобы выяснить у Мора подробности секты Зверя, но прогресса я что-то не вижу. Чем вы там занимаетесь с этим Синнером? Что ты даёшь ему за его «визиты», раз он столь неохотно совершает их? Время идёт, тик-так! — едва не рявкнул он. — Пора включить мозги! Чем бы ты не платила ему, это или слишком дёшево, или недостаточно. Старайся больше, — прошипел Сомнус, искривив рот, и только тогда я поняла, насколько он отвратителен. — Поняла, сержант? Вот и отлично. Теперь работай.        Сомнус выпрямился, неприязненно перебрав плечами, пока я стояла, краснея от гнева и стыда. Потом обратился к криминалистам:       — Ну что там у нас? Нашли что-то ещё?       — Только это, — один из них передал через прутья решётки небольшой белый прямоугольник, слегка замаранный кровью. — Лежал в кармане жакета. Видимо, не заметили при обыске.       Взяв прямоугольник кончиками пальцев, Сомнус поднёс его к лицу, прищурился, а потом усмехнулся.       — Какая прелесть. Знакомо, сержант?       Он повернул его, и мне стало тошно. Потому что я знала её, эту карточку, которую видела почти каждый день — красивую визитку с номером телефона и напечатанным посередине именем: «Малек Синнер, врач-психотерапевт».       И правда. Какая прелесть.

***

      Малек уже ждал меня около своего дома — небрежно прислонившись к ярко-красному Порше, в солнцезащитных очках и переброшенным через локоть пиджаком. Он не выглядел так, будто кутил всю ночь, а вот я… смотрелась скверно. И хотя честно пыталась привести себя в порядок после полиции, всё равно знала, что у меня встревоженный вид, и глаза странно блестят, как у больной. Но Малек будто не заметил всего этого. И, лишь обаятельно улыбнувшись, открыл передо мной дверь.       Ехали мы тихо, даже спокойно. Он думал о чём-то своём, не включив музыки, и я тоже не нарушала тишины. В голове мелькали картины недавнего: белое лицо Блумберг, её чёрный от крови костюм, бусины, рассыпанные по полу, словно кристаллы снега. Одна из них до сих пор лежала у меня в кармане — как символ, как сувенир. Подобно тем, что Блумберг хранила в своей квартире… но уже никогда не сделает этого вновь.       — Как провела время? — непринуждённо спросил Малек, наконец снимая с себя очки — на улице было облачно, почти пасмурно. — Надеюсь, я не слишком досадил тебе, когда не дал поспать часик-другой?       Я нервно улыбнулась. Просто дрогнула уголками губ.       — Я привыкла… к неожиданностям, связанным с вами, господин Синнер.       — Господин Синнер? — он усмехнулся, повернувшись. — А я думал, мы уже перешли к именам, Одри. Или что-то изменилось?       Я недоверчиво скосилась на него — такой спокойный вид, словно издевка над всем тем, что произошло. Нет, никто не подозревал, что Малек как-то замешан в смерти Блумберг — камеры нашли человека, который это совершил, вычислили его имя, его лицо. Он работал в полиции около трёх лет, даже заимел там друзей, и поэтому попросил поменяться дежурствами с тем, кто охранял камеру — якобы хотел выходной ближе к пятнице, собирался к дочке на день рождения. Я не знала его — какой-то полицейский, рядовой служащий, который сделал своё грязное дело — и пропал. Как и то, что унёс за собой. Ритуальный кинжал. И ещё одну человеческую жизнь.       Это всё угнетало меня. Малек чувствовал мой внимательный взгляд, но молчал. И я начала первой:       — Что вам нужно, чтобы добиться от Мора большего? Я имею в виду, во время наших посещений.       — Ты же знаешь наш договор, Одри, — он нахмурился, не отрывая взгляда от дороги. — Мы с тобой…       — Я знаю. Но этого недостаточно, — с нажимом сказала я, вспоминая недавние слова Сомнуса, что до сих пор болезненно жгли под солнечным сплетением. Он прав, абсолютно прав — я бесполезна. И почему-то до сих пор смирялась с этим, копалась в мелочах, выясняла информацию насчет Роя Беррони, теряла время... А должна была делать только то, что мне доверили. Но не справилась даже с этим. — Я просто не понимаю, для чего всё это. Для чего наши разговоры, если мы до сих пор ничего не знаем? Для чего медлим?       — Я не… медлю, Одри, — озадаченно ответил Малек. — Я осторожничаю. Это разные вещи. В таких делах нельзя рисковать.       — Да какая вообще разница?! — резко повернулась я. — Вы же сами сказали, когда пригласили меня на беседу к Тэнни Тарлтону, что в таких, как вы, нет смысла, если не можете остановить самое страшное из чудовищ! Так что же случилось теперь? Неужели это чудовище испугало вас?       — Мор… это другое, — медленно, отчётливо сказал он. — Я не могу общаться с ним так же, как со всеми другими. И, если ты не забыла, полиция сама тянула с тем, чтобы допустить нас к нему. Так чего же ты от меня хочешь? Я предложил помочь. Мне отказали.       — Конечно, ведь они ненавидят вас! — с недоумением выпалила я. — И вы знаете это! Нет, почти хвастаетесь. Забавляетесь тем, как они приползут к вам, когда не смогут сами расколоть Мора, а вы им откажете. Хотя на кону стоят жизни людей… Людей, Малек! Маленьких детей, мужчин и женщин. Но вас интересует только одно: насколько я тщательно расскажу вам о своём прошлом. Как залезть мне под кожу, вывести из себя… Разве это того стоит?       — Это… — Малек помедлил, прикрыв глаза. — Это не одно и то же, Одри.       — Разве? Я просто… не понимаю, — выдохнула я, откинувшись на спинку сидения. — Был ли вообще смысл в нашем договоре? В том, что я рассказывала вам? В чём доверилась? — я хмыкнула, отводя взгляд. — А теперь мне кажется, что меня жестоко обманули.       Малек не ответил, лишь крепче стиснув руль. Какое-то время мы ехали в молчании, а потом я поняла, что вижу за поворотом Башни: они возвышались над нами, как средневековый замок, величественный и угрожающий в тени пасмурных облаков. Мы припарковались, но я ещё могла сдвинуться с места: всё свалилось на меня. И недавняя ссора с Микаэлем, и последние слова Сомнуса, и смерть Блумберг с её рассыпанным ожерельем…       Малек какое-то время сидел, не прерывая хаос моих мыслей. А потом, открыв дверь, сказал:       — Пойдём.       Мы вышли. Скрип ворот, писк металлоискателя на пропускном пункте — я вдруг подумала, как было бы глупо, будь та жемчужина, что лежит у меня в кармане, из железа, и у меня бы тогда её отняли… Это была какая-то безумная, продиктованная усталостью мысль. Мы заполнили документы, дождались своей очереди. Нам снова выделили отдельное помещение — Мор всё ещё считался опасным человеком, его ограждали от остальных.       — В этот раз он будет говорить, — предупредил меня Малек, пока мы быстро ступали по коридору. — Я раскрыл его игру, и теперь ему нет смысла повторять её заново. Это не интересно, скучно. Филлип будет отвечать — и, скорее всего, очень обильно. Похваляться знаниями. Он чувствует себя особенным. Избранным, — хмыкнул он, показывая своё отношение, но вновь стал серьёзным. — Очень важно, чтобы ты не вмешивалась, Одри. Ясно тебе?       — Почему? — помрачнела я, ведь собиралась заняться именно этим.       — Потому что такие люди, как он, только и ждут, когда на них обратят внимание. И ты не должна дарить ему аплодисментов.       Скрип, хлопок. Мы оказались в допросной. Только теперь не мы ждали Филлипа, а он ждал нас — и, судя по всему, с огромным предвкушением. Его лицо стало иным — на губах тянулась улыбка, а светло-серые глаза возбуждённо заблестели: два блюдца, стекляшки в глазницах куклы.       — Господа… — Его голос был полон восхищения. Я знала — если бы Филлип не был прикован к столу, то наверняка бы встал с места, поклонившись нам. — Я рад, что вы всё-таки здесь. Как доехали? Всё хорошо?       И я в который раз поразилась, как меняется человек, когда сбрасывает с себя оковы человеколюбия: этой циничной маски, которую надевает на себя каждый социопат, выходя в люди. Словно накинув шкуру ягнёнка, но кровожадно обнажив под ней пасть, оголив зубы в алчущем рыке. Теперь же оголял их и Мор.       — Добрый день, Филлип, — Малек уселся напротив, пока я аккуратно, стараясь казаться тенью, опустилась на лавку у стены — тихонько достала диктофон, ручку, блокнот. — Вижу, ты нас очень ждал.       — О, да-да! — увлечённо ответил тот. — Вы и правда поразили меня, господин Синнер. Настоящий специалист. Профессионал. Хотя, если честно, ваше открытие насчёт меня не слишком порадовало остальных… — Филлип растерянно опустил взгляд, словно ребёнок, уронивший что-то на стол. — Эти люди… вроде бы ваши коллеги… они сказали, что я «симулировал». Злились, что такой как вы, добились меня первым. Забавно, правда? — он отрешённо хмыкнул. — Симулирую… Какое пустое, поверхностное слово, которым они хотели описать мой бойкот. Мою попытку подчеркнуть их беспомощность перед лицом зла. И только вы оказались особенным… — Филлип вновь поднял на него глаза. — Вы, господин Синнер. Но они ненавидят вас. Как и всех людей, обладающих властью.       — Считаешь, я обладаю ей? — Малек небрежно достал из кармана пачку сигарет. — Я обвёл тебя вокруг пальца, а для этого не нужно много — просто чуть-чуть мозгов и некоторое количество душевной гнили, чтобы придумать подобную мерзость, с которой я пришёл к тебе в прошлый раз. Понравилось? Про сестрёнку?       — Да, да! — Филлип оживлённо закивал. — Я даже рад, что вы разыграли меня. Было весело. Сначала страшно — потом весело… Как Мэриан, кстати? — невинно спросил он. — Она в порядке?       — Да, — Малек чиркнул зажигалкой, затянулся, — я обеспечил ей и твоей матери безопасность. От таких, как ты.       — О, и каково это было: подставить мою младшую сестру ради того, чтобы заставить меня сказать пару слов? — наклонившись к столу, с добродушной иронией спросил Мор. — Облить её грязью, а потом бояться, что такие как я вернутся, чтобы отомстить?       — Я просто рискнул, — Малек улыбнулся, пожав плечами. — И добился результата.       — И это награда за ваше мастерство, господин Синнер, — почтительно сказал Филлип, а потом — раз! — и посмотрел на меня. — А она? Тоже тот риск, который вы себе позволили?       Я медленно подняла голову. Мор глядел на меня, не отрываясь — и его глаза были такими странными в своём интересе, что я сглотнула, ощутив, как по спине соскользнула капелька пота.       — Она просто моя секретарша, — махнув рукой, сказал Малек. — Не всегда умная, но очень смелая, раз оказалась здесь.       — О, и она знает, чем рискует женщина, находясь рядом с мужчиной с подобной властью? — прищурился Мор, не отрывая от меня заговорщицкого взгляда. — Знает ли, как приятно нанизываться на крючок, с удовольствием попадая в ловушку? И как славно кончается жизнь, когда натыкаешься на один из его рогов?       В моём лице мелькнуло что-то, что Мор заметил.       — О, а вы понимаете, о чём я… — с осознанием протянул он. — Один из его рогов… Да-да. По одному в руки тем, кто достоин их носить: и будет кровь, и будет ночь, полная чаш, и будет Женщина, Озарённая Солнцем, и будет Блудница Вавилонская, и сомкнутся они, и станут они единым целым, и тогда она познает всё.       — Невинная… грешница, — невольно прошептала я, чувствуя, как пересохло в горле.       — О да. Всегда та, что достойна носить это имя, — покровительственно улыбнулся Мор. — Она избранная, она вовлечённая, она готова отдать жизнь. Правда я слышал, что её пришлось заменить…       — Закрой рот, — бросил Малек, и я даже вздрогнула от тона его голоса. Он подался к Филлипу и прошептал: — Ты ничего не знаешь, Мор. Ты — пешка, и сам понимаешь это. Или считаешь, что имеешь право нести эту чушь? Вводить нас в заблуждение? Думаешь, что они дадут тебе всё, раз ты принёс эту жертву и остался в живых? Нет, — выцедил Малек. — Они покончат с тобой, как кончали со многими глупцами, которым пообещали всё: возмездия, защиты, славы. А что же попросил ты? — он прищурился. — Может, немного денег? Хорошую работу? Или что-то, что помогло бы тебе оприходовать собственную сестрёнку?       Мор явно разозлился — сморщился, дёрнул руками, даже привстал… но тут же осел обратно — словно с усилием возвращая себе покой.       — Мы всё равно возьмём своё, господин Синнер, — натянуто улыбнулся он. — Завершим круг, найдём ту, которая будет этого достойна, и прольём её кровь. А потом всё начнётся заново… — словно глумясь над ним, с наслаждением добавил Филлип. — Есть вещи, которые будут повторяться вновь, вновь и вновь… Неизбежность. Судьба. Или вы забыли, как циклична жизнь, господин Синнер?       Завершат круг? Значит, такое происходит не в первый раз? Я похолодела от этой новости и, не сдержавшись, выпалила:       — «Хорошая грешница должна замаливать свои грехи». Знакомо?       Малек кинул на меня взгляд, от которого стыло в жилах, но я не остановилась. Филлип кивнул.       — Что это значит?       — А разве вы никогда не бывали на исповеди? — удивился он. — Ведь перед всякой мессой люди должны очиститься — искупить грехи, замолить их перед пастырем своим, перед своим исповедником. Вот и мы замаливаем — только перед своим. Не таким, как у вас. Иным.       — Чёрный Пастырь… — выдохнула я, вспомнив наш прошлый визит, и Филлип улыбнулся.       — Именно. Тот, кто знает все головы зверевы, кто носит один из его рогов. Властитель душ, обречённых вознести долг. Его видят только те, кому суждено отдать жизнь, и он слушает их. А во время Багряной Мессы первым вонзит рог в тело женщины — невинной грешницы, что изберёт сам...       Я молчала, торопея от этих слов, когда Малек встал с места, вдавив сигарету в пепельницу, и сказал:       — Собирайся, Одри.       — Что?! — отпрянула я. — Почему? Мы ведь только…       — Потому что ты не слушаешь моих приказов, — сморщился он, шагнув из-за стола и резко подхватив меня под руку — на пол упал и блокнот с ручкой, и диктофон. Мор смеялся, пока я спешно пыталась поднять их с пола.       — О, вы уже уходите? — он повеселел, глумливо подгоняя нас: — Бегите-бегите! И не оборачивайтесь! Или как там было?.. Кайся, грешница, кайся! — хохотал Филлип. — И тогда замолишь свои грехи! Кстати, Одри, — любезно обратился он. Я вздрогнула, осознав, что меня назвали по имени. — Вы не забыли, что нужно глядеть в оба?       — Что? — испуганно спросила я, когда Малек уже вытаскивал меня из допросной.       Филлип склонился над столом и, растягивая на лице зловещую улыбку, прошептал:       — В оба, — растопырив пальцы, он указал на свои глаза. — Смотрите в оба. Возможно, Зверь уже наставил на вас один из своих рогов.

***

      Когда мы вышли на улицу, а точнее, когда меня бесцеремонно вытолкнули из Башен прямо в пасмурную серость Лос-Анджелеса, я стряхнула с себя ладонь Малека и отошла, чувствуя, как дрожит тело.       — Он знал! Знал, что это я! — не в силах поверить самой себе, я обернулась. — Зачем ты вывел нас?! Он раскололся! Я могла услышать больше!       — Услышать?! — выпалил он, ступая за мной. Я ещё никогда не видела его таким разъярённым — как минимум, по отношению к себе. — Что тебе ещё нужно услышать, Одри? Я же сказал, чтобы ты молчала! Зачем ты задавала ему эти вопросы?!       — Да как иначе?! — возмутилась я. — Ты слышал, что он говорил?! Это слова той старухи в баре, Малек! Которая бредила про ритуал, про невинную грешницу, про кровь, разлитую на алтаре… Он понял, о чём я, понял, что я имею в виду! — я начала панически ходить по тротуару, хватаясь за голову. — Значит, это правда! Они искали меня… Как минимум, одна из них!       — Каким ещё словам этого сумасшедшего ты будешь верить? — Малек швырнул руку в сторону Башен. — Он мог пудрить тебе мозги, Одри! Запугать, оставить в паранойе, в страхе, в ужасе. Это всё, что он может. Это всё, на что он способен, пока сидит за решёткой и ждёт суда. А ты так быстро поддалась ему!       — А что мне ещё нужно было делать?! — едва не взвизгнула я, обернувшись. — Я не могла оставить это просто так!       — И что же ты узнала? — мрачно усмехнулся Малек, ступая ко мне. — Что они приносят жертвы, проливают кровь, а в итоге это всё возносится к поклонению какому-то Зверю? Это ты узнала? — он сморщился, качая головой. — Мор и сам ничего не понимает, Одри. Он — пешка, песчинка в этом бесконечном царстве жестокости. Думала, он и правда тебе что-то скажет? То, что ты сможешь использовать против них?       — Но… он сказал! — опешила я, а потом вдруг замолкла. Сказал или нет? Сказал?.. Я зажмурилась, качнула головой. — Нет-нет, я не понимаю. Почему ты решил, что Мор — пешка?       — Потому что он остаётся в живых, — пробормотал Малек, вновь доставая из кармана пачку сигарет, раздражённо стуча по ней. — Потому что настолько мелок и незначителен, что никто даже не тратит время на то, чтобы его убить. Он ничего не знает. Из того, что может скомпрометировать их. Ты теперь понимаешь это?       Он закурил, пока я растерянно стояла, опустив руки вдоль тела.       — Но…       — Никаких «но», Одри, — Малек сморщился, вернув пачку в карман, — вся эта затея — ваш крик отчаяния, я понимаю. Но я сразу сказал, что не вижу в этом смысла, хоть и добуду всё, что смогу, если это поможет. Мор не скажет ничего дельного — ни имён, ни паролей. Он даже лицо того Чёрного Пастора не знает, — хмыкнул он.       — Но почему? — растерялась я. — Разве Мор не сказал, что Пастора видят только те, кто приносит жертвы?       — Потому что он не принёс «жертвы», моя драгоценная, — с иронией ответил Малек. — Филлип просто убил. Скорее всего, по самовольному решению, хвастовства ради. Захотел быть частью целого, частью «перфоманса». А потом просто дал себя схватить полиции — вот и всё.       Я отрешённо молчала, глядя на носки своих туфель на тротуаре. Тело поглощала странная, гулкая пустота.       — И для чего тогда же было… всё это?       — Не знаю, — хмыкнул Малек, стряхивая пепел себе под ноги, — спроси у своего начальства.       Я подняла голову.       — Что?.. — Лицо не двигалось, замерло. И только губы едва шевельнулись — как при морозе. — Что ты сказал?..       Малек спрятал улыбку, помрачнел. Какое-то время затягивался, не отвечая, а потом выдохнул:       — Ты всё поняла, Одри. — Его голос был полон обезоруживающей, сухой прямоты. А я чувствовала, будто проваливаюсь в пропасть. — Да, я какое-то время позволял вам играть в эту игру, обводить меня вокруг пальца, но всё закончилось. Я знаю, кто ты такая. И знаю… довольно давно.       Я отступила — один шаг, второй. Ощутила, как уткнулась ногами в дверцу его Порше, мотнула головой, не веря.       — Я не понимаю…       — О, прекрати, Одри, — он со злостью бросил окурок на тротуар, — думаешь, я не понял бы этого рано или поздно? Вы посчитали, что я мелкая сошка в таких вещах, что не буду обращать внимания на тех, кого вижу перед собой каждый день, где они появляются и куда ходят, где их видят люди. Ты сама как-то назвала меня недоверчивым человеком, но я тоже имею парочку знакомых в полиции — и не все из них меня ненавидят, спешу тебя огорчить. Единственная дельная секретарша из всех, что прислало ко мне агентство? — Малек фыркнул. — Я только недавно понял, что всё было подстроено — не было никаких «других секретарш», а значит, и не было выбора. Да и ты не слишком пыталась спрятаться, — он приблизился ко мне и прошептал: — но игра закончилась. Время отправляться домой.       Я ощутила, как лёгкие наполняет воздух. Быстро, глотком, раз за разом, раз за разом. Голова кружилась — я была в панике. Он знал, знал… всё это время. Просто позволял быть. Находиться рядом. Играть в игру. И все эти вопросы, которые мы задавали друг другу вчера… все эти вещи, что произошли между нами… его слова, его намёки… Теперь ясно. Он уже какое-то время знал мой секрет — и просто забавлялся, ожидая, когда я пойму всё сама.       Я оттолкнула его, отошла в сторону. Усилием вернула себе дыхание — оно стало ровным, сдержанным. Потом обернулась и окинула презрительным взглядом.       — Вот оно как.       — Да, — Малек небрежно прислонился к двери своей машины. — Но я не обвиняю тебя, Одри. Это даже забавно — то, чего ты достигла рядом со мной, где сумела оказаться. Немногим это удавалось. И мне даже нравилось, пока всё это не зашло слишком далеко. Ты, я… — он сморщился, — и это дело. Оно стало слишком опасным. Особенно для секретарши, которая не может носить с собой пистолет.       — О, так это забота? — я подошла к нему, услышав, как напористо зацокали по брусчатке каблуки. — И что же дальше? Расскажешь им? Похвастаешься, как я проштрафилась?       — О, нет, — хмыкнул Малек, — разбирайся с этим сама. Можешь даже сделать вид, что я уволил тебя. Хотя… — его глаза стали пустыми, полными холодного отрешения, — ведь ты никогда не работала у меня по-настоящему, верно? Всё это одна большая ложь, «госпожа Вейлхарт». Большая ложь.       Малек обошёл автомобиль, открыл дверь со своей стороны. Я бросила:       — И что, даже не спросишь моей настоящей фамилии?!       — Не вижу смысла, — ответил он, — вряд ли мы ещё когда-то увидимся. Так что садись в машину, Одри. Я отвезу тебя к твоей Хонде — и можешь возвращаться домой.       Какое-то время я не хотела садиться, думала заупрямиться, выставить ультиматум, пригрозить, что угодно, — а потом поняла, что это бессмысленно. Барахтанье утопающего. Крик в пустоту. Поэтому, открыв дверцу и сев, подавила себе в чувство захлопнуть её с такой силой, чтобы задребезжали стёкла. Малек увидел во мне это желание. И, оценив благоразумность, усмехнулся.       — Благодарю, Одри. Не хотелось бы напоследок выставлять тебе счёт.