Завет XII: Не убий

      Я слишком часто видела в своей жизни вспышки камер — они преследовали меня с тех пор, как я поступила в полицейскую академию. Мы постоянно выезжали на места преступлений: изучали работу криминалистов, разбирали специфику поиска улик, делали фотографии. Когда в Лос-Анджелесе появилась секта Зверя, ничего не поменялось — только вспышки стали чаще. Я видела на снимках эти орошенные, словно алым конфетти, комнаты: женская, мужская, детская кровь… не важно. У этих людей не было границ. Только неясная нам, страшная цель.       И жертвы. Огромное количество жертв.              Вот и сейчас я сидела, укутавшись в найденную мной в подсобке скатерть, как в плед, и смотрела, как криминалисты фотографируют труп Адама Вилено — под ним на полу растеклась багровая лужа, лицо стало совсем бледным, безжизненным. Я вспоминала его улыбку перед смертью — теперь померкла и она.              — В здании никого нет, — послышался басовитый голос, и к нам подошёл агент Фурий, облачённый в громоздкий бронежилет и защитную форму. — Девчонка не соврала. Вилено был тут с ней один.              Все разом уставились на меня: Микаэль с сероватыми синяками под глазами — он впервые выглядел настолько уставшим, растерянным; Сомнус, окидывающий помещение пристальным взглядом ястреба; и наконец Фурий — он смотрел на меня с мрачным отвращением, будто задаваясь вопросом: «Почему она?».              Кончики пальцев снова заныли. Врачи уже обработали их и заклеили пластырями, но я всё-таки не сдержалась: нажала ногтем — и по руке, въедаясь в жилы, пробежала успокаивающая боль.              — Что дал обыск тела? — на выдохе спросил Микаэль, потирая лоб. — Это самоубийство?              — Да, — без особого удовольствия ответил Сомнус. — Признаюсь, я поначалу решил, что наша сержант зарезала своего похитителя, когда смогла выбраться, но…              — И как же так вышло? — мрачно спросил, глядя на меня, Фурий. — Все жертвы до этого оказывались выпотрошенными, словно выводок свиней, а ей удалось выбраться? Да ещё и лицезреть смерть культиста, который убил себя вместо неё?              — Я не знаю, почему это произошло, — с нажимом сказала я, раздражённая, что он говорит так, будто меня здесь нет. — Я ведь рассказывала вам. Адам уже хотел меня зарезать, готовился. Но потом ему кто-то позвонил и...              — И сказали, что ты кому-то «очень-очень нужна», — закончил Сомнус, неприятно улыбнувшись коллеге. — Мы помним, сержант. И правда… удивительное везение.              Я уже открыла рот, желая возразить, но Микаэль прервал нас:              — Не вижу смысла разбирать это прямо сейчас. — Его голос звучал сухо, и я представить не могла, что творится у него внутри. — Одри рассказала всё, что помнит. Она много пережила, психологически вымотана. Лучше отправить её домой. Остальное мы можем обсудить и завтра. На совещании.              — Что там с отрядом в квартире Вилено? — спросил Фурий, складывая на груди большие мускулистые руки. — Ваши получили ордер?              — Да, — Микаэль мельком глянул на часы, — Давид забрал его пятнадцать минут назад. Скорее всего, они уже едут туда. Одри, тебе надо забрать что-то из квартиры? — неожиданно обратился он, и я вздрогнула. — Сегодня переночуешь у меня, но завтра времени не будет, так что лучше сразу захватить одежду и вещи на следующий день.              — Да… кое-что нужно… — я кивнула, а потом встала, разминая затекшие плечи. Ноги почти не держали меня, но я устояла — из одного лишь упрямства. — Сменный костюм, переобуться. И ещё зарядку, а то… — я осеклась, вспомнив, что телефон так и не нашли, и расстроилась — придётся покупать новый. — Ладно… Не важно. Кто меня отвезёт?              — Кассиэль, — Микаэль набрал что-то в телефоне, отдал мне ключ от своей квартиры. — Я ему напишу. За тобой отправлю двух наших парней, они последят снаружи — на всякий случай, пока я не вернусь. Никому не открывай, кроме меня. И, пожалуйста… — он осекся, и в его голосе прозвучала сдержанность, — постарайся отдохнуть.              Я улыбнулась, но вышло не убедительно. И стыдно — ужасно стыдно. Выпрямившись, я прошла мимо следящих за мной агентов, игнорируя их пристальные взгляды, ступила вдоль залитого кровью стола Адама Вилено — гордо, стойко. Даже не обернулась. И скатерть тоже не сняла — она теперь моя. Небольшой сувенир после встречи со смертью.              На улице, на глубоком ночном холоде меня ждал Кассиэль у служебной машины — видимо, ему уже сообщили, что придётся подработать таксистом. Я не знала, досаждало ли ему это, но видела, как он старается участвовать в расследовании — новенький, как-никак.              — Не холодно? — спросил Кассиэль, кивнув на моё странное облачение. Я только тогда заметила, что он стоит в осенней куртке, и изо рта у него выходит тонкий-тонкий пар. — За ночь похолодало. Я могу дать плед.              — Не надо, — я обошла его, открыла дверь автомобиля и села рядом с водительским. — Поехали. Включишь печку.              Мы тронулись с места, и я тоскливо уставилась в окно — ничего не видно, кроме красно-синих огней полицейских машин и тумана, окутывающего ночной Лос-Анджелес. Мы выехали на трассу, остановились на светофоре. Кассиэль включил радио, потом выключил. Потёр ладони, согреваясь, и скосился на мои руки.              — Больно? — Я не знала, для чего он спрашивает. Пытается разговорить, чтобы я не сошла с ума? — Мне сказали, что ты так вытаскивала из стола нож.              — Да, — отозвалась я, глядя на израненные пальцы. Все в пластырях и повязках. — Когда ублюдок умер, я сначала рыдала. Потом устала. Потом поняла, что надо как-то выбираться: пододвинула свой стул, прыгая на нём, как идиотка, пыталась достать кончиками пальцев нож, который он всадил в поверхность… Острие засело глубоко, я несколько раз обрезалась, пока хватала его. Потом ещё и ещё… Из-за крови стало скользко, пришлось поменять руку. Но потом всё-таки нож поддался и упал на стол. Я тогда подумала: что если бы я вообще уронила его под ноги? — я хмыкнула, испытывая почти садистское удовольствие от того, что рассказываю это в таких подробностях. — Наверное, так и просидела бы там, привязанная к стулу, целую вечность. Никто ведь не знал, как меня найти. Но всё-таки я смогла. А потом… потом уже стало всё равно.              Я замолкла. Тишина объяла нас гулкой, несокрушимой пустотой. Кассиэль явно пожалел, что вообще спросил. Надеялся, наверное, что я отвечу кратко. Вздохнул.              — Что ж… дерьмово.              — Ага, — я вновь посмотрела на свои ладони. — Ну ничего. Я привыкла.              Какое-то время мы ехали по шоссе, и лужи шумно разбивались от колёс автомобиля, взлетая в воздух. Мне вдруг хотелось плакать. Всё — хватит. Что мне этот плач? Опустошает душу, множит горе. Осталась только ярость. Злость — оглушающая, звонкая. Я слушала её, как рок-музыку, громогласно звучащую из динамиков, когда хочется уничтожить весь мир. Но на кого я злилась? Только на Адама? На секту Зверя?.. Или на всё, что произошло, и в том числе — на себя? Я уже не знала.              Я вспомнила, как, с трудом освободившись от скотча и почти рухнув на пол, не могла поверить своему счастью. Я жива. Жива. На четвереньках, не поднимаясь, подползла к обмякшему трупу Адама, подтянулась к столу, схватила его мобильник — молясь, чтобы там не оказалось пароля! — и с облегчением поняла, что сотовый не заблокирован. Но едва взглянула на экран заставки… замерла. От отвращения. Непонимания. И странной, иррациональной жалости.              На заставке оказался Адам, обнимающий двух краснощёких девчонок лет шести, с такими же пепельно-русыми волосами, как у него. Близняшки. Все трое — улыбаются. Я вспомнила, как он сказал мне:       «Или вы — или я. Или мои дети. Я не могу потерять их, как однажды потерял жену…».              Значит, жена тоже мертва, они не разведены. «Пала жертвой этого долга»… Какого? Того, который заложил ещё старший Вилено? Голова шла кругом. Я смотрела на эту заставку, на радостные лица девочек, и ощущала боль: их матери больше нет, а теперь нет и отца. Потому что те совершили сделку с дьяволом — подписали контракт, зная, что могут отдать взамен.              Вернувшись к делу, я набрала тогда номер Микаэля, спокойно ввела его в суть происходящего, пытаясь не выдавать паники, а потом, испытывая облегчение, положила трубку, принявшись ждать. Решив найти хоть что-то, открыла последние звонки на телефоне Адама, нашла последний…       «Не определён». Конечно же. Кому, как не их господину, оберегать контакты с самим собой.              Впрочем, всё это уже прошло. А пока мы ехали с Кассиэлем, от усталости я умудрилась даже задремать, уткнувшись лбом в стекло, но едва машина остановилась, вздрогнула. За окнами уже виднелись очертания моего жилого комплекса. Стало тоскливо — теперь я точно отсюда перееду... Некоторых вещей не избежать. Кассиэль поднялся со мной на этаж, явно надеясь, что я закончу как побыстрее, но не тут-то было. Я остановилась у двери квартиры Адама Вилено, поздоровавшись с охранявшим её полицейским, и вспомнила: внутри ведь отряд во главе с Давидом. Наверняка все обыскивают, ищут улики...              — Микаэль просил не задерживаться, — строго напомнил Кассиэль, поняв, о чём я думаю. — Тебе там смотреть нечего. Пошли.              Я молчала. Потому что имела право туда зайти — ведь человек, который жил внутри, пытался убить меня. А ещё я служу в полиции, являюсь частью команды. Никто не ограждал меня от этого расследования. Пока не ограждал, но я чувствовала, что очень скоро это произойдёт, и потому решилась: не обращая внимания на протест Кассиэля, я вошла внутрь.       И снова — вспышки камер, люди в комбинезонах. Они не повернулись, занятые работой, пока я внимательно оглядывалась, стоя на пороге. Всё оказалось таким… нормальным. Обычная квартира. Ряд книг на полках. Журнальный столик с неубранной чашкой — видимо, ещё с вечера. Раскрытый на кресле томик какого-то романа…       Попросив у одного из криминалистов перчатки, я с некоторым трудом натянула их на израненные пальцы — и, скажу, не без удовольствия! — и повернула книгу к себе обложкой. «Страдания юного Вертера»? Смешно, Адам Вилено. Очень смешно.              — Нашли что-то? — спросила я у одного из полицейских, что стоял неподалёку. Всем видом стараясь не пялиться на мой странный вид, тот пожал плечами:              — Оружие, кое-какие препараты. Перчатки нашли. Латексные. Целый набор. Отмычки. Книги по кулинарии… А, ещё это, — он потянулся к каминной полке. — Подумали сначала, что это декорация для Хэллоуина. Но он держал её в отдельной коробке, так что…              Я приняла у него пакет, в котором лежала карнавальная маска, и попыталась рассмотреть сквозь тонкий пластик черты: клыки, страшные глаза, изогнутый в оскале рот… И чуть не уронила, когда память прорезал образ: склонившаяся надо мной фигура, ужас оцепенения, запах талька.       Лик Зверя.       — Где… где детектив? — выдавила я, чувствуя мурашки и спешно отдавая маску, словно та могла меня заразить. Полицейский, недоумённо забрав её, указал вперёд.       — В спальне. Где комнатка у шкафа — он сидит там уже полчаса.       Поблагодарив его, я ступила дальше, стараясь не думать о недавней ночи. Светлая кухня и коридор, следом — уютная спальня с аккуратно заправленной кроватью. Идеальной, как в каталоге. Я увидела ту самую дверь рядом с вещевым шкафом и, шагнув к ней, толкнула от себя.              — Одри?              Давид вскочил, едва я вошла, и какое-то время мы растерянно смотрели друг на друга. И тут впервые за пару часов я почувствовала… слабость. Не такую, какая охватила меня после освобождения: когда ноги не держали, когда я валилась на пол. Нет — другую. Внутреннюю. Сердечную… Но Давид, как и всегда, сработал на опережение: в один шаг преодолев расстояние, он сгрёб меня в объятия, заставив уткнуться ему в плечо. Я зажмурилась, помотала головой. Попыталась отпрянуть, но мне не позволили.              — Хоть на миг перестань строить из себя неприкасаемую, — прошептал Давид, и мне стало страшно — я услышала в его словах тревогу. Неприкрытую, искреннюю. Он отстранился, оглядев меня с ног до головы. — Что ты здесь делаешь?! Я думал, ты в больнице.              — Нет… Не было нужды, — я натянуто улыбнулась, сжав скатерть у шеи. — Я не пострадала. Только руки поранила и всё, — я хмыкнула, глянув на забинтованную ладонь. Давид молчал — ему явно было не смешно. — Нет, я правда… в порядке. Честно. Просто заехала за вещами и… в общем, не удержалась. Зашла сюда.              Давид кивнул, посмотрел на компьютерный стол с двумя большими мониторами и клавиатурой, что стоял за его спиной, и я спросила:              — Что там?              — Его… рабочее место, — с неприкрытым отвращением сказал он. Решив что-то с собой, вздохнул: — Ладно. Лучше сейчас, чем во время какого-нибудь совещания, когда все будут на тебя глазеть, — отходя от меня и склоняясь над компьютером, Давид взялся за мышку. — Садись. Когда я вошёл, экран сам включился, и я решил глянуть, что здесь. В общем, смотри.              Он нажал на какую-то папку, дав мне сесть. Экран моргнул, сменился. И я увидела…              Собственную квартиру.              С разных ракурсов. В основной комнате. Там, где была и кухня, и гостиная, и спальня одновременно. Потом — в ванной. И…              Побелев, я отвернулась. К горлу подкатила тошнота.              — Он, видимо, наблюдал за тобой со дня своего въезда, — мрачно продолжал Давид. — Не знаю, как Вилено забрался в квартиру… но при большом желании это не составило бы ему труда. Судя по тому, что мы нашли у него отмычки, он проделывал это не один раз.              — И что… там? — севшим голосом спросила я. — Он… всё?              — Да, — Давид клацнул мышкой. — Тут много записей. Видимо, ему нужно было знать, когда ты уходишь и приходишь… Чем занимаешься. Что любишь. Где тебя найти, как тебя понять, подобраться ближе. В общем… маньяк. И осторожный — до перфекционизма.              Я опустила лицо в ладони. Сумасшествие. Адам следил за мной. Наблюдал. Что видел? Да всё… всё, абсолютно всё.              — Погоди, — я выпрямилась, подаваясь к компьютеру, выискала взглядом одну из последних папок и кивнула. — Давай эту. Перемотай на ночь. Тогда, когда у меня был паралич.              Давид открыл нужную запись, перетащил ползунок ближе к концу, нажал на ускорение. Я увидела, как лежу в собственной кровати в полутьме спальни — изредка ворочаюсь, натягиваю одеяло, ёрзаю в быстрой перемотке — суетливо, почти комично. Как в кино.       Такое жуткое чувство — смотреть на себя со стороны — особенно зная, что произойдёт потом.              — Стоп, стоп! Здесь, — шепнула я. Запись замерла. А потом ожила заново.              Темнота ночи, и лишь из окна на пол падает лунный свет, изрешечённый полосками жалюзи. Я лежу на кровати, не двигаясь, глубоко дышу, откинувшись на подушку. Покрывало смято, волосы в беспорядке.       Входная дверь открылась так, будто кто-то имел от неё ключи. Гость был в тёмном: одежда закрытая, шаг мягкий, совсем не слышный. На руках — перчатки. Те самые, от которых пахло тальком. Я видела, как Адам приблизился к кухонной стойке, где стояли розы, положил рядом сумку — довольно вместительную. Раскрыл её. Достал что-то, повозился там.       И надел на голову… маску.              — Это он, — выдохнула я, испытывая ликование и ужас — сакральный, но полный торжества. — Он. Я всё-таки видела его той ночью. Мне не показалось! — я подалась к экрану так, что почти уткнулась в него носом. — Господи… эта маска. А я-то думала, что схожу с ума.              Давид тоже смотрел на экран, уперевшись лицом в сложенные замком руки. Блики синего и белого играли в его глазах.              — Поверить не могу… — пробормотал он. — Этот ублюдок и правда был там. Тогда, в твоей комнате.              Адам тем временем достал из сумки ещё что-то: марлю, пузырёк, ножницы. Разрезал бинты, сложил в несколько слоёв… Методично, спокойно. И правда — аккуратист. Смочив ткань жидкостью из пузырька, прошёл к моей кровати…              — Так вот, почему я не могла пошевелиться, — шёпотом осознала я. — Он усыпил меня.              — Но ты же проснулась?              — Да, такое иногда бывает из-за некоторых видов анестетиков, — затараторила я, не отвлекаясь от экрана. — В ресторане он сказал мне, что использовал севофлуран. Может, поменял препарат после того, как понял, что другой плохо на меня действует?..              Мы наблюдали, как Адам стоит у моей кровати. Я надеялась, что увижу хоть что-то, чем смогу себя оправдать: дёрнусь или попытаюсь вырваться, вздрогну, перевернусь на другой бок… но нет. Я просто отключилась, пока он прижимал маску к моему носу, потом отошёл на кухню, вернул в сумку вещи, и начался обыск… Адам копался везде: мои шкафы, тумбы, ящики в ванной. Даже нашёл служебный пистолет под кроватью — осмотрел так, словно тот не имел значения, положил обратно и продолжил исследовать квартиру.              — Я не понимаю, зачем он делает это, — недоуменно сказала я. — Что ищет? И почему так рискует — пришёл ночью, усыпил меня? Разве не легче, когда меня нет дома?              — Может, знал, что ты из полиции? — нахмурился Давид.              — Не уверена, — я мотнула головой. События переплелись в один неразборчивый клубок, в котором я уже не разбиралась. — Адам не упоминал этого в ресторане. Сказал только, что кто-то отдал ему приказ устранить меня… — я замолкла, вновь наклоняясь к экрану. — Погоди. Что он, чёрт подери, делает?              Мы наблюдали, как Адам, покончив с обыском, подошёл к подаренным им же розам, что стояли на кухонной стойке. Тронув их по лепесткам, достал что-то из сумки: какие-то растворы, пузырьки. Аккуратно вытащил все цветы, разложил на стойке стройным рядом… а потом начал методично подрезать стебли, достав из сумки большие садовые ножницы.        Чвик-чвик, чвик-чвик.              По коже прошлась дрожь. «Простите… за розы». Так вот, кто их испортил! Я уже знала, что меня ждёт по возвращению в квартиру — лепестки полностью опадут.              — Да он просто псих, — неприязненно сказал Давид, глядя, как Адам что-то капает в воду из-под цветов. — Зачем ему это?              — Скажем так… — я иронично хмыкнула, — у Адама было своё понимание красоты. Не удивлюсь, если он делал это как предзнаменование — опавшие розы, эстетика гибели. Декаданс. В этом есть своя логика, не считаешь?              — Я считаю, что это всё мерзость, — Давид выключил запись, покачал головой. — Хватит с тебя, Одри. Ещё насмотришься на ближайших совещаниях. Камеры я выключил, так что собери вещи и езжай, куда тебе сказали. Приключений на сегодня с тебя хватит, ладно?              Я хотела было протестовать, но поняла, что он прав. Нужно отдохнуть — иначе свалюсь с ног, а завтра и правда очень сложный день. Совещание, повторный допрос, возможно, переезд…              Я встала с места, поправила скатерть и ступила к двери, когда Давид вновь окликнул меня:              — И Одри…              Я обернулась.              — А?              — Прости… что не поверил тебе, — с натянутой улыбкой сказал он. — Насчёт той ночи. Ублюдок и правда был там, а я… — Давид сморщился, — я подумал, что тебе просто показалось. Не хотел воспринимать всерьёз. Дерьмовый из меня друг, верно?              Он хмыкнул, но я отправила ему ответную улыбку. Ласковую, спокойную.              — Всё в порядке, Давид. Главное, что всё это выяснилось... и будем надеяться, что не повторится вновь, — я взялась за ручку, решив пошутить напоследок: — И не слишком там увлекайся перепросмотром моих видео. Если ты не заметил, я сплю голышом.              Я услышала его невесёлый смех, когда уже закрывала за собой. Замерла: в комнате меня ждал Кассиэль. Прислонившись к стене и скрестив руки, он хмуро смотрел на улицу.              — Закончила?              — Ага, — помявшись, ответила я. — Идём в квартиру. Я ненадолго, и можем ехать. Правда… могу я попросить тебя ещё об одном одолжении?              — О каком? — сразу же напрягся Кассиэль, явно ожидая, что я впрягусь в ещё одну авантюру. Я хмыкнула.              — Да ничего особенного. Просто подождать: хочу перед отъездом принять душ.

***

             На следующий же день я переехала в свою старую квартиру — и хотя не была в ней всего два месяца, казалось, что прошла целая вечность. Та встретила меня привычным видом: смежная с гостиной однушка, переходящая в небольшую кухню, гудящий холодильник, безвкусные оранжевые шторки, чёрно-белая плитка в столовой зоне — прямо как в сериале «Твин Пикс». Кошку я забрала у соседки, но Мисси, судя по всему, так обворожила свою временную хозяйку, что та избаловала её — и теперь рыжая нечисть отказалась есть старый корм. Пришлось покупать новый.              Меня не подпускали к расследованию, объясняя это тем, что мне нужно время на восстановление, и хотя я искала информацию в интернете, тщетно: ничего о том, что произошло со мной и Адамом, кроме самого факта его кончины. Ни имени, ни места, ни способа самоубийства. Я понимала, почему полиция скрывает детали. Одно дело — смерть никому не известных людей, другое — что одним из культистов мог оказаться такой некогда видный человек, как Адам. А если журналисты узнают, что его жертвой стал один из сотрудников полиции…              Я захлопнула ноутбук. Лучше о таком вообще не думать.              Из квартиры мне выходить не позволяли, не считая редких случаев поездки в отдел. Микаэль выдал мне номера следящих за мной полицейских — я должна была сообщать им обо всех странностях: соседях, визитах курьеров, нежданных гостях. От нечего делать мне пришлось развлекаться уборкой, сортировкой вещей и старого хлама. О, его у меня было навалом: открытки, сувениры, рамки с фотографиями — приёмная семья, старые друзья из университета, коллеги, что давно ушли из отдела…       Ребята мне не звонили. Даже Микаэль почти не справлялся: только предупреждал, когда за мной заедут для очередной дачи показаний, иногда спрашивал о самочувствии, и скидывал звонок. В один из таких дней, вернувшись с допроса, я осознала, что у меня сломался кондиционер. Проклятье! Если его не починить, я умру от жары: в Лос-Анджелесе вновь повысился градус. Впрочем, гибели моей никто не желал, поэтому Микаэль сообщил, что ко мне приедут два парня-ремонтника, а чтобы я не находилась в квартире с незнакомыми людьми, составить мне компанию вызвался Давид. Я обрадовалась: мы давно не виделись. Да и я, если честно, уже успела по нему заскучать.              — Ну что, какие новости? — с улыбкой спросила я, когда мы осели в одном из придорожных кафе. На улице сияло солнце, в кафетерии прохладно и хорошо. А вот мой приятель выглядел скверно — явно плохо спал. — Всё в порядке? Вид у тебя не очень.              — О, ну спасибо, крошка, — рассмеялся Давид, но потом замолк. Улыбнулся, глядя на дно своего почти допитого кофе. — Сама знаешь нашу работу — ни минуты покоя. Лучше расскажи, как у тебя дела? Чем занимаешься в своём одиноком замке с высокими башнями? Ждёшь принца?              — Да если бы, — я закатила глаза, не зная даже, с чего начать. Что схожу с ума от безделья? Что каждый приход курьера с продуктами — как праздник? Что перечитала все книжки, которые оставляла на потом, но они кончились? Да, их было не так много, но всё же… — Психолог посчитал, что я в норме. Никаких таблеток мне не назначали, в психушку не возили. И слава богу. В остальном… непривычно. Меня отрезали от всех дел, едва я начала в них вникать. Скажи честно, — я фыркнула, делая глоток лимонада, — это потому что я подозреваемая номер один?              Я вообще-то шутила, но Давид тот ответил весьма серьёзно:              — Фурий, конечно, выступал на этот счёт. Говорил, мол, раз в отделе уже была крыса, почему бы не появиться второй. Но мы несколько раз пересмотрели твоё… дело, — осторожно добавил он, — и записи. С камер. Не все, конечно, но те, где присутствовал Вилено. В итоге решили, что раз он проникал в твою квартиру тайно, то вряд ли ты можешь быть причастна. Осознанно, я имею в виду.              — Боюсь представить, как могу быть причастна к этому даже неосознанно, — мрачно сказала я, потом вздохнула. Голова шла кругом. — Ладно… А что с Микаэлем? Как он?              — Микаэль? Сложно. — Давид улыбнулся, дёрнув плечом. — Я и сам мало знаю, честно говоря. Сейчас в отделе совсем глухо: и после убийства Блумберг, и после твоего похищения. Все на нервах. Сильнее, чем до этого.       Я продолжила ворошить на дне стакана кусочки льда. А потом задала вопрос, который не давал мне покоя уже несколько дней:              — А Малек знает о том, что произошло?              Давид помрачнел. Помолчал немного, но всё же ответил:              — Сомнус звонил ему на днях.              — Сомнус?! — я расширила глаза. — Вот это неожиданность. Я думала, он ненавидит Малека!              — Я тоже так думал. Видимо, белоснежка решил попробовать взять переговоры в свои руки, — иронично сказал Давид. — Синнер был в ярости, что ему не сразу сообщили о произошедшем. Возмущался, требовал твой новый адрес. Не знаю уж, что ты там с ним сделала, Одри, но он и словом тебя не выдал. Об увольнении, я имею в виду.              Я удивлённо молчала. И хотя предполагала, что Малек не будет рад, что меня похитили в двух шагах от его кабинета, но узнать о том, что он волновался, оказалось… приятным.              — А… есть ещё новости по моему расследованию? — пытаясь спрятать смущение, спросила я. — Охранник в здании видел кого-то? Адама, его машину? Мне показалось, что за стойкой сидел тот, который дежурил во время убийства Миртл. Разве нет?              — Там всё сложно… — Давид глянул на часы, нахмурился. — Чёрт, нам уже пора. Скоро пять.              Удивлённая переменой, я быстро допила свой лимонад и вышла из-за стола.       — Пять? А что будет в пять?       — Ничего, — Давид натянуто улыбнулся, — просто мне нужно пораньше вернуться в отдел.       Он выглядел странно. Суетился, спешил. Я всё-таки остановила его, тронув его за локоть, но мышцы его рук казались каменными.       — Давид…       — Ну что, крошка? — устало спросил он. — Я правда рад твоему обществу, но сейчас должен спешить.       — Давид, — повторила я, внимательно глядя на него. — Всё в порядке?       Давид молчал. Потом его лицо осунулось — стало отчуждённей, мрачней.        — Разве? — наконец спросил он, но что это значит? Неужели то, что произошло со мной, поменяло настолько многое? Или так было всегда — просто я не догадывалась?        Вдруг он обхватил мою руку — в поддерживающем, быстром жесте. Быстро сжал. Но тут же направился к выходу, не обернувшись.        — Пойдём. Тебе и правда нужно возвращаться домой.

***

      Давид выпроводил парней, что ремонтировали кондиционер, внимательно проверил квартиру, связался с охраной и, убедившись, что всё в порядке, ушёл. А я так и осталась стоять у порога: не зная, что должна делать после нашего странного, тревожного разговора. Решив отвлечься, проверила, как всё работает: включила кондиционер, насладилась струящейся из щелей прохладой… Прикрыла веки. Хорошо.       Я хотела было переодеться, но решила сделать паузу, чтобы отвлечься от духоты: залезла в холодильник, достала газировку. Открыла крышку, переждав шипение газов, но не успела сделать и глотка… остановилась. Потому что кто-то постучал в квартиру.       Я сначала решила, что это опять Давид. Может, забыл что-то? Потом поняла, что он наверняка бы позвонил, и подумала, что это та соседка, которая держала у себя Мисси — она так привыкла к кошке, что недавно пообещала купить ей новую игрушку. Как быстро мы привязываемся к этим наглым существам!        Я ступила к двери, не спеша открывать, посмотрела в глазок… и тогда сердце ухнуло под ноги, и растеклось там, словно лопнувший пакет с маслом.       Отдёрнувшись, я пригнулась. Тело наполнил жар — пробрался по ногам, заполз под одежду, покрывая мурашками шею и руки. Нет, нет, нет. Не может быть!       — Я знаю, что ты там, Одри. — Низкий, смешливый голос. — Слышу, как у тебя скрипит порог.        — Что ты тут делаешь?! — испуганно пискнула я. — Ты вообще не должен знать, где я!       — И всё же я тут, — он усмехнулся, видимо, приблизившись к двери, и вкрадчиво добавил: — Не оставляй меня на пороге, Одри. Я ведь могу не удержаться… постучусь к твоим соседям, напрошусь на чай. Буду рассказывать им всякие небылицы. Это не нужно ни тебе, ни мне, верно?       Я боязливо скосилась на телефон, что лежал на столе. Позвонить Микаэлю. Но потом представила, как это будет: меня попросят отчитаться, почему Малек вообще пришёл, как нашёл меня, начнут задавать вопросы… Легче пустить. Ненадолго. И просто надеяться, что его никто не заметил.        Я рывком распахнула дверь — явно не ожидавший этого, Малек, в своём привычном костюме, с перекинутым через локоть пиджаком, с красивой фиолетовой коробочкой из «La Douceur», удивлённо улыбнулся. Он явно был рад меня видеть, а вот я, вытянув голову в коридор, раздражённо шикнула:       — Быстрей, быстрей!       Но торопиться Малек не собирался. С видом кота, который становился гостем везде, куда бы ни заявился, он размеренно вошёл внутрь. Огляделся: окинул взглядом и спальню-гостиную с разложенным диваном, и стоящую на столе газировку, и не помытую посуду в раковине — у меня, между прочим, болят пальцы! — и выставку фотографий, сгрудившихся на стеклянной полке. К ним он подошёл в первую очередь. А я, чувствуя себя идиоткой, резко захлопнула дверь.       — Занятно, — Малек тронул колокольчик фарфорового кота с поднятой лапкой — подарок от приёмной бабушки из Таиланда. — И даже мило.       — Ещё бы, — я нахмурилась, подпирая спиной стену. — Так что ты тут делаешь?       — Пришёл в гости, — он продолжал рассматривать полку: открытки, фотографии, сувениры. — Или ты против?       — Как будто ты когда-то спрашивал разрешения, — хмыкнула я, но потом посерьезнела. — Нет, правда, Малек… зачем?       Он выпрямился, обернулся. Вспомнив, что у него коробка в руке, охнул и аккуратно поставил её на стоящий рядом комод.       — Это тебе. И если не хочешь вытирать пол, когда оно растает, предлагаю положить в холодильник прямо сейчас.       Я рывком забрала коробку, унесла на кухню и сунула в морозилку — видимо, внутри мороженое, но мне всё равно. Я злилась. Ужасно злилась! И на всё, что было… и на то, что случилось после. Нельзя заявляться ко мне вот так, прямо домой, против всех правил! А Малек продолжал рассматривать мои фото — настоящий учёный, наконец дорвавшийся до анамнеза любопытного ему существа. До того, что ему было неизвестно. Моей настоящей жизни.       — Ну и зачем ты пришёл? — в очередной раз спросила я, подперев плечами холодильник. — Я уже поняла, что ты хотел проверить, всё ли со мной в порядке, но сообщу сразу: в порядке. Жива, ранений нет. Что ещё тебе нужно?       — Ну что же ты так, Одри, — сунув руки в карманы брюк, выпрямился он, — может, я пришёл помириться?       — Ох, не дури мне голову.       — Я и не дурю, — Малек отложил пиджак на спинку стула, поправил рукава. — Просто рассудил так: пока ты работала у меня, с тобой происходило меньше неприятностей, чем после. Не считаешь, что это знак, что нам нельзя расставаться?       — Издеваешься? — сморщилась я. — Ты сам написал мне то письмо. Про погоню за призраками и прочее. Уже передумал?       — Ну раз просьба не сработала… — Малек шагнул ко мне. В горле стало суше. — Или ты не хотела вернуться? И не для этого приходила тогда в мой кабинет?       — Да, но я думала, что ты… — я сглотнула, отвела голову, — разочарован.       — Это теперь не важно. — Ещё шаг. Я сильней вжалась в дверцу. — Важно, что мы можем помочь друг другу. Мы же отличная команда, много сможем вместе. Нужно только… согласие. — Малек склонился, его глаза стали совсем синими — всё из-за голубой рубашки, которая, проклятье, удивительно ему шла. — И немного доверия. Готова мне довериться, Одри?       — Я… не знаю, — прошептала я. Ну почему он так близко? Протянет руку — и коснётся лица. — Иногда я думаю, что вообще не знаю, кто ты.       — Знаешь, — он улыбнулся. — Мы оба в курсе, что ты имеешь мнение по любому интересующему тебя вопросу.       Я внимательно смотрела в его лицо — спокойное, бесстрастное. Маска, за которой скрывалась что-то, мне неведомое. Как же Малек мог считать, что я знаю его? Я порой не понимала, кто я такая, а что уж говорить о нём…       Нас прервали: послышалось громкое мурлыканье, и я поняла, что моя кошка, проснувшись и спрыгнув с дивана, принялась тереться своим длинным рыжим хвостом о его тёмную штанину. Я чертыхнулась:       — Шерсть!..       — Ничего страшного, — Малек выглядел приятно удивлённым. Он склонился, погладил кошку по изящно выгнувшейся спинке… а потом поднял её на руки, и я оторопела. — Какая красивая кошечка. Как зовут?       — Мисси… — пробормотала я, но поправилась: — Вообще-то её назвали Миссисипи, но я решила укоротить. Ох, Малек, у тебя вся одежда будет в...       — Всё в порядке, — Малек улыбнулся, продолжая почёсывать Мисси под вытянувшейся мордочкой. Та, конечно же, сразу поддалась: удобно расположилась лапами на его плече, замурчала. Засранка. — Обожаю кошек: они самодостаточны и всегда знают, чего хотят. Очаровательный пример эгоизма, который всегда простишь. Ну что, ты готова?       — К чему? — я нахмурилась, подумав, что он говорит это Мисси. Потом рассмеялась: какой же наглец! — Работать с тобой? Да ты смеёшся, Малек. Я не могу никуда выезжать, даже если захочу. Меня не пустят. Да и тебя не должны были впускать.        — Ну я же как-то появился здесь, верно? — улыбнулся он, аккуратно опуская кошку на пол. А я задумалась: и правда странно. Мне никто не звонил, не писал, хотя должны были, заметив столь видный субъект на горизонте. Да, охрана могла проглядеть кого-то незаметного — парнишку, что кидает листовки в почтовые ящики, Свидетеля Иеговы с брошюрами или случайного соседа… но Малека? Его красный кабриолет невозможно пропустить. И тем более странным это стало казаться теперь, когда он напомнил об этом.       Малек снял со стула свой пиджак, встряхнул его, направился к двери. Я невольно ступила за ним, словно оправдываясь:       — Я не могу. Это безумие.       — Не безумнее, чем остаться одной, верно? — спросил он, уже стоя на пороге. — Мне кажется, тебе тут очень скучно, Одри. А я предлагаю приключение.       — Приключение? — фыркнула я. — Это какое?       — Как в одной из серий Скуби-Ду, — егозливо прищурился Малек. — Поехали со мной. Будем ловить злодея.       Я закатила глаза. Это смешно, просто смешно… и абсурдно. Какого злодея? Куда ехать? Я не могу. Меня не пустят. Или…       — Я буду ждать тебя внизу, — сказал Малек, не давая мне времени для ответа, и добавил, уже закрывая за собой дверь: — На улице жарко, но можешь не волноваться. Поедем с ветерком.       Хлопок. Я снова осталась на пороге, чувствуя себя круглой дурой от того, что вообще впустила его. Зачем? Чего он хотел? Сумасшествие. И в то же время ощущала… ликование. Да, идиотское, полное недовольства, но я ликовал, что Малек здесь, появился после того, что случилось со мной.       И осознала… что в какой-то степени даже скучала по нему.        Кусая губы, я обернулась, глядя на лежащий на столе телефон. Надо позвонить, предупредить Микаэля… Побыть хорошей девочкой. Послушаться старших. А потом вспомнила его сухость, странное поведение Давида в кафе, язвительность Сомнуса и подозрения Фурия. Все они словно обыскивали меня, вытряхивая, выворачивая карманы, как у воровки… Воровки! Как будто я была виновна в том, что произошло. И тогда я решила: если остановят, вернусь. А если нет — значит, с охраной что-то не так, и это уже не мои проблемы.       В конце концов, на пороге моей квартиры мог оказаться не Малек Синнер, а какой-нибудь поехавший культист.       Я быстро собралась, сгорая от энтузиазма: умылась, поменяла блузку, причесала и завязала в хвост волосы. Схватив сумку и телефон, ненадолго залезла в ящик и вспомнила про служебное оружие, которое мне оставили. Вытащив его, я проверила заряд и сунула в сумку. Пригодится. Учитывая, что я до сих пор не знаю, куда меня везут.        Я спустилась на улицу, оглядывая залитый вечерним солнцем двор. Никого. Кроме Малека, само собой, что стоял неподалёку, присев на дверцу своего ярко-красного Порше, и проходился по одежде роликом для снятия шерсти. Я усмехнулась, ступая к нему, цокая каблуками по плитке.       — А я говорила.       Он поднял голову, щурясь в ярком закатном свете. Окинул взглядом мою узкую юбку, блузку, пиджак. Улыбнулся.        — Отлично выглядишь, Одри, — отступил, галантно открыл передо мной дверь. — Ну что, никто тебя не схватил по пути?              — Пока… нет, — я вновь оглянулась, сев на сиденье. — Признайся, это твоя очередная уловка? Или ты кому-то заплатил?       — Обижаешь, — с притворным недовольством сказал Малек, усаживаясь рядом. — Просто твои рыцари не справляются с охраной принцессы, — Малек достал из бардачка свои любимые очки, нацепил на нос, — поэтому за ней вернулся дракон.       Порше заурчал — словно готовый к прыжку зверь — и так резво выехал с места, что я охнула.       — Малек! — Мы свернули на проезжую часть, ловко встроились в поворот. — Ты что делаешь?!       — Ну я же сказал, что мы поедем с ветерком, — небрежно ответил он, переключая передачу, и у меня что-то поджалось в горле: кажется, это не шутка. — Разве ты не любишь быструю езду, Одри? Я думал, в полиции учат летать по дорогам. Например, во время преследования… или в попытке оторваться от слежки.       Малек обогнал стоящий впереди автомобиль, выехал на перекрёсток, свернул в сторону — глянув в зеркало, выжал газ.       — Да, но не настолько! — воскликнула я, когда мы ускорились. — Особенно в центре города!       — Боишься? — улыбнулся он, выехав на другую дорогу. — Не беспокойся, Одри. Просто хочу скинуть хвост.       — Пока что тебе светит только хвост из штрафов! — рявкнула я, пристегиваясь, пока есть время. Но, несмотря на скорость, стоило отдать должное: Малек прекрасно водил. Обгонял автомобили, объезжал пробки, выруливал в закоулки и ловко из них выбирался — и всё с таким видом, будто мы ехали со скоростью сорок километров в час.        — Возвращаясь к вопросу о том, куда мы едем, — неожиданно начал он. — Видишь ли… я решил, что я тебе задолжал.       Резкий поворот — я чуть не повалилась на дверцу.       — Удивительно. Не думала, что ты вообще оставляешь за собой долги.       — Всё в жизни случается, — иронично улыбнулся Малек. — Помнишь, что ты сказала мне, когда мы в последний раз ездили в Башни?       — Не… уверена, — я нахмурилась, потому что сказала тогда достаточно. — Слушай, Малек, в тот раз...       — Ты была права, — перебил он, и я удивлённо замолкла. — За всю твою откровенность, за все истории, которые я с присущей себе жадностью поглощал, я не дал тебе ничего в ответ. А в итоге ты вообще ушла в минус, — Малек хмыкнул, но я расслышала в его словах горечь. — И всё же доверилась мне. Доверилась тому, что я обещал. Сегодня я спросил у тебя — достоин ли я этого? Выходит, что нет.       Мы продолжали ехать, но я уже не обращала внимания ни на скорость, ни на ветер в лицо. Не понимая: зачем он мне это говорит? Да и какой теперь смысл это обсуждать?              — Я ведь тоже… обманывала тебя, —мрачно ответила я, — ты не знал, кто я такая и что делаю, для чего у тебя работаю. Так что можно считать, мы квиты.       Малек будто хотел расхохотаться — и всё же не стал.       — Ох, Одри, Одри… Как мало ты знаешь о том, как быть «квитыми». — Его голос стал жёстким, едким. — Я ведь знал о Филлипе Море с самого начала: я работаю с такими людьми, вижу их насквозь. И потому не собирался исследовать его, не собирался раскалывать, залезать в его голову. Вообще не собирался впрягаться в это дело. Но когда ты рассказала мне о своём прошлом… всё стало иным, —он медленно покачал головой. — Похожим на нестерпимое, яркое желание, ради которого ты готов бросить всё: и свои принципы, и надежды. Представляешь? — Малек фыркнул. — Надежды. Даже смешно.       Мы ехали по дороге, пока ветер беспощадно трепал мой затянутый резинкой хвост.       — Значит, мне надо поблагодарить тебя? — спросила я, едва сдерживая гнев. Кончики ещё не заживших пальцев закололо — я нажала на один из них, ощутила боль. — Что ты всё-таки решил увидеться с Мором? Но это ведь и твоя ответственность, Малек. Вся эта резня, кровь, убийства — они лежат на всех нас. Тех, кто должен хранить порядок.       Он выглядел мрачным.       — Я знаю.       — Так почему… — начала было я, но замолкла. Нет, хватит. — Знаешь что, Малек? Мне кажется, ты запутался. А теперь путаешь меня. Зачем ты приехал, если решил оставить всё позади? Ты сказал, что за призраками лучше не гнаться, но ты и сам как призрак: мираж, который умело создаёшь для других, иллюзия. Но мне это надоело. Определись, кто ты сейчас — маска или человек. Потому что я не собираюсь обсуждать то, что мне важно, с твоим напыщенным двойником.       Я охнула, когда мы резко завернули в ближайший переулок, проехали и остановились, скрываясь от проходящих по тротуарам людей. Мотор не переставал рокотать, пока Малек молчал, держа обе руки на руле. Потом снял очки, вздохнул. Посмотрел на мои ладони, беспомощно лежащие на коленях. Мягкая, розовая кожа с тонкими красноватыми линиями от порезов — везде, где я могла дотянуться.         — Было больно?        — Нет, — я с усмешкой глянула на отметины: бинтов уже нет, но следы остались. — Ты же знаешь, что я привыкла.       Малек внимательно смотрел на порезы: взглядом исследователя, что впервые осознал траекторию падения звёзд, или ребёнка, заметившего стройный ряд муравьёв, ведомых одним им понятным инстинктом. Потом протянул руку, заставив меня замереть. Взял ладонь, поднёс к себе… и прикоснулся губами. Мягко, трепетно. И тогда я действительно превратилась в пылающую звезду: состоящую из падения и красоты, лишённая жизни, но и полная ей до краёв…       Ресницы его трепетали на крае щеки, но потом вспорхнули — и показались сияющие, полные лукавства глаза.       — У тебя очень приятная кожа, — с удовольствием сказал Малек, разглядывая её. — Прямо-таки шёлковая. Так повсюду?       — Да чёрт бы тебя побрал, — я всё-таки вырвала у него руку — вот же гад! Ещё и пошлит. А в груди колотилось сердце — так сильно, что становилось страшно. — Только начинаешь думать, что ты нормальный человек, как снова начинаешь вытворять… всякое. Как тебя понять?       — Если честно, не знаю, Одри, — с оттенком усталого веселья сказал он. Завёл мотор, который успел заглохнуть, принялся выезжать из переулка. Остановившись у тротуара, вытянул шею… и с усмешкой двинулся дальше. — Придётся разбираться вместе. Раз ни черта не понимаем не ты, не я.       

***

             Мы ещё какое-то время добирались до места назначения, но приехали довольно быстро. Я так и не поняла, где мы находимся. Элитный, высокий дом. Хороший район, не из дешёвых. Малек вышел из машины, убрал очки и внимательно оглядел строение. Я же не знала, что думать: и хотя не понимала, что между нами произошло, но, по заветам одной южанки, решила подумать об этом завтра. Найду время. А пока, поправив волосы и блузку, вышла следом.              — И где мы? — Я заметила адрес на табличке неподалёку. — Тут живут богачи?              — Ага, — Малек кивнул, осматриваясь, — мы приехали в гости.              Ничего не объясняя, он направился в сторону ворот и остановился, набирая на домофоне номер. По ту сторону раздался сигнал — трубку сняли, и Малек заговорил елейным голосом:              — Добрый вечер, Офелия. Это Малек Синнер.              Молчание. Кажется, хозяйка дома не слишком ждала гостей.              — Да… — всё же послышался её отрешённый, глухой тон. — Да, конечно. Кхм. Входите.              Писк открытой двери. Малек галантно распахнул её передо мной, и я вошла, удивлённо оглядываясь по сторонам. Очень красивый жилой комплекс — почти отель. Прекрасная архитектура, роскошная обстановка — то место, где я жила прежде, теперь казалось пристанищем для людей попроще. Видела бы всё это Фелония…              — Что за странное имя? — нахмурилась я. — Офелия… Словно псевдоним.              — Имя настоящее. Тот, кто называет так своего ребёнка, или очень тщеславен, или лишён вкуса, или большой фанат Шекспира. Но говорит о многом, верно? — заметив мой недовольный вид, Малек фыркнул: — Да ладно тебе, Одри! Это же весело. Или ты против новых знакомств?              — Я против, когда меня подводят к ним нежданно. Кто она такая?              — О, ты с ней знакома, — Малек провёл меня к подъездной дорожке. — Правда, заочно. Но ты всё поймёшь, как только её увидишь.              На этаже нас уже кто-то встречал: я услышала мелодичный, но строгий женский голос. А потом увидела стоящую в дверях даму… и оторопела — потому что в моей голове случилось дежавю. Золото светлых волос, клубами облегающих плечи, светло-голубые глаза — такие большие, что казались детскими. Приоткрытый розовый рот, сетка тонких морщин под веками — если бы не это, если бы не складка вокруг рта, выдающая возраст, я бы подумала, что передо мной стоит Миртл. И теперь поняла, что имел в виду Малек. Это не Миртл.       Это её мать.              В голове возникло воспоминание — фотографии, что мне показывал Микаэль на совещании — родители убитой девушки, как они выглядели, чем занимались. Ледяной голос матери — так мне его описывали. Её отчуждённое равнодушие — так о ней рассказывали. И всё же сейчас… эта женщина была испугана. И явно не рада тому, что мы пришли.              Мы ступили в прихожую, отделанную в несколько старомодном стиле — если честно, я уловила в этом отзвуки квартиры Блумберг. Такой, какой мне её обрисовал Давид.              — Чем обязана? — Офелия выпрямилась. Я видела в её голубых глазах враждебность. — Я не ждала вас, господин Синнер.              — Конечно, — Малек улыбнулся, сунув руки в карманы брюк, и осмотрелся. — Я просто в гости. Орбан дома?              — Нет, он… — Офелия сглотнула. Потом насторожилась. — Что вам нужно?              — Поговорить, — он прошёл вперёд и сказал так, словно имел на это все права: — Может, сделаешь нам чай?              Офелия растерялась — огляделась, поджала губы. И всё же… кивнула.              — Хорошо.              Она ушла куда-то, а я недоуменно уставилась на Малека, понизив голос:              — И что это было?              — Видела, как она напрягалась? Потому что это не её основной дом, — прогуливаясь вдоль длинного вычурного коридора, сказал он, — такие люди вообще не живут в квартирах — почти всегда в загородных домах, но, тем не менее, Офелия сейчас здесь. И явно надеялась, что её не найдут. Как думаешь, почему?              — Без понятия. Не хочет жить там, где витает призрак её дочери? — ступая за ним, фыркнула я. — Ей одиноко?              — Так одиноко, что даже не взяла с собой служанки? Та, кто в последний раз наверняка заправляла сама постель ещё до свадьбы? — иронично спросил Малек. — Присмотрись, Одри. Она тут одна. Эта квартира — запасной аэродром, уютное пристанище. Место, где можно укрыться от мира.              — Укрыться?.. — я не понимала, к чему он ведёт. Но, случайно заглянув в одну из больших комнат, удивилась: да тут могла бы быть целая выставка! Столько стеллажей… и всяких безделушек — статуэток, фигурок, украшений ручной работы. А потом я поняла, что мне это напомнило, и нахмурилась. — Почему здесь так же, как в квартире Блумберг? Я подумала об этом ещё на входе.              — А какой бы ты сделала квартиру, предназначенную только для двоих? — спросил Малек, заходя в комнату — я слышала, как где-то в глубине квартиры звенит чашками хозяйка. Неловко, суетливо. Она явно давно не занималась этим сама. — Смотри-ка: настоящее гнёздышко. То, что ты не позволишь себе с другими — особенно если ты замужем, если у тебя семья, если нужно соответствовать нормам… Мир — это маска. И только в этом месте можно её снять.              Я зашла за ним в очередной зал. Все стены облепляли произведения искусства — да, может, не такого дорогого и редкого, как в настоящих музеях, но… Увидев рамку с фотографией, я подошла к ней, прищурилась — и с удивлением узнала госпожу Блумберг. В соломенной шляпке, стоящей на краю какой-то пристани: она моложе, счастливее, улыбается в камеру. А рядом, прямо у её ног, сидит невероятно красивая женщина с волосами цвета золота… Я сразу узнала её.       Офелия.              — Эта квартира… для них двоих? — развернувшись, догадалась я. — Ты имеешь в виду, они?..              — Бинго, — Малек улыбнулся, с интересом оглядывая стены. — Сколько труда, стараний. Представляешь, как много нужно лет, чтобы скопить всё это?.. Сколько объездить стран и городов. Очень много — не меньше жизни. Если вы знакомы так долго, если делите напополам чувства, если создаёте гнездо, полное того, что вам дорого, словно выставку вашей любви… готова ли ты умереть за такого человека, Одри? Или убить?              — Что ты… имеешь в виду? — я настороженно понизила голос. Он хмыкнул.              — Я имею в виду, что годы создают между людьми нерушимую связь, которую иногда легче уничтожить, чем потерять. Знаешь хозяев, которые не хоронят своих животных, а делают чучела из их тел? Те, что готовы смотреть на своих любимцев день ото дня, лишённых плоти и жизни, только бы не прощаться… только бы не отдавать их по-настоящему смерти. Вот и Офелия не отдала — предпочла, чтобы та, кем она дорожит, умерла от её руки. Только бы не отдавать тому, что сильнее их всех…              Я хотела ответить, но услышала звон и обернулась: в дверях стояла мать Миртл. Она держала в руках серебряный поднос с чаем. И была бледна.              — Где он? — Малек спокойно повернулся. — Ты украла его. Отдай.              Офелия молчала. Вразрез недавней себе, она стала удивительно хрупкой — невесомой, словно цветок, который легко сломать. И поднос вместе со стоящими на нём чашками звенел от её дрожащих рук.              — Отдай, Офелия, — мрачно повторил Малек. — Вы и так натворили дел со своей любовницей. Нужно заканчивать этот цирк.       — Нет… — шептала та, отходя, — нет, нет…       — Нет? Разве это ты не всё устроила? — он прищурился, шагнул к ней. — Когда Блумберг решила признаться, ты поняла, чем это всё обернётся для вас двоих, и предпочла, чтобы та умерла от твоих рук. Так ещё и украла то, что тебе не принадлежит. — Его глаза угрожающе потемнели. — Бедняжка Миртл… Какого это? Просить свою подружку ехать в мой кабинет и заметать следы самоубийства? Заставлять Блумберг разделывать свою дочь, как тушку, повторяя то, что совершала одна нашумевшая в газетах секта? И та пошла на это — ведь так любила тебя…              Офелия отступила, но сорвалась. На её глазах блеснули слёзы.       — Я не виновата! — процедила она. — Это Миртл! Проклятая девчонка!              — Ты сама виновата, — продолжал Малек, и мне стало жутко от его голоса. — Ты не любила дочь — никогда не любила, ведь вышла замуж за ненавистного тебе человека. Только девочка, рождённая в нелюбви, все равно вышла слишком славной, верно? — он медленно ступал к ней. — Такой милой, послушной. Настоящим ангелом. И так хотела доказать тебе свою любовь, что пошла бы на многое… даже на самоубийство. Только бы тебе угодить.              Офелия чертыхнулась — отступила ещё, уткнулась спиной в стену. И вдруг швырнула весь поднос на пол, убегая: разбились бокалы и чайник, на пол вылился кипяток. Я дёрнулась было вперёд, но Малек выставил руку.              — Если ты поступила по-умному и взяла с собой оружие, Одри, то доставай сейчас. Оно придётся к месту.              Я была так ошеломлена, что сразу послушалась — вытащила из сумки пистолет, прижала к плечу. В глубине квартиры раздался крик.              — Я… тебя… убью, — отчетливо пробормотала я, медленно ступая к проёму, собираясь с духом. — Какого чёрта, Малек?! Ты вытащил меня из дома для того, чтобы обвинить кого-то в преступлении?!              — Я ведь сказал, что мы будем искать убийцу, — припомнил он, прижимаясь к стене. Что-то звенело и билось в комнатах, Офелия крушила дом. — И сказал, что должен тебе, Одри. Мне как раз недавно пришёл в голову один занимательный вывод… и я решил поделиться им с тобой.              — Почему со мной? — нахмурилась я. В теле копилось напряжение и адреналин. — Вообще-то я в отстранении. Ты мог сказать полиции.              — Я не доверяю им, — хмуро ответил Малек. — Да и они тебе, судя по всему, тоже. Ты знаешь, почему я увёз тебя из дома, ничего не объяснив? Мне кажется, что у тебя в квартире поставили микрофоны прослушки.              — Что?! — я изумлённо отпрянула, развернулась. — С чего ты взял?!              — Догадался, — хмыкнул он. — Я звонил несколько раз твоему начальству, но мне не давали твой адрес. Ты ведь под защитой, верно? Никаких гостей, никаких сомнительных личностей. Особенно таких, как я. Но как-то я попал к тебе, верно? И меня никто не остановил?              — Что… — я замолкла, тряхнула головой. — Как ты узнал, где я живу?              — Очень просто. В какой-то момент ваш доблестный федеральный агент сам сообщил мне об этом, — добавил сказал Малек, выглядывая из-за угла. — Дал понять, что ты в порядке, и я могу приехать ровно к пяти. Конечно, это поблажка за мои заслуги, за помощь следствию… Что странно, учитывая, что я у них не на хорошем счету. Какая щедрость, верно?              Я смотрела на него, не веря. Бред! Сомнус не доверяет Малеку, он не стал бы говорить ему мой адрес только бы… для чего? Зачем?..              — Это абсурд, — я качнула головой. — Они не могли сделать этого, не предупредив меня. Тем более тебе. Я под охраной. Да и вообще сегодня не должна была появляться дома, просто… — я сглотнула, помедлила. — Я… уехала со своим коллегой. Мне чинили кондиционер…        А потом мне вспомнились торопливость Давида, его мрачный вид, странные слова о том, что мне нужно вернуться домой к пяти. В ушах стало шумно. Нет-нет…              — Как ты думаешь, тебе по-настоящему чинили кондиционер? — продолжал Малек, пока я молчала. — Или те парни расставляли в твоей квартире прослушку, пока другой держал тебя вдалеке? Вот и я задался вопросом: интересно, почему после стольких отказов мне посоветовали приехать именно в этот день? Может, потому что они очень хотели послушать, о чём мы с тобой говорим?..              Я вздрогнула, когда вновь из квартиры раздался крик: животный, выворачивавший душу. Решив пока не думать о том, что он мне сказал, я оттолкнула Малека и прошла в коридор. Сначала работа. Остальное — потом.       Выставила перед собой пистолет: прицел, взгляд с прищуром. Миновала пустые комнаты и дошла до последней, где Офелия, сидя на полу, была окружена беспорядком, как полем битвы. Разбитые стеллажи и полки, валявшиеся сувениры и рамки, части экспонатов. Она выглядела ужасно — с израненными руками, всклокоченными волосами, с глазами, полными слёз. Я медленно навела на неё пистолет.              — Поднимите руки, — холодно сказала я. Офелия испугалась: схватила лежащий рядом осколок стекла, сжала. Я взвела курок, решив, что стану стрелять в запястье, если она дёрнется. Достаточно с меня самоубийств.              — Я… не виновата, — всхлипывая, дрожа губами, шептала та. — Это всё проклятая девчонка. Я не знала, что она покончит с собой там. Всё должно было случиться иначе! — рявкнула Офелия, качая головой. — А потом… почему она решила признаться?! Почему?! — запричитала она, наверняка имея в виду Блумберг. — Дура, дура… Она всегда любила эту проклятую девчонку! Поэтому! Сказала, что мы зашли слишком далеко…              Я напряглась, когда из-за моего плеча медленно вышел Малек.              — Где он, Офелия? — спросил он. — Отдай то, что тебе не принадлежит.       Офелия испуганно глянула на него. Осмотревшись, помелькав глазами по комнате, кивнула куда-то в сторону, и Малек, переведя туда взгляд, улыбнулся. Неторопливо присел на корточки, нашёл неподалёку обрывок какой-то ткани, потянулся рукой, и поднял с пола… кинжал. С изогнутым лезвием, резной ручкой.        Тот самый, который выкрали со склада полиции.              — Орудие преступления, — сказал он, демонстрируя мне его. — И неопровержимая улика. Верно, Офелия? Ты довольно много заплатила тому парню, да? Наверняка он с семьёй сейчас где-то на Багамах.              — Вы признаётесь в том, что поспособствовали убийству собственной дочери и замешаны в убийстве госпожи Блумберг? — отчётливо спросила у Офелии. — Вы имеете право хранить молчание или…              — НЕТ! ЭТО НЕ Я! — вдруг взревела та, вскакивая с места. Весь её шёлковый халат был изрезан, выпачкан кровью. — Ничего бы не произошло, если бы не он! — Офелия гневно указала на Малека. — Он, он! Это из-за него она сделала это так! Потому что он ей отказал!              — Хочешь меня обвинить в чём-то? — оборвал её он. — Подумай ещё, Офелия.              Она замолкла, мечась, глядя то на меня, то на него. А потом посмотрела на тот самый осколок, что лежал в ладони, и…              Всё произошло за миг. Секунда, утерянная в вечности. Я увидела, как она тянет остриё к горлу, готовлюсь жать на курок, но вот: быстрый, стремительный порыв, и Малек, подскочил к ней, резко загибая локоть вокруг её шеи. Офелия очень старалась — била и била стеклом по его руке, взрезая голубую рубашку и окропляя её кровью, и тогда он натянул её, почти поднимая с пола, заставляя хрипеть…               Багровое, лишённое воздуха лицо. Звон стекла по полу — она выпустила осколок.              — Малек! — воскликнула я, решив, что он хочет её убить, да и сама готова была стрелять по нему — если это произойдёт.              Но вот — тишина. Офелия обмякла, Малек отпустил её, и она прильнула павшей лентой к его ногам. И только тогда я поняла, что произошло. Асфиксия. Мы оба тяжело дышали. В моей влажной ладони пистолет, его рука — в крови, и кровь эта, алая, капает прямо с его пальцев на пол.       И только тогда мой проклятый телефон начинает звонить.