Завет ХI: Не оскверняй себя пищею игуминовой

      Три дня текли вечностью. Я почти не выходила из квартиры: заперлась, в одиночестве поедая вредную пищу, глядя в телевизор и слушая музыку, бесконечно листая ленту в телефоне. Один раз даже выпила, думая, что это поможет, но голова быстро начала болеть, и я решила — не стоит. Ещё не настолько опустилась на дно. Благо, едва прошли выходные: мне ежедневно звонили с работы, но я говорила, что ещё не видела Малека. Наверняка он отдыхает. Нет, мы не пересекались. Да, он немного зол после последнего посещения Башен, но всё в порядке. Ничего не изменилось. Расследование идёт своим чередом.              Я обманула их. Не знаю, что послужило главной причиной: гордость, стыд или малодушие, — но я мазохистически оттягивала момент, когда все узнают о моём провале. И два дня минувших выходных, давших отсрочку, не улучшали положения. Но какая разница? Меня наверняка отстранят от дела. Я вернусь в свою квартиру — дешёвенькую комнату в простом районе, и не будет этого красивого дивана, сияющей кухни, душевой с работающей без перебоев водой. Хорошей кофейни через дорогу. Бассейна во дворе — и хотя я никогда там не плавала, смотреть было приятно. Вся эта иллюзорная, фальшивая жизнь с ложной фамилией и возможностью искупления кончится, и я вернусь туда, откуда выползла. В яму неудачников.              Я скрутилась калачиком на диване, глядя в пустоту. Нет, у меня не было депрессии, не было суицидальных мыслей. И пусть кожа под рукавами и на ногах расчёсана до крови, рациональная моя часть постоянно боролась с чувственной, и этой борьбе я уделяла больше всего времени. Подсчитывала, в чём оступилась, что могла сделать не так… Да много чего. Целый список. Работа под прикрытием — всегда риск, всегда попытка подстроиться, адаптация. Бывало и хуже: некоторые из моих коллег внедрялись в наркокартели, преступные шайки, изображали из себя маргиналов и барыг — я всего этого избежала. Потому что должна была стать обыкновенной секретаршей. Но не справилась даже с этим.              Я поплелась к холодильнику, открыла его, с тоской заметив, что внутри ничего нет: может, снова заказать доставку?.. Или сходить в магазин — всё-таки выйти на улицу? Но я чувствовала себя такой грязной, такой неопрятной, что не хотела показываться на глаза людям. Стыдно. В следующий раз. Может быть, завтра.              Я обернулась, когда в дверь раздался стук. Интереса у меня это не вызывало — я не знала, кто стучал, но, по большому счёту, всё равно. Вдруг в полиции всё узнали? Пришли меня выселять? Силой вытаскивать из квартиры? Я усмехнулась и подошла к порогу, скорее по привычке, чем из надобности, поправив воротник рубашки и рукава — ничего не видно. Открыла.              Незнакомец. С букетом цветов — и открыткой.              — Здравствуйте, — широко улыбнулся он. — Вам доставка.              Я тоскливо глянула на букет, но даже ни секунды не думала, что он от Малека: слишком маленький, слишком… розовый. Будто созданный для подарка — что-то банальное, непритязательное. То, на что первым кинется взгляд на витрине магазина.              — Спасибо, — я взяла и букет, и конверт. Не знаю почему, спросила: — Сколько?              — Вообще-то нисколько, мадам, — фыркнул курьер. — Но вы можете дать мне на чай.              Вернувшись в квартиру, я достала из кошелька пятёрку, отдала парнишке, который, осчастливленный собственной дерзостью, удалился, а сама прошла на кухню. Итак, букет. Не очень большой — просто комплимент, приятный жест. И открытка внутри надушенного конверта — прямо как в старые времена.              «Одри, приглашаю вас отужинать со мной в ресторане «Gastrimargia» послезавтра в 20:00. Пришлю за вами машину. Буду рад, если примете от меня в дар и платье — оно окажется у вашего порога.              PS: И не забудьте капучино!»              Я улыбнулась, задумчиво складывая письмо. Даже странно, что Адам так любезен со мной, хотя мы виделись всего два раза: в первый я облила его кофе, во второй — стояла у мусорки с пучком и в трениках. Неужели он передумал насчёт встречи у него дома?.. Глубоко вздохнув, я отвернулась и размяла шею, пытаясь ворочать тяжёлыми, словно гири, мыслями. У меня не было особого желания идти на свидание — не на этой неделе, как минимум, а может и вообще, — но отказываться уже поздно. Мы ведь договорились. Цветы, машина, платье… Что ещё нужно для счастья?              Я отвлеклась, услышав телефон. Взяв трубку, ответила:              — Да.              — Ты дома? — Оглушительный рёв Эль Камино. Фелония. — Мне нужно заехать отдать тебе кое-что лично. Бумаги по тому делу, что ты…              — Да-да, давай, — отмахнулась я, зная, что она скажет: за последние три дня, прошедшие с моего «увольнения», я единожды наведывалась на свою настоящую работу — разбирать показания, услышанные от Филиппа Мора. Микаэль сказал, что отправит мне какие-то бумаги, когда разберётся с делом. Видимо, это они. — Я дома. Буду внизу через пять минут.              Я скинула звонок, подошла к зеркалу, взглянув в отражение. Синяки под глазами — лучше замазать. Делать вид, что всё хорошо. С трудом найдя в глубинах ящика косметику, я немного накрасилась, потом причесалась, затянув волосы в хвост, и вышла из квартиры, накинув лёгкую куртку — на улице в последнее время похолодало. Или только мне так кажется?..              Фелония ждала меня снаружи корпуса, у ворот. Прислонившись к своему Эль Камино, она с интересом рассматривала здание, в котором я жила.              — Мажоры, — вместо приветствия сказала Фелония и вручила мне папку от Микаэля. — Местечко не из дешёвых. И как только начальство раскошелилось?              — У меня хорошие знакомства, — фыркнула я, открывая содержимое документов. Какие-то символы, разборы, пентаграмма… — Что это? Я думала, мне пришлют что-то по поводу убийства Блумберг.              — Это не от босса, — она достала из узких джинс пачку сигарет, сунула одну в рот и пробубнила: — Сомнус отправил. Я всю ночь копалась в этом дерьме.              — Сверхурочно? — я иронично выгнула бровь, оглядывая её. — Не похоже на тебя.              — Какая разница? — Фелония пожала плечами, выдыхая в воздух белесо-серый дым. — Всё равно по ночам не сплю. Да и он, кстати, тоже. Утром ещё в кабинете был, когда я зашла, настоящий псих.              — Не думала, что он так озабочен делом, — хмуро пробормотала я, захлопывая папку и засовывая себе подмышку. Потом посмотрю. — Надо же, второй курьер за день — роскошь какая-то. Сейчас документы, перед этим — цветы.              — Цветы? Неужели от твоего мозгоправа? — иронично спросила она, осмотрев меня. — Тогда скажи ему, чтобы получше тебя кормил. Кажется, ты похудела с нашей последней встречи. И лицо бледное... ты вообще спишь?              Я выдавила из себя улыбку.              — Да. Как там на работе, кстати? — небрежно спросила я, меняя тему. Любое напоминание о Малеке теперь вызывало у меня комок в горле — горький и неприятный, и даже не сглотнуть — в животе застрянет.              — Славно, — Фелония стряхнула пепел, — все гонятся, как одержимые. Всех проверяют, допрашивают. Подгадили они нам, конечно, эти сектанты, когда подослали своего, — она сморщилась. — Если хотели ввести смуту — у них получилось.              Я кивнула, ведь и сама представляла, как оно там сейчас, в отделе. Так долго гоняться за сектой Зверя и не обнаружить одного из них у себя под носом… Если узнает пресса — нашей репутации конец. Пока это стараются оставить в рамках внутреннего расследования, но рано или поздно правда всплывёт, и тогда журналисты пересчитают нам кости.              — А что с тем… полицейским? — нахмурилась я, не запомнив его имени. Перед глазами вновь возникла сцена убийства — окрашенная кровью койка, пустой взгляд Блумберг, её беспомощно приоткрытый рот. Я до сих пор жалела её, хотя даже не знала, была ли она по-настоящему причастна к смерти Миртл, состояла ли в секте, откуда у неё кинжал… Голова кругом. — Вы его не нашли? Микаэль говорил, что поиски ещё ведутся.              — Не-а, — Фелония пожала плечами, — квартира пуста, семья пропала, сейчас собираем крупицы по родственникам.              — Как и тогда… — пробормотала я, но когда заметила её вопросительный взгляд, пояснила: — Я о том, как мы находили прошлых жертв. Никто ничего не знал, всё тихо. Единственная разница — те оставались в своих квартирах, а эти — исчезли. Вдруг где-то тоже теперь лежат?              — Думаешь, их убили? — она выгнула бровь.              — Или… они умертвили себя сами, — нахмурилась я, стараясь не давать воли дурным мыслям. Но они приходили, неизбежно: выводы, которые я сделала после разговора с Филиппом Мором. Это объяснило бы… многое. Очень многое. — Ладно, спасибо тебе. Не думала, что информация о пентаграмме — это такой уровень секретности, что тебя даже пришлось отправить ко мне. Как будто нельзя скинуть по почте.              — Сомнус стал более… осторожным в последнее время, — со знанием дела сказала Фелония. — Перепроверяет информацию лично. И по несколько раз. Держит у себя только пять человек, к кому обращается за помощью или позволяет внедряться в расследование — ты сама знаешь, кого. Узкий круг. Остальные…              — Понимаю, — удручённо ответила я. Среди нас уже бывал предатель — и это осложняло многое. Наверняка такой человек, как Сомнус, не станет рисковать. Лучше сделает сам в три раза больше — но не допустит других.              Она попрощалась и уехала, а я развернулась лицом к воротам, прижимая к себе папку. Подавила тяжёлый вздох. Оказалось приятно выйти на улицу, но была неприятна мысль, что придётся снова вернуться — хотя ещё недавно я не спешила выходить. Замуровала себя в облаке неприятных чувств… и ожидания, когда раскроют мой обман. Это оказалось самым страшным — ведь я врала осознанно, пыталась отодвинуть миг истины, миг своего позора. Но знала, что с каждым днём закапываю себя в него всё сильнее.              Я подняла голову и увидела, что из нахмуренного неба потихоньку начинает идти дождь — моросит, мелко накапывает. Ускорив шаг, я поспешила к воротам. По тротуарной дорожке, мимо газонов, мимо фонарей — и наконец внутрь, за порог подъезда, где было тепло. В воздухе запахло пылью, запахло близким ливнем — и я улыбнулась.              Всё-таки хорошо выйти на улицу. И снова почувствовать себя живой.       

***

             Я какое-то время листала собранные в папке листы, разложив их на диване в хаотичном порядке, а потом, ничего не понимая, не выдержала и позвонила Сомнусу. Кажется, агент ждал моего звонка.              — Что это значит? — недоуменно спросила я. Да, между нами никогда не было… тёплых отношений, хотя за последний месяц мне начало казаться, что я начала привыкать к нему. Понимать мотивы, характер, даже оправдывать в чём-то, а сейчас… — Мне казалось, что мы уже разбирали это.              — И вам доброго дня, сержант, — елейным голосом ответил он, словно специально раздражая меня. — Рад, что вы вернулись к деловому тону, а то в последние дни вашим голосом можно было зачитывать похоронные процессии. — Я сморщилась, но Сомнус тут же продолжил: — Да, я попросил Фелонию отвезти это лично — у меня есть некоторые выводы по поводу недавнего разговора с Мором. И я решил поделиться ими… но только с вами.              — Со мной? — хмуро переспросила я. — Почему?              — Потому что не до конца уверен в них. Но если уж вы, агент, у нас такая умница и умудрились достать информацию — лучше вам держать её в голове. Чтобы, если предвидится случай, заметить… детали. Интересные моменты. Или то, что поможет нам открыть правду.              Я едва не закатила глаза — он говорил так витиевато, словно нас подслушивали. Выдохнула:              — Какая разница? Синнер ведь отказался посещать Мора. А Филлип ясно дал понять, что не будет говорить ни с кем, кроме него.              Да, это правда. Оказалось, что на следующий же день после посещения Башен и нашего «расставания» Малек лично позвонил Микаэлю и заявил, что не собирается больше продолжать встречи с заключённым — мол, не видит смысла. А вот привилегию правды, судя по всему, решил оставить на моей совести.       Сомнус заинтересовался его вердиктом и задался логичным вопросом: почему Малек так уверен, что Филлип Мор бесполезен? И почему тогда не рассказывал об этом раньше? Мне сразу вспомнились слова агентов в первый день их прибытия: о том, что Малек всегда действует себе на пользу — и может умолчать о чём-то важном, чтобы потом написать об этом в «очередной паршивой книжонке», как выразился Фурий. Неужели это правда? Мне казалось, что Малек тщеславен, но не настолько. Зачем тогда вообще впрягаться в эту авантюру с допросом, если изначально не видишь в ней смысла… Неужели только из-за моих шрамов? Из-за моей глупости?              Я вновь вспомнила о том, что произошло, и отчаяние, граничащее с отвращением, наполнило тело. Гадкое, острое. В последнее время я ненавидела себя чуть больше, чем раньше.              — Да-да… это теперь не важно, — пробормотал Сомнус. — Синнер всё ещё полезен, несмотря на его отказ. Ты должна работать усерднее.              — Но как? — почти простонала я. Знал бы он! Знал бы он… — Малек и так вспылил после прошлого раза. Я боялась, что он меня уволит, — нервно хмыкнула я, и Сомнус сыронизировал в ответ:              — Но не уволил же, верно?              Мне стало стыдно. Так горячо, так удушливо стыдно…              — Вернёмся к делу, — посерьёзнел он. — Открой папку. Видишь знак пентаграммы на первой странице?              — Да… — тоскливо протянула я, подцепляя ногтем лист. — И что? Мы видели это уже десятки раз.              — Переверни его вверх ногами.              Я перевернула бумагу — и если прежде остриё звезды, заключённой в круг, было внизу — то теперь стало наверху.              — И что это значит?              — А то, что вы все невежды в своём отделе, — с хвастливой насмешкой сказал Сомнус, сразу продолжая: — На самом деле это — правильная пентаграмма. Пифагорейский пентакль, звёздчатый многоугольник, соединение вершин. Использовался для изображения пяти магических элементов, используемых в алхимии: земли, воды, огня, воздуха. И последнего — человеческого духа на верхнем луче. Ты понимаешь, о чём я говорю?              — Да-да… — нахмурилась я, хотя не догадывалась, для чего вообще слышу это. — Потом пентаграмма начала использоваться в чёрной магии, стала символом дьявола... вроде бы. Разве нет?              — Невежи, — повторил он и продолжил: — Нет, Одри. Правильный пентакль никогда не был символом Сатаны — его таким сделал один французский оккультист, написав популярную в те года книгу о магии. Он предположил, что если вершина звезды символизирует победу духа над материей, то, обращённая вниз, становится её обратной стороной — знаменует победу зла. Он даже привязал к этому определению знакомый нам образ: никогда не видела в фильмах ужасов? В перевёрнутую пентаграмму вписывают голову козла: рога сверху, уши в стороне и…              — Морда внизу, — прошептала я, удивлённо поглаживая распечатанную на листе пентаграмму. Чувствуя, что всё это ведёт к чему-то важному, но пока не слишком понятному, тряхнула головой. — Но что это значит?              — Когда я просматривал ваши дела по поводу секты Зверя, не слишком внимательно разглядывал пентакль на фотографиях — решил, что на стенах после убийств был изображён тот самый, который мы упоминаем, когда говорим о Дьяволе. Лучом вниз.              — Но это не он? — я медленно выпрямилась. — Значит…              — Да, — торжествующе ответил Сомнус. — Наша секта изображает совершенно другой символ — символ торжества духа над плотью, а не наоборот. И знаешь, что самое забавное? Правильную пентаграмму использовали в древности как астрономический символ Венеры. Эталона гармонии и красоты. А ещё Иштар — богини войны и плотской любви. Правильная пентаграмма испокон веков обозначала женщин. Тебе это ничего не напоминает?              Я застыла на диване. В голове всплыло, как наваждение, воспоминание о разговоре с Мором — и его слова о невинной грешнице, которую выберет Чёрный Пастырь…        Могло ли это оказаться случайностью? Простым «невежеством», как выражался Сомнус? Могла ли секта Зверя, не зная этих тонкостей, рисовать что попало после своих убийств, привыкнув видеть изображение пентакля в масс-медиа, но не особо задумываясь о его двойном значении? Но в то же время я знала — таким людям важны знаки. Важны смыслы, важны трактовки, из них они составляют свою идеологию. Без всего этого их вера — ничто.              — Значит, то, что для своего ритуала они ищут именно женщину, олицетворяющую и невинность, и порок — не совпадение? — запальчиво спросила я. — И это может быть связано с символом пентаграммы?              — Связано. Я так считаю. — Сомнус зазвучал глуше. — И ещё я вспомнил о цикле, который упомянул Филлип Мор. Открой третью страницу — там подробности по поводу траектории планеты Венеры.              Я зашуршала бумагами, найдя нужную статью. Прочитала её, едва-едва шевеля губами, и поражённо выдохнула:              — Она образует почти идеальную траекторию пентаграммы…              — Каждые восемь лет, — завершил Сомнус. — Восемь лет, Одри. Я думаю, это и есть тот цикл, о котором он говорил.              Я откинулась на спинку дивана. В голове шумело. Я зажмурилась, прижав пальцы к переносице, игнорируя боль в висках. И где-то на границе своего разума подумала: и не такими уж и бесполезными оказались наши посещения Башен, Малек Синнер!              — Но почему в последний год они открылись? — выпрямляясь, с недоумением спросила я. — Если убивали каждые восемь лет, но умудрялись скрывать это и не показываться, то почему… сейчас?              — Хороший вопрос, — мрачно ответил Сомнус. — Или близится какая-то особенная дата, во имя которой они возносят публичные жертвы. Или… что-то поменялось. В самом их устройстве — думаю, эта секта существует не один десяток лет.              — Вам правда так кажется? — безнадёжно спросила я. Мысль о том, что многие годы эти люди были у нас под носом, жили с нами в одном городе, дышали с нами одним воздухом… и возмущала, и наводила ужас. Какой же смысл тогда в нас, в стражах правопорядка, раз мы этого не замечали? Те, кто должен защищать, кто должен охранять? Я вспомнила символ полиции Лос-Анджелеса: три ветки ржи и обрисованный тенью образ — мужчина и женщина, держащие на руках своего ребёнка. А теперь?..              Теперь я ни в чём не была уверена. И чувствовала, как устойчивая почва под моими ногами начинает разваливаться.              — Я здесь, чтобы доказать это, — негромко добавил Сомнус, но я не поняла его, и он сменил тему: — На этом всё, Одри. Я буду изучать вопрос и дальше, а ты занимайся делом. Наблюдай, подмечай. И докладывай — ежедневно.              Сомнус сбросил трубку, а я осталась сидеть, растерянно глядя на листы, разбросанные по дивану — их оказалось так много, что кружилась голова. Я встала с места, решив навести кофе и снова разложить всё по полочкам. Значит, секта Зверя — не такая уж и сатанинская, как мы думали раньше. Но как это связано с Откровением? И Венера, и Иштар считаются богинями языческими — многие из них стали демонами в христианстве, символом того, что старая вера — оплот зла. Где же тогда общая нить? Доставая с полки чашку и включая чайник, я понимала: иногда нет смысла искать логики у подобных… «объединений». Зачастую секты просто делают то, что хотят: мешают верования, трактовки и символы, создавая свои — каноны им нипочём. У них ведь своя, истинная вера. Кому, как не мне, знать об этом? Отец крутил строчками из Библии, как хотел, наполнял их иным, странным смыслом — он ночи проводил, занимаясь этим при свете свечей, словно одержимый. Будто чувствовал себя пророком, понявшим то, что не дозволено познать другим. Учил меня. Изводил до головной боли. Готовил… к чему? Для чего?              Я вздохнула, наливая кипяток в чашку, но когда обернулась, то вновь наткнулась на лежащие на кухне цветы от Адама — даже не удосужилась вставить их в вазу. Облокотившись о стойку, я тоскливо тронула лепестки, перебрала их, не ощущая в себе и толики той радости, которая пробрала меня при подарке Малека — и пусть те розы жили со мной недолго, он будто знал, что стоит мне подарить. Что порадует меня, что позабавит…              Выпрямившись, я поняла, что мне не до свиданий. Нужно заниматься делом и возвращаться к работе. Решив не терять времени, я вышла из квартиры и направилась к двери напротив, зная — сосед дома. Я видела внизу его машину, когда выходила к Фелонии.       Поправив волосы и одежду, я начала стучать, но Адам долго не отвечал, и я уже начала терять надежду. Может, куда-то ушёл? Уехал, пока я говорила с Сомнусом? Я вздохнула, оглядываясь. У меня даже не было его телефона. А на улице такая тоскливая, безрадостная погода…              Дверь всё-таки распахнулась.              — Одри? — Адам выглядел удивлённым, выглядывая из квартиры, и мне показалось, что он спешил. — Прости, не слышал. Что-то случилось?              — Я насчёт твоего… подарка. Утром, — смущённо сказала я. Адам нахмурился, словно не сразу вспомнив об этом, но кивнул. — Хотела сказать, что мне придётся отказаться от встречи.              — Но… почему? — он полностью вышел из квартиры, прикрыв за собой дверь. — Я вас обидел чем-то? Может, переборщил с приглашением? Оно излишне вычурное, понимаю…              — Нет-нет, — я хмыкнула, забирая прядь за ухо, и всё-таки улыбнулась — такой у Адама был участливый, беспокойный вид. — Слегка старомодно, но, пожалуй, даже мило. Вряд ли я ещё когда-то смогу похвастаться, что мне хотели прислать платье, отправить за мной машину и привезти в шикарный ресторан…              И хотя я понимала, что вряд ли смогла бы надеть его подарок, приятно знать, что кто-то вообще об этом подумал. Такие красивые ухаживания — прямо как в прежние времена.              — И всё же, — я глубоко вздохнула, — мне придётся отказаться. Понимаете, у меня… — я замялась, пытаясь придумать нормальную причину. Но решила не юлить: — Меня уволили. Несколько дней назад. Так что…              — Оу, — Адам округлил рот. Помолчав, уточнил: — Хорошая была должность?              — О да, — хмыкнула я, перекатываясь с пятки на носок, глядя себе под ноги. — Довольно… хорошая.              Я проглотила ком в горле. Этот горький, безобразный комок. Проклятый Малек! Я до сих пор злилась на него. За то, что обводил меня вокруг пальца, что использовал, что обманывал… Да, я тоже его обманывала! Но это было моей работой. А он… вместо того, чтобы просто раскрыть меня и выгнать, решил поиграть. Сблизиться. Открыть всё… до чего смог дотянуться. Поджав губы, я отвернулась. Не хватало ещё заплакать при Адаме — хотя и хотелось иногда выговориться, выплеснуть гнев. Только некому.              — Судя по всему, вам и правда там нравилось, — сочувствующе улыбнулся он. Помедлив, приоткрыл дверь свой квартиры, словно приглашая, и спросил: — Хотите зайти, поговорить? Я сварю кофе. Так уж и быть, без прежних катастроф.              — Нет… спасибо, — хмыкнула я, аккуратно утирая кончик глаза. — Я вообще-то тоже себе навела. Просто дома. Нужно… побыть в одиночестве.              — Я понял, — он снова улыбнулся, но в его улыбке отразилась печаль — то ли за меня, то ли обо мне… — Что ж, тогда до следующей встречи, Одри. Я буду ждать.              — До встречи, — кивнула я, почему-то догадываясь, что встреча эта произойдёт очень скоро.              Адам закрыл дверь, а я вернулась к себе. Разговор с ним придал мне бодрости — а особенно долгожданное признание в том, что я скрывала от других. Облокотившись о кухонную стойку, я взяла кофе и принялась остужать его, думая, что ещё могу сделать. Из-за увольнения я застряла на месте, но дальше так продолжаться не может — во всяком случае, вечность. И если совесть подсказывала, что рассказать о произошедшем Микаэлю будет лучше всего, то другая моя часть: горделивая, полная задетого самомнения… не готова так быстро сдаться. Не теперь.       Я выпрямилась, поняв, что уже довольно много сижу дома — надо действовать. А точнее, съездить в одно хорошо знакомое мне место.

***

             Я понимала, что решение это было поспешным, но, как сказал бы Малек, я находилась в такой степени отчаяния, что готова была даже к позору. Чувствовала нервозность, сковавшую тело, чувствовала страх — липкий, скользкий, он пробирался между пальцев, делая ладони влажными. Я вытерла их о ткань юбки на бёдрах. Но хуже же ведь не будет? Так ведь?..              Выйдя из автомобиля, я пробежала под моросящим дождём к главному зданию офиса, где недавно работала, и скрылась в вестибюле. Проскочила к лифту, нажала на кнопку, словно боясь, что меня остановят… но створки захлопнулись, и я испустила вздох облегчения. А пока ждала нужного этажа, глядя на себя в отражении зеркальных стен: те же туфли, узкая чёрная юбка, водолазка и пиджак. Я не знала, чего добивалась, одеваясь так — неужели дать Малеку возможность поиздеваться? Сказать, что я могу теперь не наряжаться «по-деловому», потому что он не нуждается в моих услугах?              Оповестительный звонок лифта — кабинка остановилась, я вышла. Знакомый коридор. Длинный, бесконечный, как на плаху… Шагая по нему, я слышала цокот каблуков в ушах. Цок. Цок. Цок.       Остановилась около двери. Надо успокоиться. Привести себя в порядок. И действовать рационально… Я встряхнулась, придавая себе храбрости, но едва взялась за ручку… как тут же отпрянула. Потому что дверь открыли с другой стороны.        Это был не Малек. Какая-то невысокая женщина с шваброй изумлённо уставилась на меня, явно не ожидав увидеть, и я тоже замерла, приоткрыв рот.              — Ох, ну и испугали же вы меня, мадам! — хохотнула она, а потом выставила ведро с водой в коридор и принялась домывать за собой пол. — Так и удар получить можно!              — А что… — я растерялась, но быстро взяла себя в руки. — Простите, просто не ожидала, что вы будете тут. Я к Малеку Синнеру. Разве он уже уехал?              Я посмотрела на часы. И обеда нет. Куда он опять запропастился?              — Господин Синнер? — уборщица странно глянула на меня. — Так да, уехал.              — И вы не знаете, когда вернётся? — уныло спросила я, подумав, что и моя подготовка, и мои нервы были потрачены зря. Придётся начинать заново…              — Вернётся? Так откуда ж я знаю, — женщина покачала головой, засовывая швабру в ведро. — Он с концами уехал. Съехал. Разве ж вы не видите? В помещении ничего нет.              Что-то внутри меня рухнуло — и с грохотом разбилось, словно хрупкое стекло. Едва не оттолкнув уборщицу, я распахнула дверь настежь — ничего! Совсем! Я поражённо осматривала некогда занимаемый нами пентхаус. Его шкафы, его стол, его ящики и секретер… всё, чем наполнялось это место, теперь пустовало, оставив под собой только зеркально-блестящий пол и свежий воздух.              — А когда?.. — едва шевеля губами, спросила я.              — Дня два назад. Не больше.              Два дня! Почти сразу же, как уволил меня. Совпадение? Или нет? В голове пронеслись его слова о том, что он «подчищает за собой хвосты». А если… Малек уехал насовсем? Такое может быть? Эта мысль испугала меня сильнее, чем мне хотелось бы.              — А он… — я сглотнула, перевела дыхание. Начала заново: — А он… ничего не говорил? Не оставлял здесь?              Уборщица оглядела меня с подозрением.              — Вы госпожа Вэйлхарт, верно?              Я горячо закивала. Вздохнув, женщина кивнула за собой.              — Наконец-то. Он сказал, что вы будете в чёрном.              Я поспешила за ней, и стук каблуков по полу теперь ускорился: туктуктуктук. Мы остановились у каморки с хламом, где обычно оставляли принадлежности для уборки, и женщина вынесла оттуда довольно большую коробку, поверх которой лежала какая-то тетрадка — или книжка, в порыве волнения я не разобрала.              — Он попросил оставить это в кабинете, но вы не приходили, и мне пришлось убрать, — уборщица закатила глаза, словно осуждая меня за опоздание. — Помещение скоро снимать будут. Не могла ж я оставить её там, верно?              Верно. Я взяла коробку, почти не чувствуя рук, взвесила в ладонях — и поняла, что там скорее всего мои рабочие вещи. Я не забрала их с того дня… даже не подумала об этом.              — А он… ещё ничего не говорил?              — Кажется, нет, — женщина ненадолго задумалась, а потом вспомнила: — А, нет, говорил. Попросил вас не забыть отдать мне ключи.              Я осеклась — и тут же разочаровалась. Точно, ключи… Поставив коробку на пол, я порылась в сумке, достала оттуда связку, отцепила от неё один ключик от кабинета — он исчез в мягкой ладони уборщицы.              — Вот теперь точно всё, — кивнув, та спрятала его в карман. — А теперь не задерживайтесь, мадам, мне ещё коридор мыть. Или вам ещё что-то нужно?              — Нет-нет, спасибо… — отрешённо сказала я, вновь поднимая коробку. — Я пойду.              В лифте я ехала, не чувствуя тела. Оно словно оцепенело — и я даже не понимала, почему так расстроилась. Потому что не сделала того, что задумывала? Потому что Малек исчез? Или потому что боялась… что он пропал без следа? Сглотнув, я опустила взгляд и только теперь обнаружила, что на коробке лежит книжка. «Алиса в Стране чудес». Я тут же нахмурилась — это что, издевка? Малек решил напоследок одарить меня детской сказкой?! Я едва сдержала порыв выбросить её, когда выйду на улицу: тише, Одри, тише. Держи себя в руках. Ничего не произошло — катастрофического, во всяком случае. И никто не умер…       Пока.              Пробежав под тем же моросящим дождём к своей машине, я села на водительское сидение, положила коробку рядом. От всех этих прогулок на макушке стало сыро — я придирчиво оглядела себя в зеркало, пригладила петухи. И только тогда, оказавшись в тепле, взяла книгу в руки, что лежала сверху. Сначала я надеялась, что Малек оставит в ней какое-то завуалированное послание, но это и правда была обычная «Алиса в Стране чудес». Да ещё и с иллюстрациями — будто для самых маленьких. Какое-то время я тоскливо листала её, перебирая страницы, поглаживая их, отмечая, что текст выбит на бумаге — словно для меня. Той, кто всегда любила ощущать под пальцами буквы. Я печально улыбнулась, переворачивая и переворачивая, пока в конце не обнаружила… письмо.              Дыхание замерло. И я — тоже. Ощутила, как сердце пустилось вскачь: почти такой же конверт, какой я получила сегодня утром, но совсем… совсем от другого человека. Я взяла послание, изумлённо покрутила его перед лицом. Ни подписи, ни имени. Распечатав, я достала оттуда небольшую сложенную вдвое бумажку — простую, без вычурности. Прочла…              «Дорогая Алиса!              Хотя ты будешь против, если я назову тебя так, верно? Но ты как самая настоящая Алиса в Стране чудес — попала в неё, не зная, куда приведёт её дорога, но главное в твоём пути — просто ступать по нему, верно?              Я знал, что ты вернёшься. Скажу больше — я даже ждал этого, но дела, к сожалению, непреклонны, а я не стал соблазнять себя ожиданием — вдруг всё-таки сломаюсь, не выдержу под стуком твоих каблуков? Они мне нравятся. Ты вообще мне нравишься, Одри. Но обязанности куда выше притязаний — и я не собираюсь с ними соперничать. Только не сейчас.              Ты однажды сказала, что я не похож на человека, сдерживающего свои порывы. И, скажу тебе, это так. Я не привык сдерживаться: ни в чём, что касается жизни. Она ведь так коротка, знаешь? Миг — и растает в пальцах. Но не нужно держать её, Одри, не стоит ловить то, что стремится исчезнуть. Мир слишком чудесен, чтобы гоняться за призраками. И тебе я советую того же.              Мне было приятно знать тебя. И хотя ты наверняка злишься, я сохраню эти воспоминания за нас двоих. Будь осторожна.       Малек Синнер.              PS: И всё же я надеюсь, что ты не в слишком большой обиде. Во всяком случае, не смертельной.       PPS: А ещё ты очень-очень хорошая секретарша... Может, стоит сменить профессию?»              Я опустила письмо на колени, чувствуя, как предательски, как по-злому с лица текут слёзы: ублюдок, ублюдок! Я и правда ненавидела его. Сейчас, казалось — до смерти. Зачем он написал?! Зачем сказал всё это, для чего вообще оставил? Я подавила порыв смять письмо, выкинуть его на улицу через приоткрытое окно, но вместо этого прижала ладони к глазам. Сморщившись, чуть не ударила кулаком по приборной панели: и что это значит?! Прощальный сюрприз? Попытка вывести меня из себя? Как будто не мог оставить всё так, как есть… И знал, что я приду! Лучше бы я вообще не приходила! Вообще!              Я всхлипнула, прислонила лоб к рулю, поняв, что за эти несколько дней так ни разу и не заплакала: пребывала в оцепенении, в ужасе, в растерянности, но внутрь словно задвинули какой-то крепкий шлюз, который, если открыть его, выпустит из глубин моего тела литры, литры слёз, и они не остановятся… Я боялась этого. Я ненавидела плакать. Я устала. И всё же сейчас меня прорвало — ненадолго, порывисто. Я выплакала и свой страх, и свои чувства… всё то, что прятала внутри.       Проклятый Малек Синнер. Дьявол! Не хотела бы я знать его. Не хотела.              Вскинув голову, я вытерла щёки, раздражённо глянув в зеркало, и завела мотор. Выехала со стоянки, видя, как усиливается дождь, как лихорадочно скользят по стеклу дворники, сметая воду: туда-сюда, туда-сюда. Лучше побыстрее доехать домой, если я не хочу попасть в пробку — или под ещё больший ливень. В последнее время в Лос-Анджелесе погода испортилась как никогда кстати. Только теперь я не получала от этого никакого удовольствия.

***

      Иногда, когда спишь, тебе снятся сны, а иногда, лежа в кровати, кажется, что всё наяву: и комната, в которой живёшь, и тускло падающий из окон свет, ложащийся на мебель полосами от жалюзи, и собственное дыхание, и тяжесть тела… Рут называла это «осознанными снами». Она с самого детства видела по ночам всяких призраков, чудовищ и уродов, которые стояли около её кровати, а иногда даже садились рядом — и шептали что-то, тихо-тихо, так, что не разобрать… Поначалу я не верила ей, а потом поняла, что подруга говорит о сонных параличах — и даже это умудрялась воспринимать сущим чудом. Впрочем, Рут всегда была суеверной.       Но теперь я вспомнила о ней — когда, распахнув глаза от жажды в горле, поняла, что не могу шевелиться в темноте своей спальни. Глаза крутились, тело напряглось. Я словно окоченела… застыла. Такая тяжесть — невыносимая. И дышать сложно.              Я попыталась мыслить рационально. Скорее всего, из-за стресса у меня проявился этот самый паралич. Такое возможно — я читала. Ситуативно до обидного, никому не пожелаешь, но случается. А может, я просто сплю? Может, это мне только кажется?..              А потом я услышала. Чвик-чвик. Чвик-чвик. Словно ножницы что-то стригут — наточенные, большие.       Отчётливый, режущий ухо звук.              А ещё шаги. Мягкие. Тихие. Будто кто-то ходит по комнате, но я не знала, кто. И обливалась потом — трудно описать. Вот оно как, значит? Так ощущала себя Рут?..              — Хм… — распознала я чей-то голос, и всё внутри вздрогнуло. — Думаю, хватит.              Опять мягкий шаг. Шуршание. Что-то делалось, ходило рядом. И странный запах — я бы сморщилась, если б могла, и в этот момент, видимо, начала дышать громче, чаще…              Звук закончился.              Я подумала — всё, конец. Меня услышали! Разум обуял такой ужас, что я только и могла, что уставиться в потолок — безумно вращать зрачками, сжимать челюсти. Потом увидела тень. Просевшая под чьим-то весом кровать. Тук-тук. Тук-тук. Бешеное, больное сердце.              И увидела его, склонившегося надо мной.       Эту рожу, это лицо, лишённое человечности. Зверя.              Он чуть повернул голову — почти с любопытством. А потом, издав смешок, опустил мне веки, вновь погружая во тьму. Я учуяла запах резины, талька. Следом — шёпот:              — Спите, Одри. И пусть вам снятся приятные сны…

***

      — Я или схожу с ума, или мне не показалось, — следующим же утром сидя в машине Давида, протараторила я, делая спешный глоток кофе из стакана. Я вскочила, словно ошалелая, в пять утра, что теперь едва держалась на ногах. Голова болела, желудок крутило в спазмах.        Давид смотрел на меня с сочувствием.              — Может, всё-таки страшный сон?              — Я не знаю! — вспылила я, а потом мотнула головой, успокаиваясь. — Не знаю, не знаю… Разве кошмары носят на руках латексные перчатки? Всё было так реально. И этот звук… — я сморщилась. — Будто кто-то что-то стриг мне под ухом. Или в комнате.              — Делали новую причёску? — хмыкнул он, и я толкнула его в плечо.              — Это не смешно!              — Я знаю, знаю, ведьмочка, — явно пытаясь успокоить, Давид оглядел меня со странным умилительным выражением. — Да ладно тебе, Одри. Ты ведь сама сказала, что всё проверила в квартире. Разве ты что-то заметила? Взломанную дверь? Следы вторжения?              — Нет… нет, — я помотала головой. — Я всё утро чуть ли не с лупой ходила по комнатам. Чисто. Не понимаю, чем это могло быть.              — Так что тогда тебя смущает? — Давид бесцеремонно отпил из моего стакана — я позволила. — Вдруг у тебя это и правда нервное? Как ты там сказала, паралич? Звучит хреново. И почему бы тебе не обратиться за помощью к своему мозгоправу?              Я недоверчиво скосилась на него — Давид спрашивал искренне.              — Не могу, — буркнула я.              — Почему? Разве он не сможет оказать услугу своей секретарше?              Я правда держалась. Но ответила прежде, чем прикусила себе язык:              — Потому что Малек уехал. И не взял меня с собой.              Давид вытаращил глаза, а потом рассмеялся.              — Да ладно тебе, крошка! Будто Синнер впервые куда-то уезжает. У него забот полон рот, как я понял, — он ухмыльнулся, но я покачала головой.              — Нет, ты не понял. Малек… исчез.              — Как это? — всё ещё попивая из моего стакана, Давид нахмурился. Я вздохнула.              — Не знаю. Он недавно уволил меня. И оставил прощальное письмо.              Я замолкла. Страшно. Но и легко одновременно: надо было сказать об этом хоть кому-то. Давид тоже молчал — смотрел так, будто не понял, шуткой я или всерьёз. Наконец, не выдержав, я вспылила:              — Да он уволил меня, Давид! Четыре дня назад! Понял, что я… — я перевела дух, запнулась. — Не важно. После того допроса Мора он вышел из себя, сказал, что я идиотка, раз нарушила его правила, и распрощался со мной. Понимаешь? Понимаешь, в каком я дерьме?!              Давид, кажется, понимал, но не знал, что ответить. Отвёл голову в сторону, недоумённо свёл брови. Я предупредила его вопросы:              — Да-да, я соврала начальству, — я откинулась на спинку кресла, прижав ладони к глазам. — Просто надеялась, что всё обойдётся! Что Малек передумает и вернёт меня. Такая глупость — увольнять из-за ублюдка Мора! — не выдержав, я злостно пнула коврик под ногами. — Какого чёрта?! Что мне делать сейчас, когда выходные прошли? Что я скажу Сомнусу вечером? Я должна быть на работе! В кабинете Малека!        Я пнула коврик ещё раз, и Давид рассмеялся.              — Эй, аккуратнее, крошка, машина у меня не на страховке. — Его взгляд стал мягче. — А что значит, что он исчез? С чего ты взяла?              — Я же сказала: потому что он написал мне прощальное письмо, — пробормотала я, спускаясь ещё ниже по сидению, словно ребёнок, — сообщил, что рад был знакомству, бла-бла-бла. Ну и прочую сентиментальную чушь. В общем, дал мне от ворот поворот, — я вздохнула, устало потирая веки. — Хотела прийти к нему, поговорить, но в пентхаусе уже никого не было. Уборщица отдала мне мои вещи. Он даже не удосужился прислать мне их домой. Или хотя бы написать на телефон... Ублюдок.              Давид всё ещё смотрел на меня — странно, с искрой в глазах.              — Не знаю, кого ты там потеряла, но я видел твоего Синнера только сегодня, — иронично сказал он. — Это, конечно, забавно, что он тебя уволил. Мне даже кажется, что я рад… Вернёшься наконец к делу, будешь работать с нами. Но твой мозгоправ никуда не пропал. Он тут, в Лос-Анджелесе.              Я резко повернулась к нему.              — Что?!              — Ого, сколько восторга! — Давид расхохотался, явно довольный, что застал меня врасплох. — Ну да, он заходил сегодня утром. Ненадолго, правда. Передавал какие-то бумажки по прошлым посещениям заключённых, наверное. И ушёл.              — И… ничего не сказал? — осторожно спросила я. — По поводу того, что уволил меня?              — Кому? Дежурному? — Давид фыркнул. — Синнер, конечно, считает себя важной птицей, но не думаю, что мы достойны знать обо всех перемещениях его секретарш. Полагаю, он работает сейчас в своём прежнем кабинете. Там, где вы нашли Миртл. Мы как раз недавно дали ему разрешение на въезд.              Переборов шок, я начала думать. Значит, Малек ещё здесь? Никуда не уезжал? И это драматичное, полное меланхолии и романтики письмо было не большим, чем разыгрыванием передо мной очередного представления? А я уж думала, что он исчез! «Причесал все хвосты», стёр следы, испарился. Осознание обратного и разозлило меня, и принесло облегчение. Не знаю даже, почему.              — Что ж… — протянула я. Очередное «свидание» с Давидом принесло плоды. Нужно видеться чаще. — Значит, я могу приехать к нему туда.              — Можешь, — Давид уже дохлёбывал мой кофе. — Но тебе оно надо? Сама подумай — уволил и уволил. Скажешь Сомнусу, что сам виноват, не нужно было давить на Синнера по поводу допроса Мора. Или любую другую причину — какая разница?              — Я не хочу, — сморщилась я. — Это… непрофессионально.              — А что «профессионально», крошка? — устало спросил он. — Работать секретаршей у какого-то самодовольного ублюдка, который тебя ни в грош не ставит? Профукать свой настоящий талант, отсиживаясь в чужой приёмной? Ты не подающая чай ассистентка, а полицейский, Одри. И весьма талантливый. Забыла?              — Нет, — мрачно сказала я, но похвала не приносила удовлетворения — пока что я её не заслуживала. — Но всё равно… я хочу поговорить с ним. Для начала.              — Ну если тебе нравится унижаться, унижайся, — Давид пожал плечами, заводя мотор, готовясь выехать со стоянки. — Правда не понимаю, что тебя с ним держит. Разве самой не противно? Работать с таким, как он?              Не удержавшись, я усмехнулась. Как мало они знали… и как мало понимали на самом деле. Малек и правда выстроил идеальный образ — образ высокомерного ублюдка, к которому нет никаких вопросов, кроме самых плохих. Его избегают, ему не хотят доверять, но вынуждены из-за его таланта — может, этого он добивается? Быть везде, но и нигде одновременно? Казаться нужным, но посторонним? Неизвестным, но выставленным на показ? Я с трудом могла представить, как долго Малек создавал себе такую репутацию — ходил по краю, балансировал на грани лезвия… Может то, что я слышала от него о его жизни — тоже было частью этой картинки? Не истина, а тщательно выверенная игра. Иллюзия. Мираж, изнанку которого видел только он, стоя за ширмой.        Мне стало неприятно. А тот сладко-горький осадок, оставшийся после его прощального письма, оказался просто горьким.              — Ну что ты решила? — доставая из бардачка пачку сигарет, таких же, как у Малека, спросил Давид. — Может, не будешь рисковать? И оставишь себе возможность стать свободной?              — Нет, — задумчиво сказала я. — Я не свободна, Давид. Пока над нами висит это кошмарное дело — мы скованы по рукам и ногам. А ещё… — не сдержавшись, я кивнула на его сигарету, — не дашь покурить?

***      

      Второй раз вышел не лучше. И хотя я надеялась, что адаптировалась, что почти пришла в себя… но, стоя у нашего старого офиса и его стеклянных дверей, зная, что там, наверху, и правда сидит Малек, — испытывала чистый ужас. Раньше я не знала про его переезд, не читала его письма… А теперь смотрела на ярко-красный Порше, припаркованный у входа, и надеялась, что не столкнусь с его хозяином где-нибудь в дверях. Не начну лепетать, растекаться в оправданиях, как идиотка… Казалось, под осуждающим взглядом серых глаз я рассыплюсь по полу, словно пепел. И всё же знала — нам стоит поговорить. Пусть выгоняет меня, пусть насмехается, но только не несёт чепухи о погоне за призраками: претенциозностью меня не обмануть. Как и всем тем, чем Малек пытался провести меня раньше.              Уже второй раз за эти дни я сжала и разжала влажную ладонь, но всё-таки нашла в себе храбрость и, потянув на себя ручку, вошла в вестибюль. Нервно улыбнулась сидящему за стойкой охраннику — мужчина окинул меня таким взглядом, словно пытался понять, откуда мы знакомы. Кажется, это тот самый, во время дежурства которого убили Миртл?.. Символично. Я не стала останавливаться — ускорила шаг, надеясь, что мне не зададут вопросов, не заставят медлить — и почти влетела в раскрывшиеся створки лифта, спрятавшись за ними, словно в норе. Вздохнула, когда они закрылись. Опустила веки. Постаралась привести себя в порядок — раз-два, раз-два, Одри. От этого зависит многое. Твоя основная работа. И вторая — пусть и липовая. Раскрытие дела. Отношения с Малеком… Хотя это должно волновать тебя меньше всего.              Я забыла, что не нажала на кнопку, и лифт быстро заскользил наверх — четвёртый этаж. Не так далеко… а может, оно и лучше. Нет возможности убежать.       Дзинь. Створки распахнулись — я вышла. Знакомый бордовый коридор, картины в стиле экспрессионизма, искусственные цветы, стоящие на декоративной тумбе в углу — ни дать ни взять, настоящая галерея перед входом к тому, кто властвует над чужим разумом. Сколько людей, таких же, как я, волновались, прежде чем ступить в эту дверь? Позволить тому, кто знает чужие души, разбираться в собственной? Я знала, каково это. Без сессий, без сеансов — официальных, я имею в виду, потому что тоже распахнула душу перед Малеком. А он знал, кто я и что от него скрываю, знал — и всё равно копался во мне. Вымазался там пальцами, с научным интересом перебирая чувства, воспоминания, мысли… Вертел и крутил, будто шарнирную куклу, пытаясь понять, из чего я создана: только из шрамов? Слёз? Или чего-то большего?       Что ещё можно сделать со мной? Починить? Сломать? Или поиграться — например, влюбить в себя — просто так, интереса ради?              Я нахмурилась — нет. Это неправда. Ещё… ещё не влюбить.              Глубоко вздохнув, я зашагала в сторону его кабинета, чувствуя, как каблуки вминаются в тонкий ворс ковра — поступь была тихой, мягкой. Ухмыльнулась: он не услышит этих шагов. Почти взялась за ручку, но зависла, когда услышала изнутри смех, что покрыл меня мурашками. Его смех.       Так знакомо — наверняка Малек говорит с кем-то по телефону, присев на край стола, заходясь своим низким красивым хохотом. Но на кого он смотрит, прикрывая трубку рукой, когда хочет что-то сказать? Попросить подать кофе? Занести что-то в расписание? Вдруг мне уже нашли замену? И давно. Может, Малек начал искать секретаршу сразу же, едва всё понял, а после увольнения не стал тянуть — просто нанял новую. Конечно, ему ведь нужна помощница. Красивая девушка с приятными манерами — чтобы нравиться клиентам. Приносить чай, ездить в обед за ланчем. Заносить данные в картотеку… И спрашивать: «Чем я могу вам помочь?», когда такие, как я, заходят к нему в кабинет.              Я прикрыла глаза. Нет, Одри. Не дай этим мыслям проникнуть в голову — они травят тебя, словно яд, и ты знаешь это. Потому что прежде вкушала его без конца. Ты сильнее. Выше этого. И лучше всего, что…              Я поздно услышала шаги за спиной — да если бы и услышала, не сразу бы что-то предприняла — ведь Малек там, за этой дверью, сидит и смеётся о чём-то в своём кабинете. Это случилось всего за миг: я решила обернуться, но не успела — некто крупный и сильный обхватил меня, приподняв с пола — я вдохнула, чтобы закричать, но зря: втянула носом то, что прижали к моему лицу. Толстая тряпка, пропитанная сладковато-приятным раствором, похожим на хлороформ. Он смешивался с воем паники и бешеным стуком моего сердца.       Я попыталась оттолкнуться, вырваться — и не смогла. Малек смеялся за дверью слишком громко — не услышит. Но у меня есть время! Есть время, чтобы…              Меня силком тащили назад, к лифту, к лестницам запасного входа, пока я молотила ногами, пиналась, но ещё два судорожных, полных истерики вздоха — и сознание моё, как бумажный кораблик, тут же начало уплывать по волнам небытия — тело стало вялым, безвольным… Это ведь не!.. Хлороф… орм… не мог так быстро… не мог…              — Тише-тише, — услышала я шёпот тогда, когда уже проваливалась в темноту. — Всё в порядке. И пусть вам снятся приятные сны…

***

      

      Второй раз я приходила в сознание так, будто испытывала новый приступ паралича — не могла шевелиться, не могла говорить, а в итоге — головокружение и лёгкая тошнота. Словно накануне выпила в одиночку бутылку виски.       Зажмурилась. Поняла, что ничего не вижу, но попыталась вспомнить: где я? Снова сплю? Может это очередной кошмар, который скоро пройдёт? Втянув в себя воздух, я закашлялась, и звук этот отдался эхом, отскочив от барабанных перепонок обратно в мой череп, подпрыгивая там, словно мячик. Больно. Темно. И ничего не слышно в этой бесконечно мягкой тьме. Кроме…              Вжик-вжик, вжик-вжик.              Я распознала чьи-то шаги — и вуаля! — повязка слетела с моего лица, словно платок в руках фокусника. Я отпрянула от белого света, который ударил в глаза, поморщилась.       — Не волнуйтесь, Одри. — Кто-то прошёл мимо, но я не поняла, кто. — Скоро всё кончится.       Я насилу, почти заставляя себя, разлепила веки. Такая скованность, теснота… и бесконечно больной свет. Я аккуратно посмотрела вниз и осознала, что сижу на стуле. Нет, примотана к нему… скотчем, что обтягивал меня по запястьям, лодыжкам и локтям, словно толстые белые ленты.       И снова: вжик-вжик, вжик-вжик.              — Вы хорошо себя чувствуете? — спросил голос. — Не волнуйтесь, это не хлороформ. Я добыл немного севофлурана — он гораздо мягче, да и погружает в сон быстрее. Вы будете в порядке. Хотя, наверное, сейчас вас мучает жажда?              Я только теперь поняла, что голос прав: горло превратилось в наждачку. Облизав губы, я медленно подняла взгляд, но уже знала, кого увижу. Адам Вилено.       Он стоял по ту сторону длинного стола, как на самом званом из вечеров, и мастерски натачивал кухонные ножи.       — Где… мы? — спросила я. Голос выходил из меня хрипло, с мучением.       — В моём ресторане, — Адам пристально оглядел лезвие, что блеснуло, ослепив меня. — «Gastrimargia». Помните, я говорил?       Я нехотя осмотрелась. И правда — ресторан. Вокруг всё убрано — стулья и столы сдвинуты к стенам, словно освободив пространство для танцев, и только я сижу в пятне слепящего света, что бросает висящая надо мной люстра — шикарная, огромная. Наверняка стоит целое состояние.       — Так вы, значит, реагируете на отказы? — я испустила вялый смешок. Вновь облизала губы. Осознание доходило медленно — как выплывать из тяжелого, долгого сна. Но всё придёт. Скоро.       — Конечно же, нет, — Адам улыбнулся. Кажется, шутка ему понравилась. — Я бы с радостью провёл с вами вечер: так, как привык сам.              — И что же вам… помешало? — Я вновь зажмурилась, когда по мозгам ударила боль. И как же хочется пить...       — Время. Оно вышло.              — И давно… оно вышло? — сдавленно, пытаясь совладать с телом, спросила я.       — Сегодня, — Адам улыбнулся, беря со стола другой нож. — Простите, но тянуть более я не мог.       Какой мирный, участливый тон! Сама галантность. А мне хотелось смеяться — больше и больше. До всхлипов, судороги. И всё же я заставила себя успокоиться… Не сейчас. Пока ещё — не сейчас.       Я промолчала, и Адам положил один из ножей на стол — те выстроились перед ним стройным рядом, как солдатики, готовые выполнять приказ. Подумав, он продолжил:       — Я не хотел… чтобы всё обернулось именно так. — Адам медленно ступил в мою сторону. — Я хотел сделать всё по-настоящему. Красиво. Приготовить нам ужин, посидеть за бутылочкой вина, обменяться рассказами и смехом. Это ведь так просто — мирские радости. Но обязанности, к сожалению, сильнее желаний.       — Кажется, что-то похожее я недавно слышала, — прохрипела я, но отпрянула, когда он протянул руку. И всё же деться мне было некуда. — Вы это давно планировали, верно? С самого начала. Тогда, когда я устроилась к Малеку Синнеру. Или позже, в баре?       — Не знаю, о чём вы, — Адам нахмурился, забирая мне за ухо прядь волос, что лежала на глазах. — Моё задание было… индивидуальным. Вы хотите пить?       Он кивнул на стол, и только тогда увидела, что там стоит наполненный стакан с трубочкой. Сглотнула, не торопясь отвечать.       — Можете не волноваться, там просто вода, — успокаивающе пояснил Адам. — Я знал, что после анастетика вас будет мучить жажда. Будете?       Жажда и правда мучила. Даже сильнее, чем гордость: раздирала горло, сушила язык. Не выдержав, я кивнула, и Адам галантно поднес стакан к моему лицу. Я принялась поглощать жидкость, чувствуя, как она, словно шёлк, блаженством растекается во рту. Не такое уж и плохое чувство перед смертью…              Адам отставил стакан в сторону и вернулся к другой стороне стола.              — И что… дальше? — начав чувствовать себя немного лучше, спросила я. Включился мозг: нужно потянуть время. И придумать выход, хоть какой-то. — Вы убьёте меня?       — Да, — просто сказал он, — убью.       В сердце забилась паника. Ладони стали горячими, влажными.       — А как-то иначе нельзя?       — Нет, Одри. — В его глазах, словно маленькие рыбки, заплескались весёлые искры. — Да и зачем? Все мы придём к этому концу. Кто-то раньше, кто-то позже… Главное, на мой взгляд, сохранить красоту — удивительность смерти, её уникальность, — Адам слегка помрачнел, добавляя: — Именно поэтому я не свернул вам шею в подворотне и не выбросил в канаву, как мусор, а привёз сюда, в свой ресторан. На мой взгляд, всё в жизни должно совершаться с уважением. И убийство — в том числе. Вам так не кажется?       Я кривила губы. Мне так не казалось. И всё же бесполезно беседовать с психопатом о морали. А ведь он обманывал меня с самого начала… подстроил все наши «случайные» встречи. Делал вид, что я ему нравлюсь. Те разговоры, столкновения, флирт… Бред. А ещё я с особой горечью осознала: никто из моего окружения не знает, где я. Про Адама я никому не говорила, только сказала Фелонии про цветы, не больше. Наверняка у меня всё отобрали — и сумку, и телефон. Возможно, уже выбросили: на его месте я бы так и сделала. Кто знает, вдруг у меня в сотовом функция отслеживания? Лучше перестраховаться. А Малек… он меня так и не услышал в том коридоре.       Тело охватил холод: или услышал? И с ним уже расправились, как собираются расправиться со мной?              — Господин Синнер… в порядке? — испуганным шёпотом спросила я. — Тот, к кому я шла.              — Ваш психотерапевт? — Адам вскинул брови. — Конечно. Он не имел для меня никакого значения. Мне нужны были только вы, Одри.              — Тогда почему вы убили в его кабинете Миртл? — осторожно спросила я, проигнорировав облегчение. Даже смешно: скоро меня пустят на мясную нарезку, а я беспокоюсь о своём бывшем начальнике. Фальшивом… начальнике. — Оставили её глаза на моём рабочем столе… Всё готовилось уже тогда, верно? Но для чего я вам? Почему?        Адам, кажется, понятия не имел, о чём речь.       — Я не располагаю такой информацией, — хмуро сказал он. — Моё задание было связано только с вами. Но вы, Одри, вечно в разъездах, не считая последних дней. Вас так трудно поймать... И в тот день, когда вы отказали мне, я понял, что придётся действовать экстренно.       — Вы преследовали меня? — мрачно спросила я, и он кивнул.       — Да. Я не знал, вернётесь вы в квартиру или снова поедете на работу. Кто знает, как долго там пробудете? И куда помчитесь потом? — Адам озадаченно покачал головой. — Времени оставалось всё меньше… нужно было выполнить задание до конца дня. Поэтому я сделал всё быстро. Признаюсь, пришлось повозиться, чтобы пробраться за вами туда незамеченным, но… — он мягко улыбнулся. Чертов ангел с лицом кинозвезды. — Мне удалось. А потом я увидел у себя в машине то платье, которое хотел вам подарить — и что-то ёкнуло во мне. Понял, что хочу все сделать красиво. Кстати… вам очень идёт.              Я опустила голову и обнаружила, что и правда сижу в платье, которое не заметила поначалу. Открытые руки и декольте, сияющая россыпь тёмно-синих камней на чёрной ткани… Красивое, эффектное. И только кожа выделялась на его фоне, словно алебастр, а на ней — шрамы. Выбеленные, выбитые поверх синих вен. Тонкие надписи иглой и перьевой ручкой. «Стерва», «Лгунья»…       А ещё: «Прости меня, Господи». Даже смешно.       — Вы удивительно сентиментальный человек… — я сглотнула, — для своего… занятия.       — Это правда, — Адам принялся неторопливо закатывать рукава рубашки. — Отец всегда говорил мне: ты слишком мягок, чтобы дочерна натачивать ножи.              И всё же он делал это. Я видела, как этот серебристо-серый ряд лежал перед ним в странном порядке, словно орудия пыток. Что Адам сделает ими со мной? Сразу убьёт, не давая мучиться? Или будет отрезать по кусочку и лоскутку во имя своего хозяина? А что сделает дальше… с телом? Расчленит, расфасует по пакетам? Будет подавать гостям в этом своём ресторане, о котором я никогда ничего не слышала? От этой картины из меня вырвался смешок. И ещё один, и ещё.       Всё — конец. Это истерика.       Посмеиваясь, почти плача, я рывками дёргалась на стуле, проклиная себя: дура, дура! Микаэль был прав. Стоило остановиться ещё тогда, когда всё не стало слишком опасным. Да, я бы потеряла работу, возможно, меня снова бы отправили в запас, но… я осталась бы жива, верно? Верно. Разве это не важнее? Разве не важнее тысяча мелких шансов перед одним большим? Я не знала. Слёзы застилали глаза, падали на мои обнажённые руки, платье, кожу… Тёплые, крупные капли. Я всхлипнула, вспоминая всё разом: мою жизнь, такую недолгую, и всё то, что знала в ней. Да, немногое… Я вечность проносилась с этими шрамами, ни разу не искупалась в море, не надела красивого платья с открытой спиной, не загорала на пляже, не показалась мужчине обнажённой при свете дня… но… но…       Судорожно вздохнув, я вздёрнула голову. Спокойно, Одри. Ты пока жива. Жива. И сумеешь сделать ещё что-то, пока можешь дышать.              — Почему я ничего не слышала про этот ресторан? — холодно, прогоняя ужас, спросила я. — Я ещё тогда не узнала названия, хотя, по вашим словам, он находится прямо в центре. И почему тут никого нет? Вы закрыли его ради меня?              — Вы догадливы. — Адам задрал голову к потолку, осмотрев его. — Это место… оно особенное. Мы проводим тут ужины. Раз в месяц, иногда реже. В некотором смысле… перфомансы. — Его глаза заиграли странным, оживлённым блеском. — Список гостей строго ограничен. Допущены только избранные. Те, кто готовы понять.              — Понять... что? — настороженно переспросила я. И его глаза вспыхнули — даже ярче слепящего меня света.       — Искусство. И красоту смерти.       Адам медленно ступил на середину зала, развёл руки в стороны, словно демонстрируя то, что создал. Своё детище. Свой ресторан. Наверняка богачи пьют тут баснословно дорогие вина при свете свечей, на сцене поёт женщина, облаченная в шелка, а официанты такие тихие и быстрые, что сравнимы с шумом ветра. Перезвон приборов, тихие смешки, улыбки — вот что здесь было. И Адам любил это место. Любил до помешательства, до сводящей с ума страсти. Но разве можно так любить? То, что никогда не дышало?              — Мой отец… имел специфические вкусы, — сказал он, и его голос загулял по залу, отражаясь от стен. — Он был гением. Настоящим художником кулинарии. Но его не понимали, не хотели понимать — эти пустые, никчёмные люди, прикрытые нормами морали, — Адам сморщился, не скрывая презрения. — Впрочем, были и те, кто оставался в восторге. Одним из таких стал наш господин. Он оценил искусство моего отца, и во времена гонений, во времена позора и клеветы… — он прикрыл глаза и втянул носом воздух, — остался на нашей стороне. Господин много дал нам: возможность и время, ресурс для исполнения мечты, удачные связи. Когда мы потеряли всё, он возродил нас заново. Из пепла, крови… — Адам помедлил, а потом вдруг спросил: — Вы знаете, как готовят птичку овсянку, Одри? Их откармливают. Долго, насильно. Поселяют в клетку, лишённую света — и там, полные паники, в изоляции и страхе, эти крошки набирают вес. Их кормят орехами, инжиром… А потом, доставая из клетки ещё живых, трепещущих и полных надежды, безжалостно топят в арманьяке или коньяке. Алкоголь пропитывает их изнутри, когда они пытаются сделать вдох... Вы понимаете, Одри? Они умирают ради искусства. Умирают, чтобы дарить удовольствие другим.              — Вы же знаете, что всё это просто слова, — в омерзении процедила я. — Иллюзия! Попытка выдать желаемое за действительное. Вы — убийцы. Истязатели! Какие «перфомансы» вы проводили в этом месте? Кого ещё убивали здесь? Только птичек? — я едко хмыкнула. — Или кого похуже? Может, отрезали головы телятам прямо на этой сцене, чтобы приготовить из них стейк? Поджаривали кого-то на живую? Пытали? Мучили? Насколько далеко простираются вкусы вашего отца, Адам?!              Я хотела разозлить его, сама не понимая, зачем, но он только улыбался, а взгляд его был пустым. Тогда я поняла: сегодняшняя птичка уже найдена. Сидит, привязанная к стулу, и никогда не выберется из клетки, пока ей не придёт конец.       Адам взял со стола нож. Тот блеснул в свете люстры, ослепляя меня, и тогда я сломалась. Нет, нет, всё не может закончиться так… Это сон. Сон. Я не могу так умереть!       И всё же я слышала шаги. Тихие, мягкие. Как и те, что звучали ночью в моей комнате.       «И пусть вам снятся приятные сны…»       Я всхлипнула, когда он приблизился, когда кончик ножа коснулся подбородка. Адам стоял надо мной, и на его лицо падала тень. Он казался безумцем… не тем галантным мужчиной, с которым я познакомилась в кофейне, не тем, кто сочувственно улыбался, когда я призналась в увольнении, не тем, кто подшучивал надо мной за пролитое латте — нет, этот человек был чудовищем. Интересно, когда Адам лишился своей человечности? Когда стал потакать отцу? Когда познакомился со Зверем? Или не имел её изначально? Что они дают им, этим людям, раз те способны на всё: на жестокость, самоубийство и ужасающую покорность — до рабской? Неужели исполнение мечты стоит того? Из-за чего они сходят с ума?              — Вы убиваете меня, — прошептала я дрожащими губами. — Ни за что! Такова ваша политика прекрасного? Мучение и боль — вот ваша жизнь! Только нет в ней красоты, нет истины! Вы рабы! Рабы вашему господину!       — Я не могу иначе, Одри, — сказал Адам. На миг показалось, что в нём блеснуло что-то, но тут же исчезло за маской холода. — Этот мир жесток. И тот, кому я служу, ярчайший тому представитель, — он провёл кончиком ножа по моей щеке, не раня. Обошёл, вставая позади. — Да, он жесток. Да, он отбирает самое ценное, но и даёт не меньше. За всё в этой жизни нужно платить. И отец заплатил… — отрешённо сказал Адам, — оставив этот долг мне. Все мы его несём. Все мы ему обязаны. И все мы закончим одним — во чреве Его, в Его бездонной тьме.        Он нагнулся, и я услышала его шепот у самого уха:       — Красота и вкус, Одри, истинны лишь тогда, когда рождаются в страдании. Как красота птички овсянки, которую топят в коньяке… Вам очень идут ваши шрамы. Скажите честно: это было больно? Вы долго страдали? Мучились?              — Нет, не надо… — всхлипнула я, судорожно царапая подлокотник ногтями. Тёплая и большая рука Адама легла на мою щёку, мягко погладила вдоль скулы — и задержала голову, вытягивая наверх, открывая беззащитную шею. — Пожалуйста, Адам, ведь вы не хотите этого. Я сделаю всё, всё… Всё, что желаете. Мы поможем вам. Я помогу. Не нужно… не совершайте ошибку…              — Знаете, Одри, — я ощутила его щёку на своём виске… а потом передо мной появился нож, и мне захотелось визжать. — Я ненавижу убивать женщин. И всё же я должен. Или вы — или я. Или мои дети. Я не могу потерять их, как однажды потерял жену… Она тоже пала жертвой этого долга. Но теперь я исправлю это. Исправлю всё…              — НЕТ! — завопила я, услышав в его голосе холодное, словно сталь, смирение. — Нет, нет, Адам, пожалуйста! Ещё немного!              — Мне жаль, Одри, — сказал он, прислоняя лезвие, — я обещаю, что вы станете самым прекрасным блюдом. Изысканным, неповторимым. Я не оскверню вас… не оскверню…              — НЕТ! — с новой силой закричала я, трясясь на стуле, словно одержимая, а потом…       Мы услышали звук телефонного звонка.              Я не знаю, что произошло, но Адам выпрямился. Не стал тянуть: с оглушающим звоном кинул нож прямо передо мной и прошёл вперёд — там, на стуле, висел его пиджак. Покопался в кармане, достал сотовый. Оторопел, глянув на экран. Осторожно прислонил к уху.        — Слушаю.              Я шумно, глубоко дышала, наслаждаясь отсрочкой от неизбежного — хотя бы ещё одной, одной! Сердце так колотилось, что, казалось, выбьет грудную клетку вместе с рёбрами, но я была ещё жива. Жива. И в панике даже не сообразила, что можно закричать: показать тому, кто на телефоне, что здесь кто-то есть… тот, кому нужна помощь. Подать сигнал. Но вдруг там — сообщники? Другие последователи Зверя? Вдруг я сделаю хуже?       Хотя что может быть хуже того, что есть?!              Адам что-то бормотал в трубку, но я не слышала, что. А закончил тихим, сухим голосом:              — Конечно, господин.              Скинул звонок. Помолчал, глядя в одну точку, потом накрыл глаза ладонью — постоял так какое-то время… и улыбнулся. Опустил руку — улыбнулся ещё раз. А потом сказал то, что ввело меня в ступор:       — Ужин отменяется, Одри.              Я не успела ответить, когда Адам развернулся и решительно, резко ступил ко мне — да так, что я вжалась в стул и подумала: вот! Вот! Сейчас! Он убьёт меня! Адам и правда схватил лежащий на столе нож, но не воткнул его в мою шею, а с размахом, с чувством вбил в стол, словно после разделки поросёнка. Рассмеялся:              — Тебе очень повезло, Одри. — В его серебристых глазах плескалась одержимость. — Повезло. Ты кому-то… очень-очень нужна, — добавил он, ошпарив шёпотом ухо. Потом выпрямился, отшатнулся — я видела, как Адам взволнован. Ступил обратно, вернувшись в начало стола. Замерев, с заминкой выбрал приглянувшийся ему нож. Так, как маэстро выбирает нужную ноту.       Взяв рукоять, сел на место. И тогда я поняла, что он собирается сделать.              — НЕТ, АДАМ! — Я не знала, почему кричала. Зачем? Он — убийца. Наверняка убивал прежде, наверняка продолжил бы убивать. Все они были убийцами. Все… — Пожалуйста…              — Всё хорошо, Одри, — улыбкой сказал он. А потом, занеся руку, окрасил кровавой насмешкой свою гортань, с размаха прорезав её ножом.              Я завопила. Мне не было жалко его — просто это безумие, безумие! Нет! Они все сумасшедшие! Все до одного! Я затряслась, качаясь на стуле, когда алая-алая кровь брызнула из шеи Адама, оросив стол, а потом ослабла и густо залила грудь — растеклась по белоснежной рубашке, смачивая её, превращая в насыщенное бордо…              Я смотрела на него, не моргая, пока он улыбался. Улыбался! Медленно откинувшись на спинку стула, слабея, прохрипел, с кровавыми пузырями выталкивая из глотки слова:              — Простите… за розы…              А потом умер. Взгляд его остановился в выражении благоговения, в посмертном восхищении перед красотой. Я же осталась, опустив голову. Всхлипывая, не веря, что это происходит со мной. Надеясь, что всё ещё сплю.       И понимая, что теперь за этим столом сижу абсолютно одна.