Завет XIII: Любите врагов ваших

      Если честно, я никогда не думала, что буду сидеть в совещательной комнате главного полицейского отделения именно по такому поводу, но жизнь порой столь безумная, что не знаешь, где окажешься в следующий миг.              На меня смотрят трое. Прямо как тогда, в ресторане. Микаэль, Сомнус, Фурий. На лицах всех — странное, натянутое выражение, будто никто из них не знает, с чего начать, но сказать нужно многое. Я гляжу на время: с того момента, как мы вызвали полицию в квартиру Офелии, прошло около двух часов. Сам Малек, кажется, в больнице. Ему зашьют порезы, потом проведут короткий допрос на месте — слабо раненых обычно зовут в отдел только на следующий день. Меня же, как вовлечённого сотрудника полиции и, что важно, не слишком пострадавшего, привезли сразу сюда. Только до сих пор не задали ни одного нормального вопроса.              Я видела себя в зеркало: смотрюсь не очень. Всклокоченные волосы, одежда не в порядке. Пистолет у меня отобрали. Видимо, насовсем. Сомнус переглянулся с Фурием и, кладя на стол локти, вкрадчиво и неторопливо спросил:              — Ты же понимаешь, во что ввязалась, Одри?              Я подняла на него глаза. Холодно, спокойно.              — И во что же?              — Ты нарушила своё пребывание в квартире, поехав с Синнером, — продолжил Микаэль. Я видела в его лице и недоумение, и опаску. — Зачем?              Я хмыкнула. Как — зачем? Вы же хотели этого. Хотели, чтобы я осталась с ним наедине, выдала все грязные тайны: и свои, и его. Только просчитались. Кто-кто, а Малек Синнер не так прост, чтобы попадаться на ваши уловки.              — Я посчитала, что это хорошая возможность наладить контакт и вернуться в строй, — откинувшись в кресле, небрежно сказала я. Зная, что в моей квартире стояла прослушка и что они наверняка слышали наш с Малеком разговор, не стала скрываться: — Он уволил меня, как секретаршу, а я не сообщила вам, потому что надеялась вернуться. Поэтому тогда и пошла к нему в кабинет, когда Адам украл меня, а сегодня… — я пожала плечами, — раз Малек сам ко мне заглянул, подумала, что это отличный шанс. Разве не ради этого затевалась вся операция? Ради работы с ним? Забраться к нему под кожу. Узнать его мысли и то, что он может достать для нас. Я этим и занималась. Цель оправдывает средства.              — Ты соврала своему начальству, — грубо бросил Фурий, — ты ненадёжна.              Я усмехнулась. А вы?              — Ты могла ввязаться в неприятности, — мягче добавил Микаэль, — куда большие, чем эти. Что сказал тебе Синнер в машине, когда вы ехали? Почему повёз туда?              — Заявил, что мы будем «ловить злодеев», — иронично сказала я, заметив недоверие на их лицах. А ведь чистая правда! — Я ничего не знала до последнего момента, пока мы не пришли в ту квартиру, и то вспомнила Офелию чисто из-за сходства с её дочерью. Малек объяснил мне всё там, уже внутри, а дальше всё пошло так, как я рассказывала Микаэлю. Если не верите, можете спросить у тех двоих. Думаю, в подробностях вам не откажут.              Я была зла. И ещё не знала, как реагировать на то, о чём мне поведал Малек. Это оказалось… унизительным. То подозрение, которое ко мне проявляли. Будто я преступница. Будто не служила столько лет в полиции, не отдала всю себя: тело, разум, душу. Будто Микаэль… меня не знал. И от этого, пожалуй, становилось больней всего. Я смотрела на его строгое лицо, и сердце словно пронзал прут: предательство, обида, непонимание. Почему? Почему он?.. Почему так горько от этого, от того, кого из меня сделали? Я уже не знала, кто враг мне, а кто друг. Что я ещё не знаю? Сколько от меня скрывали?              Подавив слёзы, я отвернулась. В груди саднило, сжимало. Больно… больно.              — Я требую проверки на детекторе лжи, — сурово сказал Фурий. — Это ни в какие ворота.              — Ну что же ты, Фурий, — язвительно улыбнулся Сомнус, не отрывая от меня насмешливых змеиных глаз, — не думаю, что всё так плохо. Девочка была послушной, даже очень. Просчиталась — с кем не бывает? Зато приносила полезные безделушки… пусть и недостаточно полезные.              — Я приносила достаточно, — резко прошипела я, подавшись к столу. — Столько, сколько могла. Это вы виноваты в том, что меня уволили! Это вы делали из меня чёрт пойми что! Хотели, чтобы я легла под него! Всё что угодно, только бы расколоть этого ублюдка Филлипа Мора, потому что сами ни на что не способны! Лицемеры, — выплюнула я, вскакивая с места. — Пользуетесь Малеком, пытаетесь подстроиться под него, использовать в своих целях, хотя сами ненавидите, не допускаете к делу. Ничего не можете, а потом обвиняете меня! — я оглядела их, пылая гневом. — Ублюдки.              — Сядь, — сказал Микаэль, и меня словно обдало холодом. Кровь бросилась в лицо, в ушах зазвенело. — Сядь, Одри.              Я медленно села, не чувствуя тела. Все смотрели на меня, и каждый по-своему. И от взгляда каждого я по-своему чувствовала себя ничтожеством.              — Я попрошу вас уйти ненадолго, — спокойно сказал Микаэль, повернувшись к агентам. — Я поговорю с Одри сам.              Нехотя переглянувшись, те встали и вышли, а я осталась на другой стороне стола, ощущая себя и провинившейся подчинённой, и униженной малолеткой. Микаэль молчал. Тягостное, оглушающее молчание. И всё же я не нарушала его.              Наконец он вздохнул, разминая шею, и сказал:              — Значок.              Я вскинула взгляд. Что?!              — Ты… увольняешь меня? — выдавила я. Микаэль покачал головой.              — Нет. Временно отстраняю. До тех пор, пока всё не разрешится, — он протянул руку, поманил пальцами. — Сюда.              Ощущая, как краска заливает лицо, я неловко закопалась в сумке. Достав, бросила значок на стол. Микаэль пододвинул его к себе, убрал в ящик.              — Я не хочу, чтобы ты доставляла мне проблемы, Одри, — потирая переносицу, сказал он. Стыдно, стыдно. — Ты не должна так бездумно поступать. Не этому… я тебя учил.              — Думаешь, я могу исполнять всё, что ты мне скажешь, безукоризненно идеально? — горько хмыкнула я, не глядя ему в лицо. — Я хотела как лучше. Да, возможно… — я сглотнула, — опрометчиво, но… Пыталась делать то, что мне приказали. И даже если врала… делала это для того, чтобы угодить тебе.              — Мне не нужно угождать, — по лицу Микаэля словно прошла рябь, — мне нужно, чтобы ты поступала по правилам.              — Каким правилам?! — я вздёрнула голову. — Разве правила давали вам право делать из меня заключённую своей же квартиры? Кажется, законы Америки не позволяют этого, если, конечно же, я не сижу в тюрьме. А я не сидела!              — Ты могла стать жертвой культа, — отчётливо сказал он, — тебя чуть не убил Адам Вилено. Ты была в опасности и остаёшься в ней. Разве ты не понимаешь?              Нет, я не понимала. И только теперь задавалась вопросом: насколько это вообще было выгодно? То, что меня почему-то оставили в живых? Может, из меня попытались сделать приманку, и потому поставили прослушку в квартире? Потому позволили уехать — чтобы проследить, куда меня отвезёт Малек? И потому никто нас не остановил? Меня вдруг осенило: так вот, от кого он гнал на своём Порше. Вот почему мне не звонили, хотя должны были — потому что преследовали нас, но мы смогли оторваться.       Губы пересекла усмешка: я ощущала мрачное удовольствие, но и горечь от своего осознания. От того, что обо всём этом наверняка знал Микаэль. А ведь думала раньше, что понимаю его, что мы похожи. Что он такой же, как и я…        Оказалось, что нет.       Я поджала губы, медленно встала. Микаэль вздохнул.              — Ты не можешь просто так уйти, Одри.              — Могу, — сказала я, — или задержи меня. Нацепи наручники, посади в камеру вместе с Офелией, сделай преступницей. Так уж и быть, я посижу.              Молчание. Тяжёлое, невыносимое. Я ощущала на себе груз его голубых глаз, за которыми, как за льдами Арктики, не было ничего. Холод… Да, вот что я ощущала от него на самом деле. Только почему-то всегда принимала за что-то иное.       Я развернулась, выходя из зала, и Микаэль меня не остановил. Но всё же добавила напоследок:       — И сними с меня слежку.       — Одри… — запротестовал он, но я перебила:       — Мне не нужно, чтобы с меня спрашивали за каждый поход в магазин. Я свободный человек, имею право отказаться. Могу подписать, где нужно. Вся ответственность будет на мне.       — Ты не можешь так легко относиться в этому, — резко ответил Микаэль, вставая с места. — Ты всё ещё работаешь здесь, под моей опекой.       — Не волнуйся, — усмехнулась я, уже закрывая за собой дверь. — Я её с тебя снимаю. Свой долг ты отработал сполна.       И вышла, ускоряя шаг — так, словно уговаривала себя не остановиться. Быстро пересекла коридор, ступила к лестницам, где были лифты, постояла, переводя дыхание, жмурясь. Пощупала себя изнутри, откуда-то со стороны души. Слёз пока не было. Уже хорошо…              — Какие люди!              Я обернулась. У приоткрытого окошка, в промежутке между этажами, где можно покурить, стояла Фелония с зажатой в руке сигаретой и махала мне.              — Привет, — я не слишком была готова к разговорам, но все равно спустилась, цокая каблуками, натянуто улыбаясь. — Как ты?              — Нормально, — та поднесла тонкие пальцы ко рту. Затянувшись, прищурилась. — А вот ты, вижу, скверно. Разве тебе не полагаются овации за раскрытие дела об убийстве Миртл? Что с лицом?              — Ага, конечно, — фыркнула я, забирая за ухо волосы, — если бы. Мне устроили нагоняй за то, что я уехала, не предупредив. Да ещё и от дела отстранили.              — Серьёзно? — Фелония вскинула брови. Покачав головой, затушила сигарету. — Ублюдки. Хотя это и правда странно. Я вообще удивлена, что Синнер впрягся в это дело. Как думаешь, почему?              — Без понятия. С ним никогда не знаешь наверняка, — иронично сказала я. — Не удивлюсь, если он сделал это не ради правосудия, а чтобы наконец-то наказать тех, кто испортил его кабинет.              Мы посмеялись.              — Кстати, я тебя жду, — Фелония выпрямилась и кивнула за собой. — Есть парочка новостей.              — Каких? — я моргнула, когда она направилась по лестнице вниз, не дожидаясь меня. — Если это о расследовании, то тебе нельзя! Меня уже отстранили, забрали значок.              — А мы никому не скажем, — хитро прищурилась она, открывая дверь на этаж. — Только сильно каблуками не стучи — все работают в тишине.              Я нерешительно спустилась за ней, и Фелония повела меня по узкому коридору аналитического отдела, по сторонам от которого множились, словно соты в улье, кабинки с горящими мониторами и склонёнными над ними головами сотрудников. Её же кабинет окутывала полутьма — свет отбрасывала лишь светодиодная лента, обклеивающая стол, да горящая клавиатура. В остальном: удобное кресло с подушкой для поясницы, на стенах плакаты, на углу стола — журчащий декоративный фонтанчик, который, судя по всему, должен успокаивать…              — А тут у тебя по-домашнему, — усмехнулась я, осматриваясь. — Прямо как в комнате девочки-подростка. И как тебе разрешают?              — Просто я очень хороша. — Фелония рухнула на стул, размяв пальцы, и шустро заработала ими по клавиатуре: я только теперь заметила, что ногти у неё короткие и накрашены чёрным лаком. — Распечатать или переслать не могу, но покажу. Уже видела? — она повернула ко мне загоревшийся экран. — То, что изобразил твой мёртвый приятель перед тем, как перерезать себе горло.              Адам. Я похолодела, но всё-таки склонилась и увидела фотографию, сделанную, видимо, на месте преступления. Пентаграмма. Только не нарисованная кровью, а выложенная ножами — теми самыми, что он постоянно двигал и перекладывал на столе, пока говорил со мной.              — Кровавая жертва, — прошептала я. — Не я, так он. Почему?              — Хороший вопрос, — Фелония пожала плечами, ещё быстрее заработала пальчиками. — Я тут порылась насчёт него и его семейки. Информация занятная. Все Вилено родом из Италии, потомственные кулинары, отец Адама тоже унаследовал ресторан, но потом почему-то закрыл. В девяностых открыл свой, но неудачно: через год встрял в какой-то шумный скандал с «негуманным отношением к животным». Из бизнеса его попёрли, да ещё и опозорили на весь город. Народ возмущался, и семейству пришлось бежать в Америку. Денег они много потратили на адвокатов и судебные издержки, на выплату штрафов… Растеряли почти всё своё состояние. Потом залегли на дно — лет на пятнадцать. А дальше… вуаля!              Фелония открыла какую-то вкладку, и я увидела на ней оцифрованную статью из двухтысячных: здание того самого ресторана, где меня держал Адам, а рядом крупный заголовок: «GASTRIMARGIA» — ФЕЕРИЯ ВКУСА ОТ ЗНАМЕНИТОГО ИТАЛЬЯНСКОГО ПОВАРА!».              — Они открылись здесь, — подытожила я.              — Не просто открылись, — добавила она. — Отец Адама купил этот ресторан. Всё здание. В центре Лос-Анджелеса. Можешь себе представить?              — С трудом… — пробормотала я. Это казалось безумием: после потери капитала, после провала бизнеса, после исчезновения — и так просто купить целый ресторан? На это нужны деньги. Очень много денег. — Может, накопления? Биржа? Наследство?              — Я уже пыталась искать. Вилено были на мели, когда приехали в Америку. Не считая одного… — она клацнула мышкой, экран сменился, показывая какую-то выписку. — Глянь цифру.              Я глянула. И чуть не поперхнулась.              — От кого?..              — Анонимно, — Фелония пожала плечами. — Перевели в дар. Всё сделано идеально, не прикопаешься. Это, кстати, уже с налогами. Можешь себе представить? У кого столько деньжищ?              — Не знаю, — склонившись над столом, я поражённо упёрлась ладонью в лоб. Потерла его, жмурясь. Пытаясь думать: вспоминать слова Адама, его рассказ о прошлом его отца… Господин, их господин. Речь шла о Звере. О шансе, который им тот дал… Я вздохнула. — У меня давно есть одна теория, Фел, но мне даже говорить о ней страшно.              — Ну-ка, — та с готовностью откинулась на спинку кресла, — посвяти.              Я выпрямилась, аккуратно присела на край стола. И начала:              — Я уже давно думаю… а вдруг те жертвы, которых мы находили в собственных домах, те семьи, убитые так жестоко, но не оставившие ни одного следа, никем не услышанные… вдруг они… — говорить стало сложно, — не совсем жертвы?              — В смысле? — Фелония выгнула бровь.              — Я имею в виду… — встав, я принялась ходить по небольшому кабинету. — Там ведь и правда не было улик. Вообще никаких. Так не бывает. Даже если преступник аккуратен, он непременно где-нибудь наследит, если не в первый раз, так во второй, третий… — я замедлилась, кусая губы. — А здесь — ничего. Убийство было совершено очень жестоким способом, что указывало на сильные эмоции того, кто убивал, но при этом технически всё идеально: словно рутинная работа, выполняемая из раза в раз. Ритуал, — я замедлилась, продолжила неуверенно: — А вдруг люди, чьи убийства мы расследовали, на самом деле знали тех, кто их убил? И не просто знали, а ждали своей смерти. Готовились к ней, — я говорила, и от осознания становилось всё страшней. — Вдруг они знали, что являлись частью ритуала? Поэтому не сопротивлялись, не оставляли следов. Не пытались сбежать, не кричали. Договаривались с теми, кто стал бы их палачом, и добровольно шли на смерть. Потому что однажды уже продали душу дьяволу.              Я закончила это почти шёпотом. То, что я сказала, звучало кошмарно, но Фелония смотрела на меня вполне трезво.              — Ты говорила начальству?              — Нет, — я покачала головой, потом хмыкнула. — Сейчас, пожалуй, и не стоит, но ты запомни. И просмотри, наверное, то, что может объединять жертв. Но не так, как мы делали это раньше. Поиск должен быть относительно всякого рода успеха: выигрыш в лотерею, благотворительность, приём на хорошую работу, неожиданное выздоровление детей после тяжёлой болезни… То, что можно назвать исполнением желаний, — внимательно глядя в экран компьютера, сказала я. — Адам сказал, что их хозяин осуществляет мечты. Даёт шанс. Наверняка те, кто пожертвовал собой во имя этого человека, тоже взамен получили что-то. Нужно найти, что. И тогда, скорее всего, моя теория подтвердится.              — Хорошо. — Фелония сосредоточенно кивнула. — А дальше куда? На стол к начальству?              — Ага, — криво улыбнулась я. — Можешь не говорить, что я навела тебя на эту мысль, ничего страшного. Забери все лавры себе. А то, пожалуй, меня ещё в чём-нибудь заподозрят. Всё равно я отстранена.              Я выпрямилась. Фелония смотрела на меня со скептичной насмешкой.              — Странный ты человек, Одри.              — Главное, что постоянный, — я улыбнулась, поправила сумку и пошла на выход из кабинета. — У тебя будут проблемы, если меня заметят. Спасибо, что сообщила и… приятной работы. Надеюсь, когда мы увидимся в следующий раз, я не буду лежать у Рафаила на разделочном столе.              Фелония хохотнула, когда я уже закрыла за собой дверь и встала в полутьме узкого коридора, мрачнея. Неутешительные выводы подкреплены словами — и я почти уверена в том, что права. Иного объяснения не находила — ни идеальности преступления, ни отсутствию улик… Нельзя делать всё безукоризненно из раза в раз, особенно когда дело касается убийств: люди, не желающие погибнуть, обычно сопротивляются, зовут на помощь, могут наследить, подать знак. Сорвут план иначе — уедут в гости, позовут друзей, достанут оружие. А здесь…              Чувствуя дурноту, я сжала сумку и ступила на выход с этажа. Надеясь не столкнуться по пути с кем-нибудь из агентов, коллег или знакомых, я зашла в лифт и опустила голову. Отстранена с позором. Человек, который участвовал в операции под прикрытием, не только провалил его — хотя об этом пока не знали — но и попал под подозрение следствия. Смешно! Я так боялась этого, остерегалась, оплетала себя паутиной лжи — и всё равно оказалась в итоговой точке. Пусть и по совсем иным причинам.              Лифт звякнул, остановился. Переведя дыхание, я уверенно вышла в вестибюль. Осталось немного. Добраться до дверей, вызвать такси…              — Одри!              Я встала на половине пути, зажмурилась. Чёрт, чёрт, чёрт! Да пошли вы все к дьяволу!       Но нет, это был не дьявол, не чёрт и даже не кто-нибудь из проклятых агентов. Не знаю, кого из них я хотела бы встретить охотнее, но только не этого человека. Потому что, стоя у пропускной зоны, болтая с работницей за стойкой, на меня смотрел Давид. Да оставьте вы все меня в покое!              Проигнорировав его, я буквально вылетела на улицу. Благо, стоял вечер: пока я просидела на допросе, уже стемнело, жара спала. Проклятье, как не хватает сейчас любимой Хонды! В последнее время меня возили только на служебных автомобилях, а так бы я могла просто сесть и уехать, ни на кого не оглядываясь, ни от кого не сбегая. Чёрт, чёрт!              — Эй, Одри, — посмеиваясь, выскочил за мной Давид. — Ты куда так спешишь? Опаздываешь?              Стараясь делать вид, что не замечаю его, я стала копаться в сумке.              — Ну и наворотили вы дел вместе с Синнером, — не отставал он. — На весь отдел прогудели! Кассиэль недавно приехал из больницы, где допрашивал этого твоего мозгоправа. Тот, конечно, увиливал, как мог. Сказал, мол, давно метил в сторону мамаши Миртл, но не мог ничем доказать её вины, а портить репутацию необоснованными обвинениями не хотел. Вот и поехал сам — прихватив с собой, как сам выразился, секретаршу в качестве свидетеля. Ублюдок, — фыркнул Давид. — Везде играет по своим правилам. И как его только…              Я кинула на него такой взгляд, что он замолк.              — Эй, ты чего? — оторопел, а потом вспомнил, улыбаясь: — А-а, точно. Наверняка эти трое наверху сильно тебя прижали, да? Да не волнуйся, крошка. Поругаются и простят. Ты же у нас…              — Кто? — перебила я, шагнув к нему. — Кто, Давид? Ценный сотрудник? Талантливый полицейский? Я уже слышала эти басни, можешь не повторять, — я вновь отвернулась, пытаясь найти чёртов телефон. — Я просто хочу домой.              — Так давай я отвезу, — удивлённо ответил Давид. — Зачем самой ехать? Ты ещё в зоне риска, если не забыла, а мы с тобой всё-таки друзья.              Это слово полыхнуло во мне, обожгло изнутри. Прикрыв веки, я постояла так — приводя мысли в порядок, выравнивая дыхание — а потом ответила:              — Нет. «Друзья» так не поступают, Давид. — И хотя не планировала обсуждать это, всё-таки не сдержалась. Хмыкнула, заметив его недоумение. — О, только не делай вид, что не понимаешь. Забота, серьёзно? Беспокойство? Я уже во всё это не верю. Можешь не стараться.              Я всё-таки выудила из сумки сотовый и принялась вызывать такси. Давид какое-то время стоял, настороженно глядя на меня.              — Могу я узнать, чем заслужил немилость?       — Спроси у своего начальства, — едко ответила я. — Думаю, они тебе объяснят.       Его голос стал сухим и мрачным:       — Ты… знаешь.              — О да! Знаю. Только одного не понимаю, Давид, — я порывисто обернулась к нему, — когда это всё началось? Едва я вернулась в отдел? Или раньше, когда ещё не могла заподозрить? Я ведь правда считала тебя… другом, — сморщилась я, — но не думала, что дружба предполагает такое.              Давид словно взорвался:              — Ты правда считаешь, что я сделал это, чтобы подставить тебя?! — шагнув ко мне, он шумно вздохнул, зачесал от лица волосы. Добавил почти с мучением: — У меня не было выбора, Одри. Они подозревали тебя, задавали вопросы. Ты ведь знаешь, что нихрена не была осторожна? Когда они начали копать, прослеживать твой путь и находить несостыковки, я не мог промолчать! Зачем ты вообще им лгала? — недоумевал Давид. — Про увольнение, про того убийцу из Сан-Фернандо?!              — Так ты… рассказал им?! — резко обернулась я. — Ты сдал меня!              — Я не мог иначе, — он выглядел и сконфуженным, и растерянным одновременно. — Да ты бы видела, что они там несли! Особенно этот Фурий! Вцепился в тебя, как бешеный! Ты можешь представить?! — Давид пытался поймать мой взгляд, пока я смотрела в сторону, пытаясь спрятать шок. — Прости, Одри… Мне пришлось хоть как-то объяснять им, что произошло.              — Значит… все эти дни они знали о том… что я соврала им, — шептала я, пока тело захлёстывали отвращение и острый стыд. Микаэль… тоже знал. Но не попытался разобраться, выяснить лично со мной. Промолчал. Вот и долгожданный ответ на вопрос, кто мы друг другу: близкие люди… или всего лишь начальник с подчинённым.              От этой мысли мне стало больно.              — Да послушай! — Давид схватил меня за плечи, чуть не встряхнув. — Послушай, Одри! Всё куда сложнее, чем ты думаешь. И всё это… это… — он замолк, мотнул головой, — нет, я не могу объяснить. Пока — нет. Однажды ты всё узнаешь, но сейчас я умоляю тебя: не делай глупостей. Не рискуй попусту, как сегодня. Это всё ради общего блага.              — Да, я так и поняла, — пробормотала я, сбросив с себя его руки. Заметив, как с дороги завернула машина такси, шагнула к тротуару, не чувствуя ног. — Поняла, что от меня постоянно скрывают что-то, что я должна знать, но при этом требуют того, чего я дать не могу. И всё это из большой заботы обо мне, конечно же, — сморщилась я. — И как я могла быть такой дурой?              — Одри…              Машина притормозила, я подалась к ней, но Давид взял меня за локоть.              — Просто скажи мне, куда ты едешь, — искренне попросил он. — Тебе нельзя просто так уходить.              — А иначе что? — огрызнулась я, вырываясь, дёргая на себя ручку двери. — Арестуешь меня? И, знаешь, ты прав: скрывать уже нечего. Можешь сказать своему начальству, что я всё знаю. И про слежку, и про прослушку, и про всю эту авантюру с Синнером, где я была приманкой… А если тебя так волнует, куда я еду, то можешь просто поставить слежку и поехать следом. Тебе не впервой, верно?              — Одри…              Я села внутрь автомобиля, с шумом захлопнула дверь. Водитель неодобрительно глянул в зеркало.              — Куда?              — Не знаю. — Мы тронулись, и одинокая фигура Давида, замершая на тротуаре, осталась позади. — Пока просто вперёд.               Я потерла виски, пытаясь прогнать головную боль, пока в окне мелькала панорама Лос-Анджелеса: огни, не гаснущие даже глубокой ночью, фары автомобилей и чёрные, словно вырезанные из картона, фигуры пальм, колышущиеся на фоне тёмно-сизого неба. Я привалилась к стеклу, пытаясь понять, куда теперь податься. Дома прослушка, и я не могла представить, как захожу в свою квартиру, полную чужих ушей… Может, в какой-нибудь бар? До утра. Или в отель? Хорошо, что у соседки остались ключи от квартиры: зайдёт покормить Мисси, если я попрошу. Я написала ей сообщение, а потом вздохнула и принялась дальше наблюдать за дорогой: снова огни, снова пальмы, снова блики автомобилей…              Мысль пришла ко мне так быстро и легко, что я испугалась этого. Обгоняя благоразумие, обгоняя страх, взяла в руки телефон и набрала номер, который помнила наизусть.        Два гудка — с десяток ударов сердца.              — Да?              Низкий, приятный голос. А на фоне — шум дороги.              — Это я… Одри, — с заминкой сказала я. — Мой новый номер. Я не помешала?              — О нет, — рассмеялся Малек. — Я только еду домой. Меня держали в больнице до тех пор, пока ваш чудесный детектив не добился от меня описания каждого моего вздоха за прошедший день. А ты как? Уже закончила в отделе?              — Да. Еду в такси и не знаю, куда податься, — тоскливо сказала я, глядя в окно. Запнулась — чувствуя, как потеют от страха ладони. И всё же решилась: — А ты… не слишком занят?              И поняла, что он усмехнулся — потому что знала его повадки наизусть.              — А что, у тебя есть идеи?              — Всего одна, — игриво улыбнулась я. — Думаю заглянуть к тебе в гости.

***

             Квартира Малека осталась такой же, какой я её запомнила: полупустой, свободной и очень чистой. И теперь я снова застыла в его прихожей, но уже без прежнего напряжения: скорее… страх. Страх, что что-то снова пойдёт не так. В прошлый раз я сбежала отсюда, сгорая от стыда, а теперь? Что мне делать теперь?       И вообще — кто мы друг другу?              — Точно не хочешь выпить? — услышала я из глубин квартиры его насмешливый голос. Малек снова оставил меня в коридоре — запомнил, что лучше не смущать. — Вдруг сегодня ты в настроении?              — Нет, спасибо. — Я прошла дальше, перебирая ручку сумки. Оглядываясь, решила полюбопытствовать: — А ты часто приводишь сюда гостей?              — М? — Малек стоял у барной стойки, наливая себе алкоголь. Он вернулся незадолго до моего приезда и успел переодеть рубашку — чтобы не смущать меня видом заляпавшей её крови, само собой. — С чего вопрос?              — Просто я подумала, что ты редко кого-то к себе зовёшь, — присаживаясь на стоящий у стойки барный стул, сказала я. — Не похоже на место, куда можно привести друзей: в шкафах наверняка мало стаканов и чашек, да и тарелок, могу поклясться, всего несколько штук. Присесть негде. Только на диван, который ты красноречиво не спешишь прибрать, — я иронично глянула себе за плечо, — или там, где сижу я.              Малек улыбнулся, покачивая в стакане бренди. Облокотился о стойку, с интересом прищурившись.              — Значит, теперь ты изучаешь меня, Одри?              — Нет! — вспыхнула я. Потом помедлила. И призналась, испустив смешок: — Хотя… мне и правда хочется узнать тебя. Таким, какой ты есть.              Малек впитывал моё смущение, как пропитывают ликёром бисквит. Потом усмехнулся, осмотрев квартиру.              — Я и правда почти не зову сюда гостей, — пробормотал он. — Несмотря на внешнее впечатление, дома я человек… нелюдимый. — Малек отвернулся к кофе-машине, подал мне чашку с дымящимся капучино. — И стремлюсь скорее оберегать личное пространство, чем открывать его.              — Получается, я уже второй раз вероломно сюда вторглась? — пошутила я, но он не ответил. Пытаясь скрыть неловкость, кивнула на его забинтованную руку. — Больно?              Малек глянул на раны, словно только что вспомнив о них, покрутил перед собой локоть.              — Нормально. Немного саднит, но ничего страшного.              — Не стоило тебе так опрометчиво поступать с Офелией, — нахмурилась я. — Она могла ранить тебя куда сильнее. У меня было оружие, я бы успела среагировать.              — Зачем? — Малек вскинул брови. — Чтобы ненароком её убить, если что-то пойдёт не так? Тебе не нужны лишние проблемы, Одри, а я лицо гражданское, с меня спрос меньше. Особенно в такой… непростой ситуации.              — А как ты вообще понял, что она так поступит? — недоуменно спросила я. — Я бы и не подумала, что она решится. Офелия выглядит такой… трусливой. Отчаянно хватающейся за жизнь.              — Отчаянно — правильное слово, — Малек указал на меня стаканом. — Видишь ли, Одри, страх порой толкает людей на необдуманные поступки — не только на побег и атаку, но и на попытку притвориться мёртвым. Как с некоторыми животными — они падают на землю, надеясь, что хищник пройдёт мимо, ведь ни один зверь не будет есть то, что, возможно, уже гниёт. Но Офелии это не помогло: её загнали в угол, придавили фактами, которых она не смогла перенести, раскрыли её грязный секрет. А это было для неё страшнее всего.              — Но кончать с собой… — я покачала головой, — это слишком.              — Напомню: ты говоришь о женщине, которую назвали в честь героини из шекспировской пьесы, — он хмыкнул, а потом подался ко мне, понижая голос. — Я кое-что знаю о её семье. Денежные магнаты, потомственные богачи, которые во главе угла всегда ставили собственную чопорность и умение держать лицо. Офелия была воспитана в жёстких рамках, поэтому и вышла замуж за Орбана — человека, которого не любила, но который был выгоден её семье. Насколько я знаю, с Блумберг она познакомилась ещё по молодости, когда та служила в её доме горничной. А потом стала личной служанкой — сама представляешь, по каким причинам.              — Серьёзно? — я моргнула от удивления. — От служанки до делового партнёра? Неплохо.              — Связи, — Малек улыбнулся, и его глаза блеснули довольством. — Их отношения длились годами, пока Офелия, в конце концов, не приняла свой «порок». Ей ничего не оставалось, как постараться держать Блумберг подле себя как можно дольше. В ход шло всё: уговоры, путешествия, подарки… Она любила её, это правда, — добавил он, — но не умела иначе, кроме как покупая любовь.              — И откуда же ты всё это узнал? — иронично спросила я. — По своим таинственным каналам связи?              — Обижаешь, — притворно нахмурился Малек. — Блумберг почти исповедовалась мне в тот день в машине. Много рассказала… Не всё, конечно, но достаточно для осознания её вины. Она любила Миртл как собственную дочь, тяжело переживая то, что её заставили сделать с ней, и решила выговориться хоть кому-то. Но точно не Офелии — сама знаешь, почему, — он слегка помрачнел, глядя на дно своего стакана, но вскоре продолжил: — Когда твой начальник допрашивал меня, я не посмел рассказать ему о её прошлом с Офелией. Делу это не помогло бы, да и я, хоть и беспринципный человек, Одри, но стараюсь хранить тайну пациентов. Да, Блумберг моей пациенткой не была… — Малек качнул головой, — но я ощущал ответственность за ту ношу, которую вместе с ней понёс. А после она призналась вам — и это перестало иметь значение. Я отдал всё в руки полиции. Но они, как и всегда, сумели всё проморгать…              Глаза его потемнели, челюсть сжалась. Я вдруг догадалась, что ему жаль Блумберг. Что он, возможно, хотел для неё справедливого наказания, а не такой бесславной смерти, но…              — Офелия не могла позволить общественности узнать о том, что её дочь покончила с собой прямо в кабинете психотерапевта, — небрежно продолжил Малек. — Можешь себе представить? Заголовки в газетах, обсуждения, слухи… В таких случаях всегда винят ближних, но особенно матерей. А этого Офелия боялась сильнее всего.              — И потому предпочла сделать так, чтобы Блумберг тайком пробралась в кабинет, пока нас не было, и сделала вид, что Миртл убил культ? — я задумалась. — В принципе… похоже на правду. Только меня мучает вопрос: зачем Миртл вообще сделала это? Там, в квартире Офелии, ты сказал, что она довела дочь до самоубийства. Хотела… чтобы та умерла.              Малек продолжал смотреть на дно бокала, и какое-то время мне казалось, что он мне не ответит. Но послышался вздох:              — Миртл… само собой, по-настоящему погибать не хотела. Она была молодой, красивой, жизнерадостной девушкой. Я давно её знал, — улыбнулся Малек, — не так близко, конечно, но мы познакомились на одном званом вечере, когда ей было ещё шестнадцать. Настоящий ребёнок… Послушная, робкая девочка, живущая под гнётом своих родителей, — он сделал глоток, сморщился. Плеснул себе ещё. — Я уже тогда понял, что они её погубят. В доме царила тихая война: Орбан и Офелия ненавидели друг друга, и все несбывшиеся ожидания относительно их союза, естественно, клали на свою дочь. Миртл была воспитана их пороками: их жестокостью, их эгоизмом, их нечуткостью по отношению к ней. Как итог, её ориентиры сбились — то, что мы считаем кошмаром, она стала считать любовью. Привыкла жертвовать, угождать. Разве тебе такое не знакомо, Одри? Делать всё, чтобы тебя видели?              Я замерла. Никогда не привыкну, как Малек говорит об этом: просто, непринуждённо… и без возможности оставить без ответа.              — Да… — хмуро сказала я. — Хотя и попыталась из этого выбраться. Конечно, мне помогли мои новые родители, но…              — Но у Миртл такой возможности не было, — с невесёлой улыбкой добавил он. — Это круговорот, Одри… Цикл, где дети наследуют грехи своих отцов, как фамильные драгоценности, а потом передают их другим. Вечный, вечный круговорот…              Мы замолкли, глядя каждый по своим сторонам. Я взяла свою чашку с кофе, вдруг приподняла её и сказала:              — Тогда за то, чтобы все циклы, хорошие или плохие, имели свойство кончаться. И чтобы у нас хватало смелости их изменить.              — Отлично сказано, — одобрил Малек, приподнял свой стакан, и послышался тихий звон, — и за то, чтобы все дети, воспитанные безалаберными старшими, рано или поздно находили покой. Здесь… — он посмотрел в потолок, — или там, наверху.              Я сделала глоток, и мне стало легче. Тело наполняла усталость: и хотя здесь, в этой квартире, удавалось отвлечься, события минувшего дня накатывали вновь и вновь. Моё отстранение, моё унижение, моё разочарование. Я представить не могла, как всё обернётся, что вообще будет с работой, но пока…              Я посмотрела на Малека, который задумчиво покачивал в бокале бренди, и спросила:              — Не хочешь покурить?              Шум ставень, тепло ночи, щёлчок зажигалки. Я втянула в себя терпкую горечь табака, ненадолго задержала в лёгких, зная, что никотин скоро впитается в кровь и насытит её, даря расслабление и покой… Постояла так, прикрыв глаза. Медленно-медленно выдохнула. Закашлялась, неловко улыбаясь. Ещё не привыкла.              — Видимо, скоро снова начну покупать сигареты, — сказала я. Малек стоял рядом, облокотившись здоровой рукой о перила, и с тёплой насмешкой смотрел мне в лицо. Его словно забавляло, что я говорю ему это, что вообще нахожусь тут, что позволяю себе чуть больше, чем раньше… Да и совсем теперь другая с ним.              — От некоторых привычек не сбежать, — он устремил взгляд на ночной город, — как бы нам ни хотелось.              — И от каких же не сбежал ты?              — Пожалуй… умничать. — Я посмеялась, и Малек качнул головой, признавая за собой грешок. — Никак не могу удержаться: это забавно, тешит тщеславие. Да и любопытно наблюдать, как люди реагируют на мой ребяческий порыв. Кто-то спорит, кто-то воспринимает всерьёз… — он улыбнулся, глядя, как пылает во тьме кончик его сигареты, — кто-то пытается поставить на место. Люди не понимают, что всё это — игра. Бесконечная, не прекращаемая забава нашего эго… которому мы никогда не можем отказать.              Малек замолк, словно подумав о чём-то. Медленно спрятал улыбку.              — Что ты делаешь, Одри?              Я повернулась.              — Что? О чём ты?              — Здесь. Что ты делаешь здесь? — он пристально смотрел на меня. — Да, раньше это было твоим заданием, и наверняка одним из его условий было… сближение со мной. Попытка наладить контакт. Вызвать доверие. Но сейчас?.. Ты сказала, что хочешь узнать меня получше. Зачем?              Я так растерялась, что даже выронила сигарету — она исчезла в бездне четырнадцатого этажа, прощально мелькнув во тьме, пока я не могла поверить тому, что слышу. Малек что… пытается понять, искренна ли я с ним? Не вру ли, не играю ли в очередную игру?..              — Ты… — я поражённо запнулась, потом охнула. — Ох, прости. Просто… я удивлена. Не думала, что когда-нибудь смогу вызвать неуверенность в таком человеке… как Малек Синнер.              И фыркнула — смех выплеснулся из меня, как из переполненного водой сосуда, рухнул на пол. Малек сощурился, но я совсем не боялась его, теперь — нет. Ну, надо же! Гений психиатрии не смог разгадать меня, не смог раскрыть до конца! О, наверняка это так мучительно: не знать, где я честна с ним, а где нет, где испытываю чувства, а где вру.        Я вдруг вспомнила его лицо, когда чуть не расплакалась, там, около его офиса, когда Малек решил увезти рабочие документы. И тот его странный вопрос: «Почему ты плачешь?». Внимательный, пронзающий взгляд. Почти требование. Потому что он не знал, не знал!..              Малек медленно затушил сигарету, спросил с иронией:              — Значит, тебе смешно, Одри?              — Да, — посмеивалась я, отступая. — Даже представить не могу… Твоё эго наверняка в панике, верно?              — Это довольно… странное чувство, — с натянутой улыбкой сказал он. — И по-своему интересное.              — О, не сомневаюсь, — усмехнулась я, когда почувствовала спиной стену. Ловушка! — Умнику не удалось поумничать. Хотя ты же у нас за эксперименты…              Я хихикала, прикрыв рот, пока Малек медленно подходил ко мне. В глазах — мрачная, уверенная насмешка, которая не пугала, но интриговала меня: желудок в комок, ладони влажны, и всё равно я смеялась, смеялась…              Он остановился. Так, что я почувствовала запах его парфюма: пьянящий, острый. И только теперь поняла, как бешено колотится сердце, и весь этот смех — не больше, чем запоздалая истерика. А теперь она прошла… и мы стоим вдвоём на этом балконе, укрытые полутьмой, и дыхание моё часто, и грудь вздымается, и я загнана в угол… Нет, я хотела, чтобы он меня загнал, хотела оказаться здесь, наедине, желала этого…              Теперь я смотрела на него, не отрываясь, и становилось жарко — волнение кружило голову, ударяло по мозгам не хуже никотина. Или это всё-таки он?..              Малек поднял руку, с задумчивым видом коснулся пряди моих волос. Я замерла, ощутив тепло его пальцев… так близко, у самой щеки.              — А ты не так-то проста, госпожа Вуальное Сердце, — со странным довольством сказал он. — Всякий раз, когда я думаю, что знаю, чего от тебя ожидать, ты вновь показываешь себя с иной стороны. Так какая же ты на самом деле? — Малек упёрся в стену ладонью, навис надо мной. — Почему, когда мне кажется, что я подобрал нужный ключик и открываю очередную дверцу, внутри оказывается ещё, ещё и ещё?              — Не знаю, — прошептала я. — Мне казалось… ты видишь меня насквозь.              — О нет… Я вижу в твоих глазах лишь тайну. Вот, например, сейчас, — он с любопытством склонил голову. — О чём ты думаешь сейчас, Одри?              Я покраснела, отводя взгляд.              — А то ты не знаешь.              — Не знаю. — Кончик его носа коснулся моего виска, и я вздрогнула: словно тончайший удар током. — Не знаю… хоть и пытаюсь тебя понять.              Я сглотнула, не в силах противиться тяготению, что возникало между нами: словно электричество, словно озон, оно наполняло воздух, заряжало его искрами. Тронь — ущипнёт за кончики пальцев. Но что Малек хочет услышать от меня? Признание? Правду?..              Вместо ответа я нашла его руку и осторожно положила себе на шею: там, где под тонкой кожей бился пульс. Бешено, быстро. Разгоняя по венам кровь.              — Чувствуешь? — шепнула я, и его глаза потемнели, стали по-кошачьи мягкими.              — Чувствую. Ты боишься? — он прищурился. Хитрец. — Хочешь сбежать? Или возбуждена? — не снимая руки с моей шеи, Малек подался ко мне, и между нами совсем не осталось места: я вытянулась, вжалась в стену, ощущая его дыхание на щеке. — Помнишь, что я тебе говорил?.. — прошептал он, касаясь губами моих волос. — Любовь, как и страсть, похожи на первобытный ужас: тело бросает в жар, ладони становятся влажными, а в голове…              — Ни единой мысли, — выдохнула я. — Я… помню.              Малек замолк, и я услышала эту тишину: тягостную, полную невыносимого желания, что придавливало нас друг к другу — западня, коварная ловушка, в которую мы опрометчиво угодили, хоть и сами не поняли, как. Это было невыносимо: под кожей гудело что-то, и тело было уже не моим, и я плыла по этой волне, и она уносила меня…              Малек нежно потёрся о мой висок, выдохнул:              — Одри…              В этом шёпоте было всё: и томление, и укоряющая мольба. Я усмехнулась, касаясь дрожащими пальцами его рубашки, чувствуя напряжённую перевязь мышц под тонкой тканью. Теплоту кожи, которой ещё не знала… скользя ладонями выше и выше… Видя, как выделяются на его скулах желваки, как напрягается шея.              — Теперь понял? — спросила я, готовая отдать ему всё: и своё тело, и нежное место под челюстью, где бился пульс, и лицо — его было в тени, глаза мрачны, и это лишь заводило сильнее. — Или тебе нужны другие признаки?              Малек улыбнулся, но как-то жестоко, едко. Склонился — миг до вдоха, до смешанных в поцелуе губ, его ладонь сомкнулась на моей гортани — я ощутила эту силу, когда он потянул меня на себя, увидела в его лице мрачное, жадное торжество — и открытое признание своего желания. Парализующее, берущее под контроль.              — Что же ты со мной делаешь? — усмехнулся он, и я улыбнулась — пьяняще, мягко. Пусть хочет меня. Хочет. — А ты не так-то проста, госпожа Вэйлхарт.              — Это не моё имя.              — Я не знаю другого.              А потом развернул меня спиной, заставив охнуть, прижал к себе, проводя губами по волосам, опустился ладонью на моё бедро, нетерпеливо сминая в пальцах ткань юбки… Я откинулась, позволяя ему всё: руки блуждали, очерчивая изгиб ягодиц, оглаживая напряжённый живот, стискивая поверх рубашки грудь — болезненно, остро. Я ёрзала, стонала под его касаниями: полными жадности, неконтролируемого порыва, и знала, что пылала здесь не одна — слыша его дыхание, чувствуя тепло рта на своей шее… Это было невыносимо — забег, выматывающее испытание, где не было победителя. Где оба останутся перед финишем, лишённые воли и сил. Я совсем не стеснялась: откидывала голову, позволяя его губам скользить по коже, а ладоням — этим проклятым ладоням! — делать всё, всё, всё…              И всё же этого было недостаточно.              — Чего ты ждёшь? — прошептала я, влажная внутри и снаружи, с взмокшим от жара затылком, чувствующая, как его тело прижимается к моему, как он желает меня… — Не думала, что ты такой скромник, Малек Синнер.              Малек тихо засмеялся, его рука уткнулась в стену передо мной — и было что-то в этом жесте… тяжёлое, полное изнеможения.              — Я хочу, — выдохнул он, целуя меня под ухом. — Очень хочу.              — Что же мешает? — я выгнулась, закинула назад ладонь, чувствуя под пальцами мягкость его волос, нежно перебирая их. — Не думала, что тебе нужно разрешение, чтобы зайти дальше. Или мне самой задрать юбку?..              Малек перевернул меня — я откинулась на стену, прижалась к ней, пытаясь отдышаться, и на губах играла усмешка — манящая, полная приглашения… Я заметила, как сбилось его дыхание, как растрепалась причёска, да и одежда смотрелась помятой: и я это с ним сделала? С человеком, выглаженным до идеала?..              Малек сдержанно провёл пальцами по строчке пуговиц на моей блузке. Опустил руку.              — Есть… проблема.              — Какая? — удивилась я, а потом посмеялась: — Я уже не девственница, если не знал. Секс на балконе как-нибудь переживу.              Малек хмыкнул, опустив голову. Потом выпрямился — зачёсал назад волосы, и я увидела в этом жесте смятение.              — Дело не в этом, — сказал он, неожиданно отступив к перилам. Достал сигареты, чиркнул зажигалкой. Поджёг… не с первого раза. — Просто ты не готова. Пока — нет.              — Что? — я оторопела. В голове стало пусто. — Не готова… к чему? — Потом нахмурилась: — Я что, не соответствую каким-то твоим «особым запросам»?              — Запросы… — Малек улыбнулся, качнув головой. — Нет, ты соответствуешь им абсолютно. Да и не такие уж они и особенные, Одри. Секс, по сути своей, вообще примитивен.              Я скрестила на груди руки. Тяжело выдохнув, он продолжил:              — Дай угадаю: секс для тебя — не потребность, а условность, верно? — Малек затянулся, вопросительно вскинув бровь. — Что-то, что доступно другим, а значит, должно быть доступно и тебе. Возможность доказать: ты такая же, как и все остальные. Умеешь быть желанной, умеешь желать других. Что, несмотря на свои… проблемы, — он красноречиво оглядел меня, — ты всё ещё можешь привлекать мужчин. На своих условиях. В темноте, в одежде, под алкоголем… Чтобы никто ничего не заметил, не ощутил. А желательно — не запомнил. Я угадал?              Я растерялась.              — Ну…              — Такое мне не подходит, Одри, — Малек пожал плечами, стряхивая пепел за перила. — Знаю, ты наверняка считаешь меня человеком непритязательным, но я отношусь внимательно к выбору партнёрш. И дело не в характере, внешности или фигуре. Я стремлюсь познать… радость от самого процесса. Сохранить его уникальность, его исключительность. А не получить отвращение от очередного бессмысленного соития. Понимаешь, о чём я говорю?              Я молчала. И хотя догадывалась, что Малек придерживается каких-то подобных взглядов, не думала, что всё настолько… принципиально.              — И что же тогда тебе нужно? — недоуменно спросила я.              — Нечто большее, — ответил он, делая очередную затяжку. — Откровение. Союз не только тел, но и помыслов, желаний, душ.              Я не представляла, чего Малек хочет от меня. Разве то, что он узнал обо мне, уже не является откровением? То, что я показала ему? Больше, чем дозволяла другим? Когда вышла за рамки? Преодолела саму себя?              Видя моё смятение, Малек выдохнул, потушил сигарету. Подойдя, мягко заправил за ухо прядь моих волос.              — Я хочу тебя, Одри, — сказал он, и я вспыхнула — настолько невероятными, удивительными казались его слова. — Но мне не нужен секс на тёмном балконе с твоей задравшейся юбкой и спущенными колготками, после чего ты непременно сбежишь, сославшись на дела. — Малек улыбнулся, склоняясь ко мне и понижая голос: — Я хочу всю тебя… До последней твоей части. То, куда ты не заглядывала. Что скрывала от себя самой, боясь испугаться. То, что старалась забыть. Все твои помыслы, твои страхи и твою жажду… Я хочу их все.              Я сглотнула, чувствуя, как по затылку гуляют мурашки. Прошептала:              — Значит… карт-бланш?              Он довольно прищурился.              — Именно так.              Выпрямился и отошёл от меня, продолжив спокойно курить у перил. Я же стояла, не зная, куда деться от смятения, смущения и недоумения. Как на такое реагировать? Что вообще делать? И, не найдя для себя иного выхода, решила просто сбежать с балкона: вернулась в квартиру, ежась, но не от холода, закрыла за собой створку. Подойдя к барной стойке, глотком допила остывший кофе, пытаясь отвлечься, заглянула в телефон… и оторопела.              Пропущенный. От Сомнуса.              Вспомнив, как назвала их всех ублюдками и лицемерами, я задавалась вопросом: что ему от меня нужно? Хочет поиздеваться? Или думает, что я, как и прежде, буду болтать с ним по вечерам, уже после того, как меня отстранили? Я хмыкнула, качнув головой. Глянула через плечо — Малек ещё на балконе, можно попробовать позвонить. Даже интересно, чего хочет от меня этот напыщенный индюк.              Выйдя в прихожую, я нажала на вызов. Какое-то время ходила туда-сюда, не зная, от чего волноваться… но не успела ничего надумать — трубку взяли.              — Вообще-то, уже ночь, агент, — негодующе начала я. — Не вижу причин, по которым вы станете так поздно звонить мне.              — Не ёрничай, — послышался равнодушный ленивый голос, и я распознала на фоне шум дороги — Сомнус явно куда-то ехал. — Где ты сейчас?              — Какое это имеет значение? — нахмурилась я. — Или Давид уже пожаловался? Знаете, у меня вообще-то тоже есть личная жизнь, и я не собираюсь игнорировать её, сидя в четырёх стенах своей квартиры. Тем более, я отстранена. Что вам нужно?              — Адрес. Я тебя заберу.              Я даже рассмеялась.              — Знаете, а это нагло! С какой стати я буду говорить, где сейчас нахожусь?! — тут же взбесилась я. — Микаэль отстранил меня, забрал значок и оружие, и не без вашей, как мне кажется, помощи. Так с какой стати я должна куда-то с вами ехать? И вообще разговаривать?              — Потому что ты всё ещё хочешь остаться в строю, — ответил Сомнус, и я едва не топнула — как же он меня бесит! — Так что собирайся, где бы ты там ни была, и говори адрес. Я заеду.              Я кусала губы, терзаясь между упрямством и любопытством: всё-таки интересно, чего Сомнус мог хотеть от меня, особенно после того, что произошло в отделе. И что значит — предоставить возможность остаться в строю? Он хочет вернуть меня в дело? Интерес стал куда сильней. Я рассудила — здесь, с Малеком, мне делать нечего. Во всяком случае, сегодня. После того, что произошло на балконе, после его слов… как смотреть ему в глаза? Спокойно находиться рядом? Я не выдержу. А домой ехать тошно — зная, что там прослушка, что за мной следят…       Нет, нет, нет.              — Ладно… — вздохнула я, потирая лоб. — Я у Синнера. Он живёт…              — Я знаю, где живёт Синнер, — насмешкой ответил Сомнус, и услышала, как он переключает передачу автомобиля. — Буду через пятнадцать минут. И надеюсь, что к тому времени ты уже спустишься вниз.              Сомнус бесцеремонно, как и всегда, положил трубку. Я едва не швырнула её на пол — проклятье, проклятье! Как же они меня достали! И чуть не взвизгнула, услышав голос:              — Уже уходишь?              Обернулась. Конечно же, Малек. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит внимательно, мягко… но и плотоядно одновременно.              — О, ну… — я неловко глянула на телефон, повертела его в руке. — Да. Придётся. Дела зовут… — я забрала за ухо прядь, а потом решила, что нет смысла скромничать. — Да и что мы будем делать, Малек? Смотреть телевизор? Есть попкорн, как на какой-нибудь дружеской ночёвке? — иронично спросила я. — Играть в карты?              Малек улыбнулся. Отклонившись от стены, шагнул ко мне.              — Почему бы и нет? Смотреть телевизор — тоже занятие. Как и игра в карты… Какой бы ты хотела посмотреть фильм?              — О… — я посмеялась, пытаясь игнорировать гуляющую по телу дрожь, когда он обошёл меня со спины. — С тобой? Точно не мелодраму. Может, какой-нибудь боевик с Брюсом Уиллисом. Или «Пилу»? Что-то такое, что отбивает… аппетит.              — Хм… — Я поняла, что Малек усмехнулся. — Хорошо. А потом?              — А потом я наверняка захотела бы спать, и ты, конечно, предложил бы мне остаться… — стараясь говорить спокойно, продолжала я. — Мы разошлись бы по разным постелям: я — в твоей спальне, которую, кстати, ещё не видела. А ты, как истинный джентльмен, здесь, на диване…              — О, ты не права, Одри, — Малек цокнул языком. — Я хоть и джентльмен, но не во всём. И, думаю, я точно смог бы найти, чем занять тебя… в своей постели. — Он остановился позади, и его рука коснулась поясницы, ласково провела по ней сверху вниз. — Есть много способов скоротать время. И очень интересных. Возможно, я испробовал бы их все.              Чёрт! Я прикрыла веки, судорожно выдыхая. Хотелось теперь послать к дьяволу и проклятого Сомнуса с его неотложным делом, и свою работу, и весь этот мир… Воображение, распаляемое словами, рисовало многое, но так и не смогло добраться до той крайней точки, в которой, казалось, находился Малек: недосягаемая, таинственная высота.              — А я думала, ты избрал тактику воздержания.              — От желания до соития, Одри, есть много-много граней… — Малек обошёл меня и наконец встал напротив — мягкий, внимательный взгляд. — И зачастую они куда интересней, чем сам секс.              Секс. Это слово звучало от него просто, почти небрежно. Оно не брало его под контроль, как многих мужчин, но вызвало в Малеке достаточно любопытства, чтобы желать посмотреть под разными углами на этот процесс: в попытке понять — где находится самая высокая точка? И что может выдержать человек, ступая к ней?              — И что же, ты будешь мариновать меня и соблазнять, пока я сама не сорву на себе одежду? — насмешливо спросила я. — А если я захочу, чтобы ты раздел меня сам?              — О, тебе стоит только попросить, — улыбнулся Малек, поддевая пальцами мой подбородок. — Главное — карт-бланш. Остальное предоставь мне.              Потрясающе. И как теперь отсюда уходить? Я несмело оглянулась в его квартиру, на ещё две запертые комнаты, в которых не была: видимо, та самая спальня и кабинет. Тряхнула головой — поздно. Сомнус будет ждать меня внизу, а если я задержусь тут ещё на минуту или больше, то, пожалуй, расплавлюсь прямо в прихожей.              Не без усилий отойдя назад, извинительно улыбнувшись ему, я принялась надевать туфли: застёжка не поддавалась, и я склонилась, пытаясь подцепить её слабыми пальцами. Малек наблюдал за мной со странным довольством: ему словно нравилось, как я, напрягая икры, вытягивая ногу, вожусь со своей туфлей. Наконец выпрямилась — удалось.              — Я напишу тебе, Одри, — он шагнул за мной, сунув руки в карманы брюк. — И не забудь о предложении насчёт возвращения на работу. Я всё ещё не против сотрудничать — особенно учитывая твоё нынешнее… положение.              — Я подумаю, — хмыкнула я, отходя к двери. Задержалась так, смущённо глядя на него, и в голове разом возникло всё: и наши объятия в полутьме балкона, и его жаркое дыхание, и приглушённый шёпот, и властная ладонь на моей шее…              Ощутив, как вспыхнули щёки, я поспешила ретироваться, но поздно. Малек уже заметил: улыбнулся, по-лисьи щурясь. И, кивнув, мягко закрыл за мной дверь.              Я стояла так какое-то время, покачиваясь на каблуках у его порога, но в итоге глупо фыркнула и направилась к лифту: нужно привести себя в порядок. А уже внизу, в сияющем вестибюле, где за стойкой сидел скучающий парнишка, причесалась, поправила одежду в отражении окна, разгладила блузку: нельзя дать понять Сомнусу, что я занималась чем-то… непотребным. Хотя ему наверняка плевать. Да и я не обязана перед кем-то отчитываться.              Подождав ещё минут десять, листая журнал на гостевом диване, я увидела, как неподалёку от входа припарковался чёрный автомобиль. На улице на меня сразу напал ветер: встрепал расчёсанные волосы, закружился, бросая в лицо пыльные серые вихри.       Я побежала к машине, села внутрь, и на меня тут же пахнуло сладким ароматизатором: ваниль, персик, ещё что-то…              — Не думала, что срочность настолько высокая, что разговаривать нужно прямо ночью, — поправляя волосы, недовольно пробормотала я. Сомнус восседал рядом: кипенно-белая рубашка, распущенный ворот, никакого пиджака и галстука, подвёрнутые рукава. Явно закончил работать и уже собрался домой. Что же пошло не так? — Я вообще-то устала. И хочу отдохнуть.              — Отдохнёшь, когда закончим, — с равнодушием протянул он, выезжая со стоянки. — У нас ещё много дел.              — И каких же? — иронично спросила я. — Или вы забыли, что я отстранена, с позором лишившись значка и оружия? Я не могу принимать участия в расследовании.              Вместо ответа Сомнус открыл бардачок и вывалил на мои колени всё, о чём я упомянула: и мой служебный пистолет, и удостоверение полицейского. Поражённо глядя на всё это, я не знала, что отвечать.              — Не благодари, — саркастично сказал он, поворачивая на трассу. — Работа продолжается. Ещё ничего не кончено, Одри.              Дальнейшая дорога пролегала в тишине. Ни музыки, ни радио — лишь мерное гудение автомобиля. Я отрешённо наблюдала за мелькающими видами Лос-Анджелеса — бешено качались кроны пальм, на дороге вздымался песок. Море будет неспокойным ночью. Я не знала, куда мы едем и зачем, но чувствовала себя спокойнее с оружием: может, для этого Сомнус вернул мне вещи? Чтобы я понимала, что мы на одной стороне? Оставалось понять — в курсе ли об этом Микаэль… или всё происходит за его спиной?              Через полчаса мы приехали в симпатичный частный район, такой, где обычно живут семьи с детьми — ничего примечательного, ничего странного. Выходя на улицу, я огляделась.              — И где мы?              Сомнус захлопнул дверь автомобиля.              — У меня дома.              У него?! Я могла представить, что этот человек живёт где угодно: в аскетичной квартирке, лишённой мебели, или в роскошных апартаментах в центре, снимает номер в отеле или ночует где-то за городом… Но точно не здесь: так сильно это различалось с его привычным образом. Сомнус подошёл к двери своего дома, звеня ключами. Несмело следуя за ним, я уловила по ту сторону какой-то странный звук и скрежет. Но едва успела подумать, что это, возможно, плохая идея…       …как на нас, словно цунами, вывалился целый выводок собак.              — Тихо, тихо, малыши, — запричитал он, а я отпрянула: боже, это его питомцы! И как много! Не менее семи штук, все разного размера и окраса — маленькие или большие, лохматые или с короткой шерстью, но все они бросались на нас, словно стая соскучившихся щенят. Сомнус, оттаскивая от порога счастливого на вид самоеда, рявкнул: — Дьявол бы тебя побрал, Одри! Зайди и закрой дверь!              Я чуть не подпрыгнула, осторожно потеснив в проёме двух крошек: шпица и мальтийскую болонку, которые увлечённо обнюхивали мои ноги. Я вообще-то любила собак… ну, как может их любить человек, который вообще старается не заводить животных. Но вжалась в угол, когда не менее пяти разного размера пёсиков принялись изучать меня, тыкаясь мокрым носом в туфли и колготки.              Я заблеяла:              — Со-омнус…              — Что встала? — он недружелюбно глянул на меня. — Не укусят. Снимай обувь и проходи внутрь.              Прижав к себе сумку, то и дело дёргаясь, я потихоньку ступила дальше. Осмотревшись, поняла, что была права: Сомнус нечасто появлялся в этом доме. Ему явно не хватало времени на быт, кое-где бардак, мебель требовала обновления, дизайн — чего-то свежего…              — Вы уже приехали? — зевая, из-за угла вышла худосочная на вид девушка. — Вы сегодня поздно. Это выйдет…              — Я знаю, — ворчливо ответил Сомнус. Вытащил из кармана бумажник, отсчитал несколько купюр. — Всё в порядке, Карен?              — Да, — сонно покивала та. — Я выгуляла их, покормила, а вечером мы посмотрели «Один дома»…              — Славно, — он косо глянул на меня, явно недовольный, что я стала свидетелем этой сцены, и махнул себе за плечо. — Вторая дверь за поворотом, Одри. Подожди там.              Помявшись, я прошмыгнула в коридор. Пара собачек последовали за мной, но, отвлекшись присутствием хозяина, вернулись к нему. Мне же показалось, что я попала в какую-то иную реальность. Сомнус и его пёсики. Невероятно!..       Усмехаясь, я потянула на себя нужную дверь: кажется, это должно было быть чем-то вроде спальни или второй гостиной, но стало большим кабинетом. Рабочий стол, заваленный бумагами и пустыми стаканами, старый диванчик в углу, вытоптанный ковёр. Шторы задвинуты наглухо — не подобраться, а у стены стояла большая доска с картой Калифорнии. Я нахмурилась, проходя к ней, пытаясь понять, чем вообще Сомнус здесь занимается. Неужели берёт работу на дом? Но так много?..              Хлопнула дверь — хозяин дома, держа в руке чашку с кофе, которое, конечно же, не удосужился предложить и мне, прошёл внутрь. По ту сторону начали скрестись его питомцы.              — Поскулят и перестанут, — пробормотал он. Подойдя к столу, зачесал от лица волосы и указал на стоящий напротив стул. — Сядь. И перестань мяться.       Неторопливо ступая к нему, я не удержалась от шутки:              — Только не говорите, что вы тут занимаетесь составлением теорий заговора.       — Не смешно, — Сомнус косо глянул на меня. Я, дойдя до него, остановилась и вздохнула.        — Ладно. Я тут. Что вам нужно?              — Что ты знаешь о теории «Калифорнийского заговора»? — прямиком спросил Сомнус, и я оторопела. Так это не шутка? Или о чём вообще речь? — Дальний родственник «Сатанинской паники», что бушевала в 80-х. Помнишь, что это?              — Эм-м… — осторожно опускаясь на стул, помедлила я. — Нет. Я тогда ещё не родилась.              — Ах, точно, — он криво улыбнулся. — Забываю, что ты молода. В общем, у людей тогда снесло крышу: вышел ряд соответствующих фильмов, кто-то пустил парочку грязных слухов, допросили несколько фантазёров — и вся Америка решила, что политическую верхушку и правящие инструменты власти захватила религиозная секта, подчиняющаяся самому дьяволу. Неужели не слышала?              — Ну… — я откашлялась: так странно и издалека начался разговор. — Да, вспомнила. Это ещё называют феноменом «Моральной паники». Когда в обществе распространяется непропорциональная причинам истерия: люди массово боятся того, что, по сути, не несёт им большой угрозы. Верно?              — Да, — Сомнус подался ко мне, сложив на столе локти. — Видишь ли, эта истерия то появлялась, то исчезала в куда меньших масштабах в Калифорнии в течение двадцати лет. Я тогда как раз стал членом подразделения по борьбе с терроризмом. Работал под руководством старшего агента Кьюберта, который через несколько лет собирался выйти на пенсию. Гордон был неплохим человеком, я многому научился у него. Да уж, многого он не знал… — Сомнус хмыкнул, качнув головой, а потом достал из ближайшей папки какую-то бумажку и положил на стол. — Всего за год до своей пенсии он погиб. Тело нашли только на следующий день.              Я потянулась и увидела перед собой газетную вырезку, датируемую 2009 годом: небольшая статья о том, что некий мужчина в состоянии сильного алкогольного опьянения свернул с дороги и угодил прямо в озеро Сильвер-Лейк. Я вопросительно посмотрела на Сомнуса.              — И что?              — А то, что Кьюберт никогда не пил, — Сомнус улыбнулся. Глаза его заиграли мрачным предвкушением. — Видишь ли, Одри, я никогда не был фанатом теорий заговора, как ты выразилась, но тут сразу почуял неладное. Некоторые из моих коллег позже стали называть это «нюхом гончей» — чувство, которое я испытываю, когда нападаю на след. Что-то вроде… интуиции, — он задумчиво повёл рукой. — Подсознательного ощущения, что не оставляет меня в покое, пока не выясню причины его существования.       — Так… — недоверчиво протянула я, не понимая, к чему Сомнус ведёт, — и что?       — Посмотри на это, — он вытащил стопку каких-то фотографий — распечатку с уличного видеонаблюдения. — Это то, что я впоследствии отыскал о той ночи, когда умер Кьюберт. Момент, когда он свернул с дороги и угодил в озеро. Машину едва видно, но я… — Сомнус ткнул бледным пальцем в один из снимков, — заметил кое-что интересное. Приглядись.              Я наклонилась. Рассмотреть и правда было сложно: запись плохая — ни черта не разберёшь. Но, раз за разом щурясь в последовательные кадры, видя, как машина того Кьюберта выезжает из-за угла, как сносит ограждение, летит с обрыва, попадая под слепящий свет фонаря… я заметила кое-что. И похолодела.       Потому что там, прямо на лобовом стекле, был нарисован круг, заключивший в себе пятиконечную звезду.              — Знакомо, верно? — протянул Сомнус, заметив выражение моего лица. — Какое странное сочетание… Не пьющий агент ФБР, который вот-вот собирался уйти на пенсию, сворачивает навстречу своей смерти — и малюет перед этим на своей машине какую-то сатанинскую чепуху, — он усмехнулся, но сразу же помрачнел. — Видимо, они рассчитывали на то, что знак смоет водой, когда машина упадёт в озеро. Так и вышло. Я пытался копать, но к тому моменту, когда обнаружилась запись, прошло уже несколько недель, и никому до этого знака дела не было. Причины смерти налицо, верно? Сильное опьянение, неудачная езда. Возможно, старик осознал, что выходит в утиль, и наклюкался с горя — так бывает. Несчастный случай. Но этот знак не оставлял меня в покое… — пробормотал Сомнус, с прищуром глядя на снимки, — и я пошёл к вдове Гордона. Она поведала, что в последний год её муж действительно был тревожен. Подолгу сидел на чердаке, плохо спал, говорил о том, что не всем можно доверять — только мне. А ведь я, дурак, спрашивал… — Сомнус презрительно сморщился, — ходил, узнавал. Вцепился в это, как сказали бы коллеги, хваткой гончей. И его жена показала мне место, куда он мог спрятать то, что хотел бы скрыть от других… — Сомнус какое-то время молчал, отчуждённо глядя в потолок. — И кое-что мне удалось найти.       Он встал и подошёл к большой доске, которая показывала карту Калифорнии, а потом дёрнул за тонкое, незаметное колечко в углу — и вытащил полупрозрачную пластину, которая, накладываясь на карту, открывала совсем иной вид.        От удивления я даже встала с места. Фотографии. Инициалы. Имена. Переплетения линий…              — Я называю это Паутиной, — с невесёлой усмешкой сказал он. — То, из-за чего умер Кьюберт. И то, что я исследую уже очень много лет. А здесь, — Сомнус ткнул пальцем в центр, — Лос-Анджелес. Наша преисподняя, адский котлован, — повернувшись ко мне, он напомнил: — Год смерти Гордона — 2009. Ничего не навевает?              — Шестнадцать лет назад… — медленно ступая к нему, прошептала я. — Восемь и восемь. Начало очередного цикла?              — Да, — помрачнел Сомнус, вновь повернувшись к доске. — Или его конец.              Я осторожно подошла к ней, не веря тому, что вижу. Коснулась пальцами пластины — теперь, соединённая с не примечательной на первый взгляд картой, она открывала мне тысячу вещей — вещей, которых я пока не понимала, но осознавала, насколько велик масштаб, какая тщательная работа над ней проделана…              — Но как вам удалось узнать так много? — изумлённо спросила я. — И почему вы смогли взяться за дело теперь, спустя столько лет?              — Потому что кое-что изменилось, — сухо сказал Сомнус. — Раньше к ним было невозможно подобраться: все скрывалось, стиралось, пряталось. Кьюберт вёл тайное дело, которое не согласовал с начальством… и поплатился за это, когда, видимо, узнал слишком много. У секты много людей — по всем инстанциям, по всем кабинетам. Копнёшь глубже — окажешься, как и он, по ту сторону жизни. Я быстро это осознал. Стал аккуратней, беспринципнее: никто не смог бы заподозрить человека, лишённого души, в том, что он идёт против начальства, верно?— с насмешкой добавил он. — Но я никогда не оставлял это дело, как и пристало гончей. У меня есть свои люди, которым можно доверять, нашёл за столько лет. Полиция в этом плане ненадёжна. Там есть те, кого лучше не раздражать.       Я отрешённо кивнула, а потом, заметив одну фотографию на карте, нахмурилась.              — Это… Офелия? — Да, это была мать Миртл — её лицо я узнала бы и издалека. И следом — ещё одно. — Погодите, а это Блумберг…              — Их тут достаточно, — сухо отметил Сомнус. — Ты узнаешь многое, если посвятишь пару часов этой карте. Хотя вот это фото… — он хмыкнул, постучав по одному из них, — должно быть тебе особенно интересно. Знакомо?              Я глянула ниже… и словно обожглась, когда сердце застучало быстро-быстро, а корни волос бросило в пот.              — Посмотри внимательно, Одри, — сказал Сомнус, обходя меня. Я же стояла, поражённая: не шевелясь, почти не дыша. — Запомни то, что видишь. И если раньше ты считала, что рискуешь… надеялась, что знаешь достаточно… была уверена, что готова на всё… то подумай ещё раз. И если захочешь продолжить, то я расскажу намного больше. Только пути назад не будет. Не сейчас — и никогда.              Я пораженно глядела на эти тонкие линии, оплетающие Сан-Диего и Пасадену, Окленд и Санта-Круз. Нити, охватывающие семьи, знакомых, друзей… Сотни, сотни нитей. И среди них видела ещё одно лицо, такое знакомое мне. В дурацких солнцезащитных очках, с зажатой между губ сигаретой — тех самых губ, что недавно касались моей шеи. Непринуждённый, расслабленный. Спокойный — как и всегда…       Малек Синнер. И надпись, словно приговор, выведенная на снимке:       «ЧЁРНЫЙ ПАСТЫРЬ?»       И пересечение сотен нитей, сходящихся над его головой.