Завет XIV: Не заботьтесь о завтрашнем дне

      Я в очередной раз затянулась, глядя в непроглядную тьму ночи — там, где я сидела, не горели фонари, и улица казалась лишённой света, почти вытканной из мрака, — или на это влияло моё внутреннее состояние.       Итак, Малек — Чёрный пастырь. Тот, о котором несколько раз говорил Филлип Мор. Я не знала, как поверить в это, как признать столь ужасающий факт, хотя, заглядывая глубоко внутрь себя, понимала, что ждала подвоха. Не могло быть всё так хорошо, верно? Малек, я… Наши отношения. Один большой обман, что начался изначально — и продолжался до сих пор. Я отрешённо уставилась на тлеющий кончик сигареты, что служил единственным источником света в этой тьме. Огонь медленно подбирался к пальцам, сжигая бумагу и табак... Может, обожжёт руки? Причинит боль? Плевать.       Тишина. Пустота. И так хочется уснуть…       — Одри, — за спиной скрипнула дверь. — Я же сказал, чтобы ты не сидела здесь слишком долго.       Я медленно, тяжело выпрямилась. Хотела было выкинуть окурок, но не нашла рядом мусорки и просто потушила его о каблук. Сомнус, стоящий позади, презрительно фыркнул.       — Ненавижу мусор, — он протянул мне ладонь. — Отдавай. И быстрее заходи внутрь.       Не без удивления отдав ему окурок, который тот, брезгливо забрав, отнёс куда-то в дом, я зашла следом. Чуть поёжилась, потирая себя по плечам, осмотрелась в гостиной. Собачки уже спали: разложившись пушистыми комочками на диване и на круглом ковре, сопели вовсю. Я улыбнулась. Какие послушные…       — Тебе нужно ещё что-то? — Сомнус вернулся, отряхивая руки. Посмотрев на часы, добавил: — Тебе лучше поехать в свою квартиру. Если за тобой следят — это может вызвать вопросы.       — А сейчас не вызывает? — невесело усмехнулась я, присаживаясь на подлокотник дивана. — То, что я здесь?       — Нет, — он сказал это так, будто я идиотка. — Мне не важно, если по вашему славному заведению пройдёт слух, что я с тобой сплю. Главное — дело. И наша общая безопасность.       — Микаэль, Малек, теперь вы… — я покачала головой, — а я прямо-таки ходок по неординарным личностям. Но почему я? Почему вы решили, что мне можно открыть дело своей жизни? Не думаю, что вы настолько мне доверяете. Говорите честно, я переживу.       Поджав губы, Сомнус подошёл к одной из своих собак, что развалилась на ковре, — песочного цвета лабрадор — и принялся снимать с него ошейник. Быстро и тихо, ничем не разбудив. Видимо, он всегда так делал, когда приходил домой, — предпочитал держать своих питомцев свободными от любых оков.       — Это было не так просто, — нехотя ответил Сомнус. Поднявшись, положил ошейник на длинную полку камина. — Я долго присматривался к тем, кого можно посвятить в это дело. Много отчётов пересмотрел, много досье, — он морщился, аккуратно переходя к другой собаке и снимая ошейник уже с неё. Меня поразило, как те беззаветно доверяли ему — даже не шелохнулись. — Скажу честно, выбор был невелик. Но начал я задолго до того, как ваш начальник представил нас на том самом брифинге.       — Значит, вы искали подходящих, — хмурилась я, наблюдая за ним. — И что же послужило решающим фактором?       Сомнус странно глянул на меня, словно не знал, стоит говорить или нет.       — Скажем так… рекомендация. — Очередной ошейник отправился на каминную полку. — И некоторые личные соображения. Кратко говоря, интуиция.       — А подробнее? — хмыкнула я. — Мне хотелось бы знать, какие причины повлияли на ваш выбор, учитывая, что ещё недавно я была вне службы и лежала… — помедлив, я сглотнула, — в психиатрической лечебнице и восстанавливалась после неудачного задания. Думаю, вы в курсе.       Сомнус продолжал работать — переходил от одной собачки к другой, некоторых успокоительно гладил за ушами, с другими справлялся умело и быстро. Я терпеливо ждала.       — Во многом… то, что произошло на том задании… — он замялся, и я с удивлением поняла, что Сомнус аккуратничает, подбирая слова. Он! — В общем, были некоторые специфические факторы, которые повлияли на то, что я счёл тебя подходящей. В особенности… — Сомнус красноречиво осмотрел меня, — твои дефекты. Если понимаешь, о чём речь.       Я вспыхнула. Покраснела, потом побледнела.       — Как вы… — я не сразу это выговорила. Отвернувшись, прошептала: — узнали?       — О, у меня свои каналы, — хмыкнул он, снимая ошейник с последней собачки и откладывая его на полку — последний в длинном ряду. — И свои взгляды на это. Меня мало интересует, как ты их получила, — Сомнус кивнул на мои руки, и я спрятала их, скрестив на животе, — меня не волнует этическая сторона вопроса. То, что они существуют, и то, что я узнал из твоего досье, а также некоторые… рекомендации… Кхм. В общем, это сложило достаточную для меня картину. Только не в том, чтобы сделать тебя частью своего дела — совсем нет. А в том, что человек с такими «особенностями» явно станет интересен столь своеобразному субъекту, как Малек Синнер.       Я снова побледнела — казалось, сильнее прежнего. И тут же испустила смешок: ах, вот в чём дело… Значит, Сомнус просто решил, что я отличная кандидатка на то, чтобы удержаться на посту секретарши Малека. И не только в рабочем смысле, но и в чём-то… личном. От этой мысли мне стало тошно — я скривилась, отвернулась. Заметив выражение моего лица, он вздохнул:       — Только не драматизируй, Одри. Ты же сама хотела вернуться в строй, верно? — Сомнус неторопливо ступил ко мне, поправляя рукава рубашки. — Сама хотела стать частью дела. Чтобы тебе доверили что-то, дали возможность показать себя… Это произошло. За всё это время я сложил достаточную картину о твоей личности: синдром отличницы, — криво усмехнулся он, — желание вырваться вперёд, сделать всё идеально, заслужить похвалу. Умение хранить секреты, загадочное прошлое. И закрытая одежда вкупе с привлекательной внешностью — достаточно любопытная личность, тебе не кажется?       — Это вы тоже узнали по своим «каналам»? — не сдержавшись, огрызнулась я. Покачала головой. — Поверить не могу… Сплошная ложь. Даже то, что меня назначили на это дело, случилось не просто так.       — Жизнь вообще полна разочарований, ты ещё не заметила? — Сомнус выгнул бровь. — Но ты не должна думать, что все настроены против тебя. Просто мир — сам по себе большая куча дерьма и мало к кому милосерден. Но если ты пришла в полицию не ради того, чтобы разгребать грязь… то для чего ещё? — он недоуменно качнул головой. — Зачем ты вообще здесь, если не знаешь, что судьба жестока? Какие тебе ещё нужны доказательства, кроме этого?       Сомнус кивнул туда, где был его кабинет, полный бумаг, и та самая карта Калифорнии, испещрённая сотнями алых линий. Вновь посмотрев на меня, подавленную этим осознанием, он добавил:       — У меня нет желания качать тебя в люльке всякий раз, когда тебе что-то не нравится, Одри, и петь колыбельные. И себе не стану — этого мало кто достоин из людей. — Сомнус как-то странно обернулся на своих собак, что спокойно посапывали на диване и на ковре, и продолжил: — Я многое совершил, чтобы открыть двери, которые были заперты. Прослыл ублюдком, лгал в глаза, добился вершин. Я не назову себя хорошим человеком, но продолжу быть таким, если это приблизит меня к цели… и успокоит нюх гончей, что не даёт покоя уже шестнадцать лет. А что в это время будешь делать ты — твой выбор. Но я уже сказал: или сейчас, или никогда.       Он развернулся и ушёл в кухню. Зазвенела посуда, включилась вода в кране. А я, тоскливо глядя на его собак, вздохнула: горечь сосала душу. Протянула руку к симпатичному пёсику чёрного цвета и осторожно погладила его за ушком — какая-то помесь шотландского терьера и йорка. Забавный… Тот сначала дёрнул им, слегка навострив, будто поощряя, но вновь уснул, и я улыбнулась, проводя пальцами по шёлковистой шерсти. Откинувшись на мягкую спинку, прикрыла глаза — голова гудела, тело тянуло ко сну… Отключиться бы здесь, среди этих милых собачек, и проснуться завтра, поняв, что всё это мне приснилось. И разговор с Сомнусом, и отобранный Микаэлем значок, и ссора с Давидом, и вечер с Малеком…       Последнее особенно сжало сердце, стиснуло его в чьём-то грубом кулаке. Я усилием воли подавила слёзы: просто устала. Просто хочется спать, просто всё это — один бесконечный кошмар…       И всё же приходилось мириться с обстоятельствами. Всё, как и сказал Сомнус: ты или принимаешь реальность, или прощаешься с ней. Третьего не дано. Но как же я могла? Так легко осознать то, что место, где я работаю, возможно, полно врагов? Что в городе, где я живу, давно зреет заговор? И что люди, которых я знаю, могут оказаться не теми, кого за себя выдают? А кто следующий? Фелония? Рафаил? Микаэль?..       Я открыла глаза, метнув ими в сторону кухни. А Микаэль… тоже продался секте? Надо спросить. Я пыталась понять, страшно ли мне от этой мысли, каково это — осознавать даже малейшую вероятность подобного, но поняла, что ничего не чувствую. Пустота. Странно…       — Ты ещё здесь? — нахмурился Сомнус, выходя в гостиную и вытирая руки полотенцем. Заметив, как я замерла ладонью на его собачке, слегка смягчился. — Я же сказал, что тебе не стоит задерживаться.       — Так что от меня нужно? — спросила я, неотрывно глядя на его питомцев — словно все эти животные, что сопели на диване, стали для меня олицетворением беззащитности, которую мы должны защитить от зла. Может, у него так же? Может, Сомнус тоже защищает то, что ему дорого? — Я хочу понимать, к чему должна быть готова. И что от меня требуется.       — Значит, ты согласна, — он прислонился плечом к проёму. — Повторю ещё раз: это очень опасно, и всегда есть вероятность, что кого-то из нас может не остаться в живых к концу истории. Если у неё вообще будет конец.       — Будет, конечно же, — нахмурилась я, а потом подняла голову. — Вы правильно сказали — нужно просто сделать выбор. А иначе, зачем я вообще служу там, где служу? И какой в этом всём смысл, если после того, что узналось, я останусь в стороне?       Я встала с дивана, подошла к Сомнусу. Он внимательно смотрел на меня — считывая, оценивая, примеряясь.       — Но у меня есть условие, чтобы согласиться, — заявила я, скрестив на груди руки. — Я не получала этого, работая под главенством Микаэля, но хочу получить от вас.       — И чего же? — Сомнус прищурился — и тут же хмыкнул. — Надбавки к зарплате не жди.       Я невесело рассмеялась.       — Нет. Просто не нужно обращаться со мной, как с ребёнком, и не нужно меня жалеть, — помрачнев, отвернулась я. — Микаэль слишком трясся надо мной, слишком оберегал, но я не беспомощное дитя. Не сумасшедшая, не нуждаюсь в опеке. И хочу, чтобы вы говорили всё так, как оно есть. И не пытались от всего оградить.       Мы внимательно посмотрели друг на друга — казалось, это была битва взглядов. Наконец Сомнус усмехнулся.       — Не сомневайся в этом, — протянул он, вновь уходя на кухню. — В общении с собаками главное — дрессировка. А уж с этим я всегда справлялся на ура.       Я улыбнулась, когда где-то там опять включилась вода.       — А теперь вызывай такси и уезжай, Одри. Завтра я пришлю к тебе человека, который объяснит всё, как есть. Доверяй ему — другого может и не быть. А потом сам свяжусь с тобой. Тогда, когда придёт время.       — А если… — не заходя на кухню, я притаилась у двери, — а если мне позвонит Малек? Придёт? Или захочет встретиться?       Мне показалось, что сквозь звон тарелок я различила ироничный смешок.       — Как я уже говорил однажды: не строй из себя ветхозаветную девственницу. И не задавай вопросов, на которые сама знаешь ответ. А теперь вызывай такси, — он протяжно зевнул, — я хочу спать. И, ради бога, не хлопай дверью. А то разбудишь моих собак.

***

      Просыпалась я тяжело — разлепляла веки медленно, нехотя, словно накануне выпила целую бутылку виски, — и даже не понимала, почему мне так плохо. Может, потому что вернулась почти к утру? Так и не найдя в себе сил зайти в квартиру, попросила таксиста высадить меня у пляжа и, сев на поломанный лежак, долго смотрела на бьющиеся о песок тёмные волны. В голове было пусто. Я словно оградилась от самой себя, отдалилась от собственного существования. В чём смысл? Зачем я вернулась в полицию, если всё, в чём я участвовала после, оказалось фальшью? Моё назначение, моё окружение. И кто в этом виноват? Обстоятельства? Люди? Или просто моя никчёмная, бесполезная жизнь?       Я вздохнула, глядя тогда на экран телефона. Четыре часа утра, скоро начнёт светать. Носки туфель закапываются в серый песок, ночью на пляже холодно — хорошо, что я одета. И вновь мысль: а может, просто смириться? Признать, что всё так, как есть, и плыть по течению? Делать всё, что могу. Вот, например, Сомнус — хотел он такой судьбы? Его жизнь состояла из расследования, за которое можно поплатиться кровью, но которое, несмотря на опасения и страх, тот неустанно продолжал вести. Находил людей. Сверял факты. Искал зацепки… Одинокая жизнь, полная боя. Может, и мне стоит так же? Отдаться тому, что имею, взять ответственность выбор — и не отклоняться от него. Пойти на сделку с совестью. Надеть очередную маску. Девочка из секты, сотрудник полиции, секретарша… а теперь ещё и тайный агент тайного агента. Превосходно. Скоро по моей жизни можно будет снимать фильм.       Я вновь посмотрела на море, но на душе — тишина. Ни дуновения, ни малейшей волны. Просто отдалённая, грохочущая где-то боль, долетающая с порывами ветра… Эхо. Тень осознания. То, к чему мне ещё предстоит прийти. Но не сейчас.       Вот и теперь, просыпаясь — не без труда, естественно, — я уставилась в потолок. Шторы, оранжевое нечто в стиле бохо, были задернуты, и яркий свет солнца не попадал в зал. Я глянула на время — почти час. Чёрт, и как я могла так долго спать… Неловко сев на разложенном диване, свесив ноги, я осознала, что даже не переоделась после прихода: та же чёрная юбка, те же колготки, смятая блузка. Глянула на рабочий стол — Мисси, рыжее чудовище, вылизывалась и смотрела на меня с толикой элегантного осуждения.       — Ой, да иди к чёрту, — сморщилась я, поднимаясь, и сразу направилась в душ. Голова гудела, как после похмелья, и я просто надеялась, что это пройдёт. Желудок заурчал: позавтракать бы неплохо, да и выпить кофе. Ох, кофе-кофе… Сейчас мой организм требовал его больше всего.       Даже не удосужившись переодеться в домашнее, я выскочила из душа в одном халате и принялась разбираться с едой: благо, за время моего вынужденного затворничества её скопилось немало. Сделала себе поджаренный сэндвич с яйцом, сварила капучино. Аппетит оказался зверский. Мисси, теперь перебравшись на кухонный стол, смотрела на меня по-прежнему — то ли оценивая, то ли насмехаясь. Увидев в этом отголосок взгляда Малека, которым тот меня нередко награждал, я нахмурилась и прогнала её — брысь!       — И не надо смотреть так, будто я что-то не сделала или недоработала, — пробормотала я, разрезая краем вилки сэндвич. — Я пыталась, как могла. Что с того, что ничего не знала? — хмыкнула я, отправляя кусок в рот и, почти не жуя, проглотила. — Я ничего не могла поделать. Иногда всё происходит не так, как хочется. Это просто жизнь.       Я пожала плечами, не зная, с кем говорю — с Мисси? Или с самой собой? Отрезав очередной кусок, я наколола его на вилку, но замерла, когда желток яичницы растёкся по тарелке. Медленно, вязко… Я смотрела на него, заворожённая, и только теперь ощутила разом и свою усталость, и головную боль…       Резко откинула вилку — та звякнула по столу, и я поняла, что меня накрывает ужас. Мороз гулял по телу, то укрывая ноги, то вонзаясь в сердце, грудь сковывал спазм, а горло… горло…       «Дышать, — осознала я. — Я не могу дышать».       Тщетно пытаясь сделать это, ощутить опору, я сползла со стула — стоя на четвереньках, дрожа, как от лихорадки, закрыла глаза. Тошнота. Муть. Я вспомнила, что советовал мне когда-то психотерапевт: пять-пять-пять. Пять секунд — вдох через нос, ещё пять — задержка, ещё пять — медленно через рот. Сотрясаясь, впиваясь ногтями в пол, я стояла так, не в силах даже расплакаться. Всхлипнуть. Хотя бы завыть. И лишь говорила себе: тише, тише…       Дыши, дыши…       И лишь через пятнадцать мучительных минут, за время которых, казалось, я умерла и воскресла заново, с остатками судорог в животе, обессиленная, я лежала на полу. Посмотрела в потолок, так и не утерев слёз, и вдруг устало посмеялась — а меня ведь прослушивают. Я и забыла… Интересно, какого это? Сидеть кому-то там, запершись в каморке с экранами и стаканчиком кофе, и изучать мою бесполезную жизнь? Разговор с кошкой. Пение под нос, когда готовишь завтрак. Разговор по телефону. Плач…       Притянув к себе колени, я сдавленно, беззвучно разрыдалась. Голова кружилась, ведь тело, видимо, готовилось к панической атаке ещё с утра, так и не сумев её избежать… Протолкнувшись сквозь плотный заслон из отрицания, равнодушия, холода… Да сколько же можно?! Сколько ещё страдать из-за этого, Одри? Встань! Возьми себя в руки. Ну и что, что у тебя нет выхода? Что ты, по сути своей, приманка? Что человек, который тебе… нравился… возможно, психопат?       Передо мной вновь возникло то фото на большой доске: Малек, сунувший руки в карманы брюк, держащий во рту сигарету. И сразу же: его взгляд, когда мы стояли на балконе в его квартире. Мягкая улыбка, глаза в егозливом прищуре — он улыбается мне, и это хорошо. Потом — остальное. Руки, дыхание, жар по коже. Ощущение, что нужна ему, что меня и правда желают: не только как женщину. Его интересует и моя душа… Тело, но и то, что в нём спрятано. Шрамы — не как уродство, а как холст, на котором написана моя жизнь — вся до последней мысли…       Чувствуя, как слеза скатилась по носу и упала на пол, я улыбнулась. Приятно. И даже то, что Малек, возможно, убийца, не меняет этого. Я чувствовала… я была там. Значит, это произошло. Значит, я и правда кому-то нужна — пусть даже и ему.       Эта мысль почему-то меня успокоила. Я знала, что всё ещё отгораживаюсь от понимания, что Малек причастен к секте, но как разделить саму себя? Расфасовать по формам? Одну — туда, где мои чувства и мысли, заражённые его влиянием, его принятием, его интересом. Другая — где я, страж порядка, хочу избавить мир от зла. А ведь и правда хочу. Мир этого достоин — пусть, как и сказал Сомнус, никогда не упустит возможности ударить вновь…       Но если он ошибается? И Малек не причастен? Да, я знала, что это наивные мысли — уж агенту ФБР с его опытом лучше знать, кто может быть виноват. Но… вдруг? Надежда осталась, как и красноречивый знак вопроса, висящий над фото Малека Синнера на той доске. Значит, мне придётся раскопать истину. Да, быть осторожной, но раз я вынуждена играть очередную роль, то смогу и эту. А если в итоге пойму, что Сомнус был прав… что ж. Значит, такова моя судьба.       Утирая щёки, я усмехнулась — надо же. Очередной мужчина в моей жизни с нездоровым религиозным помешательством. И как быть?..       Я напряглась, услышав в спальне звонок телефона. С трудом поднявшись с места, с равнодушием и почти отвращением глянув на оставленную на столе еду, я вернулась на диван, села и посмотрела на экран сотового. Нахмурилась.       Давид.       Я не торопилась отвечать — зачем? Между нами всё кончено, если так говорят о дружбе. Я не хотела его прощать… во всяком случае, пока. У меня нет на это ни ресурса, ни желания. Пусть помучается. Потерзается чувством вины… ему полезно.       Я хмыкнула, но телефон продолжал звонить. Откинувшись на диван и прикрыв веки, подумала: раз я всё ещё под наблюдением, но со мной не связался Микаэль, значит, Давид никому не рассказал, что я в курсе прослушки. Почему? Я нахмурилась ещё сильнее. В тело забралось подозрение, и я, решившись всё-таки ответить, прочистила горло и прислонила трубку к щеке.       — Слушаю.       — Привет. — Его голос был как никогда серьёзен — даже странно. И шум дороги на фоне. — Мне нужно тебе кое-что завезти, я заеду.       — Зачем? — я устало перевернулась в одеяло. Гостей мне ещё не хватало. Класс. — Я не выспалась. У меня много дел.       — Это каких? — ухмыльнулся Давид. — Грустно пялиться в потолок? Размышлять о тщетности бытия? Это не обсуждается, Одри. Жди через десять минут.       Скинул. Я вздохнула громче — придётся теперь вставать, надевать на себя что-то, что поприличнее халата… Вот бы не было шрамов! Встретила бы Давида в том, в чём сейчас, и никаких проблем. Интересно, их можно как-то удалить, свести лазером?.. Всё-таки поднявшись и взяв себя в руки, я принялась раскидывать вещи: кое-как заправила покрывало на диване, спешно покормила кошку, которая стоически вытерпела всё утро без еды, причесалась и посмотрелась в зеркало. Да уж, вид чудесный! И ни разу — конечно же, нет — не подумаешь, что я рыдала тут, скрутившись на полу под раковиной, как бродяжка. Впрочем, плевать…       Давид немного опоздал, и я, уже одевшись, прождала его лишние десять минут. Но в конце концов послышались шаги на лестничной площадке, а потом — стук в дверь.       Я открыла. Он выглядел мрачно… сосредоточенно и угрюмо одновременно. Ничего не говоря, отдал мне какую-то толстенную папку без обозначения. Я вопросительно глянула на неё.       — И что это? — Я, если честно, даже не задумывалась, что мне могли привезти. По привычке решила, что это что-то по работе, — и только теперь поняла: какая к чёртам работа? Я отстранена.       — Подарок. — Его губы тронула лёгкая улыбка. — Раскроешь позже. Мне кажется, тебе понравится.       Я забрала папку, подняла обложку и прочитала: «ДОСЬЕ: МАЛЕК СИННЕР», но не поняла, для чего мне это. Зачем приносить то, что я уже много раз видела, пока готовилась к работе под прикрытием? Но едва я открыла рот… Давид захлопнул папку, положив сверху ладонь, и настойчиво прошептал:       — Я же сказал. Позже.       Мы уставились друг на друга. Я — с оттенком недоумения, приправленного ступором, он — с ироничной горечью.       — А пока не хочешь прогуляться? — Давид кивнул себе за плечо. — Погодка ладная. Нам есть, о чём поговорить.       Я так и застыла в дверях с зажатой в руках папкой. Сердце стучало и в ушах, и по всей голове. А потом… потом…       — Ты?.. — прошептала я. И, распахнув глаза, едва не выкрикнула: — ТЫ?!       — Твою мать, Одри, — Давид вырвал папку, кинув ту в первый попавшийся ящик в квартире — кажется, для обуви, — и почти силком вытащил меня в общий коридор, раздражённо шипя: — Бога ради, закрой рот!       Просьба его удовлетворена не была — рот не закрывался. Это… он! Он! Человек Сомнуса! Тот, который должен был сегодня зайти! Я не могла поверить. Нет, это бред! Какой-то абсурдный сон! Как и всё остальное!       — Ты!.. — других слов не осталось. Давид быстро тащил меня по коридору, но я не сопротивлялась — настолько сильным было удивление. — Так вот, что ты имел в виду!       — Ну я же сказал тебе, что всё не так просто, — хмыкнул он, выводя меня на улицу — тут и правда светило солнце. Я зажмурилась, прикрыв ладонью глаза. — И какая же ты болтливая, Одри! Ты бы ещё начала говорить об этом прямо там, в квартире!       — Да откуда я знала, что ты!.. — я запнулась, не зная, как это охарактеризовать. Агент тайного агента? Тайный агент тайного агента? Дьявол! — Да твою мать, Давид! Прекрати меня тянуть!       — Прости, — пробормотал он, отпуская меня, когда мы дошли до его машины. По звону ключей в его ладонях я догадалась — волнуется, не знает, как пойдёт дальше разговор. Не сдержавшись, вздохнул: — Я не мог сказать раньше, ясно? Как ты себе это представляешь?       — Да никак, — буркнула я, открывая дверь. Сев в салон, пристегнула ремень — так, по привычке. На всякий случай. А когда Давид опустился рядом, окинула его иным, оценивающим взглядом. — Ну и ну… Когда успел?       — Долгая история, — фыркнул он, заводя мотор. Машина послушно заурчала. — В следующий раз.       — Надо же, — я истерически хохотнула, глядя в окно, — я-то думала, что моя жизнь в последнее время сплошная ложь. Но нет — это ложь двойного уровня! — обернувшись, гневно наморщилась я. — Ну и что скажешь? Что теперь делать будем?       — Для начала… — Давид как-то странно облегченно улыбнулся, — поговорим.       Мы добрались до какого-то кафетерия недалеко от дома. Выйдя из машины, я придирчиво огляделась. И где он нашёл эту забегаловку? Видимо, специально. Сущая глушь — и никого после обеда.       — Я заметил это местечко в тот раз ещё, когда с тобой ездил, — пояснил Давид. Звякнул колокольчик двери, и скучающая официантка за стойкой встрепенулась, когда мы сели за один из дальних столиков. — Решил, что тут точно можно побеседовать без лишних глаз, — он внимательно оглядел меня. — Ты как, в норме?       — Да. — Сложно сказать, что сподвигло его задать такой вопрос: может, мой встрёпанный вид? Покрасневшие веки? Лицо, полное разочарования? Я пожала плечами. — Постольку поскольку.       Мы сделали заказ, и когда официантка ушла, Давид смущённо зачесал волосы — казалось, он уже жалел, что отсрочка до «серьёзного разговора» закончилась, и теперь нужно всё обсудить.       — Что ж… — несмело начал он. — Ты всё поняла. Я работаю на Сомнуса.       — И давно? — я выгнула бровь. — Только не говори, что был знаком с ним, когда ещё поступил в полицейскую академию. Или когда мы встретились здесь, в отделе.       Давид поморщился — то ли смутился, что приходится о таком рассказывать, то ли я попала в точку… Правда не ясно, в какую именно.       — Пожалуй, обстоятельства нашего с ним «знакомства» я опущу, — хмыкнул он. — Хватит на сегодня удивлений. Есть ещё вопросы?       — Кроме того, что главный бездельник, весельчак и болтун нашего отдела оказывается, работает на ФБР? — сыронизировала я, качнув головой. — Нет, конечно же.       — Ну… формально не на ФБР, — ответил Давид, лениво играясь с салфеткой. — Скорее на Сомнуса. Он ведь и сам, как ты поняла, в другой лиге.       — Это да, но… почему ты вообще в этом участвуешь? Разве это не опасно?       Он, казалось, удивился: что я имею в виду?       — Конечно, — насмешливо ответил Давид. — Опасно. Нестабильно. Каждый шаг — как на минном поле, если не хуже. От минного поля можно найти схему, пустить ищеек или сапёров, кинуть камень, в конце концов… А здесь — никак. Наощупь, аккуратно.       — Значит, это ты ему меня «порекомендовал»? — подавшись к столу, осознала я. — Больше некому. С тобой мы работаем дольше всего. Но зачем?       Давид какое-то время продолжал возиться с салфеткой — таскал её по столу туда-сюда, комкал. Снова потрепал волосы — видимо, нервный жест.       — Да, — признался он. Виновато скривившись, добавил: — Но это не потому, что я хотел добавить тебе проблем, Одри. Просто всё это… очень важно… и… Я просто счёл тебя заслуживающей доверия. Той, которой можно рассказать, и ты не предашь нашу маленькую организацию. Тем более, — Давид мельком оглядел мои руки, — Сомнус посчитал, что…       — Мои шрамы, — кивнула я. Довольно спокойно. — Это ты о них рассказал.       — Ну… не совсем, — Давид устало откинулся на спинку диванчика. — Об этом в тот день многие же узнали, сама помнишь. Слухи ходили… Но подробнее рассказал ему, конечно же, я. Да и Сомнус всё равно бы раскопал. Он та ещё… — он хмыкнул, качнув головой, — ищейка.       Я согласно улыбнулась. Ощутила, что что-то внутри меня по отношению к Давиду стало мягче, пусть и немного. Его образ… как и образ Сомнуса — преобразились. И хотя я не знала, кто ещё скрывается в их «маленькой организации», кто ещё стоит на страже истинного закона под тенью ложного, но не могла не уважать их за это.       Я подалась к нему, развернула руку, лежащую на столе. Давид какое-то время несмело смотрел на неё, а потом сокрушённо покачал головой.       — Чёрт, Одри, ты представить не можешь, как мне было тяжело всё это скрывать от тебя! Ты мне рассказывала то, что не стоило, доверяла, а я…       — Я понимаю, — видя, что Давид медлит, я протянула руку ещё немного и положила на его ладонь, мягко сжав. Улыбнулась. — Я бы, наверное, тоже мучилась. Столько тайн… столько опасений.       — Я правда не знал, что всё так обернётся, — угнетённо добавил он. — С тобой, с этим мозгоправом, да даже с тем ублюдком Вилено. Ты должна была какое-то время побыть под прикрытием, не больше. Никаких убийств, никаких похищений. Сомнус вообще долгое время не был уверен, что Синнер причастен. Точнее, уверен окончательно.       — В смысле? — я вскинула брови, но замолкла, когда официантка принесла Давиду комплексный обед, а мне очередной сэндвич, который я всё-таки намеревалась съесть. Когда та ушла, я тихо продолжила: — То есть он ещё не уверен? Погоди, но я думала, что Сомнус давно всё это составил. Или нет?       — Не-а, — Давид с жадностью накинулся на свою тарелку. Судя по всему, ему стало намного легче от нашего примирения. — Сомнус вообще не мог сопоставить многое из того, что нарыл, пока ты не начала работать под прикрытием. Я имею в виду, когда всё вошло в полную силу, — увлечённо жуя, он усмехнулся: — Тебе, наверное, кажется, что ты мало что узнала, но на деле — очень много. Дельного, имею в виду. То, что смогло соотнести всё остальное.       — Это так странно… — нахмурилась я. Подождав, когда Давид проглотит, спросила: — У него так много данных, так много бумаг. И эта доска…       — Да ладно тебе, Одри, — хмыкнул он, утирая рот салфеткой. — Сомнус правильно называет это — Паутина, но у любой паутины должны быть точки пересечений, чтобы нити цеплялись друг за друга, образовывая сеть. И ты добавила много из них — можешь гордиться собой.       — Даже так? — я откинулась на спинку диванчика, но всё-таки улыбнулась. Преувеличивал Давид или нет, мне стало тепло от осознания, что я стала по-настоящему полезна им. Но, вдруг осознав кое-что, вскинула голову: — Погоди, а что Малек? Неужели Сомнус решил, что он Чёрный пастырь, только недавно?       Надежда. Унизительная, робкая надежда.       — Ну… — удивительно быстро расправляясь со своим обедом, он усмехнулся. — Напомню, что про существование этого пастыря мы узнали только из-за вашей встречи с Филлипом Мором, да и вообще многое подчерпнули из ваших с ним бесед. Стала вырисовываться иерархия этой секты, их философия, их взгляды. Прежде это было сложно — они скрытные, умеют заметать следы. Но за последний год всё переменилось.       — То есть… — недоверчиво пробормотала я, — пока секта не явила себя миру, вы почти ничего не знали о ней?       — Знали многое, но такое, что раскрыло бы истинную суть дел, — нет, — Давид пожал плечами, но, увидев моё ошарашенное лицо, рассмеялся. — Почему ты удивляешься, Одри? Сама же сказала, что это опасно. Если бы мы рисковали и лезли туда, куда не стоит, наша славная команда давно валялась бы на дне какого-нибудь озера, если не хуже, — он сказал это так легко, что по коже прошлась дрожь. — А чего ты хотела? Там опасные люди. И хуже всего, что ты не понимаешь, кто среди них находится, кого ты мог знать в лицо. Их много… — Давид подался ко мне, понизив голос. — Очень много. Сомнус долгие годы занимался этой частью Паутины — собирал пересечения, связи, знакомства. Почти все они связаны друг с другом, словно сеть. Поэтому их легко вычислить. А вот обвинить — сложно.       Я молчала, осознавая услышанное. Значит, то, что Малек — Чёрный пастырь, это ещё не точно. Во всяком случае, прямых и неопровержимых доказательств нет. Решившись, я задала ещё один интересующий меня вопрос:       — А Микаэль? Он тоже… в секте?       Давид помолчал, почёсывая затылок, но к моему огромному облегчению, развёл руками.       — Мы копали под него, проверяли, но ничего, что могло бы указывать на это, не нашли, — заметив выражение моего лица, он повеселел. — Да ладно тебе, это было бы сумасшествием. Микаэль хороший мужик, пусть и параноик с комплексом ответственности. Если бы ему пришлось, при всех его благородных качествах, ещё и работать на эту проклятую секту, то он, полагаю, скорее бы лопнул от сенсорной перегрузки, чем стал предателем. Можешь быть спокойна.       Я облегчённо улыбнулась, глядя в окно. И хотя вчера казалось, что я ничего не испытываю от мыслей о Микаэле, о его возможной причастности к секте… Теперь, когда пузырь отстранения лопнул, поняла — я рада, что он остался таким же. Принципиальным, чистым. И, несмотря на нашу ссору, хотя бы не работает на силы зла…       Не сдержавшись, я утёрла слезинку из уголка глаза. Давид тактично промолчал.       — А почему… — придав голосу твёрдость, я вновь повернулась к нему. — А почему вы не расскажете Микаэлю, если так уверены в нём? Не поделитесь, не попросите помощи?       — А ты думаешь, он одобрил бы это? — вскинул брови Давид. — Или, скорее, принялся бы предупреждать нас об опасности и попросил не заниматься самодеятельностью? А ещё, того лучше, предложил бы обсудить всё это с высшим начальством? — он посмеялся, качнув головой. — Да ладно тебе, Одри. Ты его лучше всех знаешь — такого разрушения иллюзий он не переживёт.       Давид прав. Я представить не могла, как Микаэль отреагировал бы на подобную новость… скорее всего, ушёл бы в полное отрицание, начал мешать. Ему не стоит знать. Во всяком случае, пока.       — Так что вы планируете дальше? — серьёзно спросила я. Вспомнив наконец про свой сэндвич, аккуратно откусила от него, но сморщилась и вернула обратно на тарелку. — Что мне нужно делать?       — Сначала изучи досье, — кивнул Давид, продолжая доедать обед. — Там немного другое, чем то, что есть в отделе. Много интересного. Поймёшь, почему Сомнус решил, что Чёрный пастырь — именно Синнер, а не кто-то другой.       — Филлип Мор говорил… — я с усилием сглотнула. — Когда мы были у него, он говорил, что их пастырь это… «тот, кто знает все головы зверевы, кто носит один из его рогов»…       — «Властитель душ, обречённых вознести долг», — продолжал Давид, видимо, запомнив тот мой доклад наизусть. — «Его видят только те, кому суждено отдать жизнь, и он слушает их. А во время Багряной Мессы первым вонзит рог в тело женщины — невинной грешницы, что однажды изберёт сам».       — Невинная грешница… — озадачённо пробормотала я. — Кем же она была? Я вспомнила, что Филлип сказал, что её пришлось заменить… Малек тогда оборвал его, очень грубо.       — Есть идеи? — спросил Давид, и я замедлилась, напряжённо думая. И тут моё лицо озарилось.       — Это Миртл, — я вскинула на него поражённый взгляд. — Миртл. Это она невинная грешница!       Я сказала это так громко, что Давид, оглядываясь, жестом показал — тише, тише, молчи! — но я уже не могла остановиться:       — Конечно же! — я наклонилась к нему через стол. — «Она избранная, она вовлечённая, она готова отдать жизнь», говорил Мор. Миртл подходит: она не могла не быть в курсе занятия своей матери, верно? Я видела Офелию на той карте. Скорее всего, там есть и её отец, Орбан. Значит, родители Миртл были в секте, а мать как раз хотела её гибели! Всё сходится!       — Да-да, возможно, — успокаивающе сказал он, — мы рассматривали такую возможность.       — Это значит… — я откинулась на диванчик, отрешённо глядя в сторону. — Значит… погоди, — я нахмурилась. — Малек говорил тебе в тот день, помнишь? Когда Миртл покончила с собой. Он сказал, что «отказал ей», но сделал вид, что это произошло из-за её симпатии к нему.       Не в силах усидеть на месте, я вновь встала и принялась ходить около столика. Давид тщетно пытался вернуть меня — я не далась. Официантка, удивлённо наблюдающая за нами из-за стойки, молча протирала бокалы.       — В чём он отказал ей? Почему она после этого покончила с собой? — озадаченно бормотала я, кусая кончик ногтя. — Малек говорил, что Офелия хотела её смерти. Видимо, Миртл была той самой невинной грешницей — добрая душа, но дитя культа. Чёрное и белое. Свет, который опорочила тьма, — я вновь порывисто села на край дивана, уткнулась губами в сложенные в замок пальцы. — Она должна была стать жертвой. Хотела стать ей, потому что надеялась угодить матери. Пусть даже так.       — Это Синнер сказал тебе? — хмуро спросил Давид, и я закивала. — Когда?       — Вчера… — а потом, вспомнив нашу ту беседу за барной стойкой, вспомнив и горечь в выражении его лица, и бессильную злобу, и печаль, осознала: — Он отказал ей… потому что не хотел её убивать. Малек пытался оставить её в живых.       Мы замолчали, недоумённо глядя друг на друга. Слова звоном застыли в воздухе, озвучивая вопрос: почему? Счёл недостаточно подходящей для жертвы? Или есть другая причина? Я вновь вспомнила, что говорил Филлип Мор: что Чёрный пастырь, кажется, избирает их сам. Но почему тогда Малек, если являлся этим пастырем, не избрал её? Абсурд. Не имеет смысла. Но неужели тот поступок Миртл, когда она перерезала себе горло, был продиктован отчаянием?..       Я похолодела — мне стало страшно. Если я права, и Миртл убила себя, желая доказать своей матери, что способна на всё, — неужели эта секта так сильно влияет на людей? Или проблема в Офелии? Или всё, что касается Зверя, опорочено донельзя?       Давид напряжённо стучал пальцами по столу, обдумывая мои слова. Потом встал:       — Нужно сообщить Сомнусу. Идея хорошая, Одри, — кивнул он мне, подзывая официантку, чтобы оплатить счёт. Забрав мой недоеденный сэндвич, завернул его в салфетку и спрятал в карман. — Правда даже предположить не могу, почему Синнер мог ей отказать. Какие вообще критерии у… — Давид хмыкнул, — невинной грешницы?       Мы молчали, пока он отсчитывал купюры, щедро оставив девушке на чай. Потом так же стремительно, как и пришли, мы устремились на выход, и только когда за нашими спинами вновь звякнул колокольчик, я продолжила:       — У меня есть теория.       — И какая? — Давид щурился в лучах зенитного солнца, закрывая ладонью глаза. — Давай, крошка, порази меня. Ты это умеешь.       Я усмехнулась. Снова «крошка».       — В общем… — помявшись на месте, я медлила. — Можешь верить, можешь нет, не важно. Доложи просто Сомнусу — в качестве одного из вариантов. Мне кажется… — я запнулась. Нет, мне не поверят. — Если Малек и правда Чёрный пастырь, то он мог не захотеть убивать Миртл… потому что ему стало её жалко.       — Чё? — скривился Давид. — Нет, я понимаю твою склонность к романтизации после того, как ты с ним пообщалась, Одри, но это уже слишком, — он издевательски хохотнул. — Жалко ему! Ага!       — А почему нет? — нахмурилась я, чувствуя неявное желание защитить Малека — хоть как-то. Или оправдать… Да уж, я и правда безнадёжна. — Это если он вообще причастен. А вообще Малек тоже человек, не забывай об этом, пусть и своеобразный. Я неплохо узнала его за всё это время.       — Видимо, недостаточно, раз проглядела, что он — член сатанинской секты, — неодобрительно пробормотал Давид, подходя к машине. Я почувствовала внутреннее сопротивление его словам, но, когда мы сели, он добавил: — Я и раньше пытался оградить тебя от его влияния, особенно когда начал видеть, как ты выгораживаешь его, но поверь мне, Одри, это не шутки. Он — зло. И даже если не Чёрный пастырь, то, как минимум, часть секты. Тебе стоит запомнить это.       — Так какого же чёрта вы тогда меня к нему приставили? И продолжаете приставлять? — с возмущением спросила я. — Надо же! Какие важные! Сначала говорят, что благодаря мне узнали многое, а теперь учат уму-разуму. Можешь себе представить, что я действительно могла понравиться Малеку? — я иронично вскинула бровь. — По-человечески? Ведь каждый злодей имеет того, кого держит под своим боком — и не всех отправляет под ритуальный нож. В конце концов, Офелия как-то сошлась с Орбаном, верно?       — Неудачный пример, — Давид фыркнул и выехал на дорогу. Какое-то время мы молчали, а потом он вздохнул: — Нет, я не к тому, что в тебя нельзя влюбиться, Одри. Даже такому… кхм… — Давид прочистил горло, — субъекту, как этот твой мозгоправ. Просто я не хочу, чтобы ты обольщалась или слишком очаровывалась его змеиной улыбочкой и речами. Синнер всё ещё опасен.       — Ну слушай, — я подобрала ещё один аргумент, — мы ведь знаем обо всех его бывших. Особенно о той, четвероюродной правнучке королевы Елизаветы. И ничего, верно? Все живы-здоровы. Да и интрижек, я уверена, у него была уйма. Из тех, что не попали в СМИ.       Давид нехотя покачал головой, и я чувствовала, что почти победила. Но у него нашёлся другой аргумент:       — А откуда ты знаешь, что все его бывшие не из секты? Судя по тому, что мы знаем, эта шайка — как одна гигантская шведская семейка, разбросанная по Калифорнии. Они стараются связываться только с теми, кто уже находится в ней, чтобы не было опасности раскрытия, ведь мало кто из обычных людей сможет одобрить такое… хобби, — Давид усмехнулся, потом посмотрел на меня. — Или надеешься, что Синнер планирует тебя в неё привлечь?       — Это уж вряд ли, — пробормотала я. Подумав, пожала плечами: — Хотя это было бы нам на руку.       — Ещё чего, — нахмурился он, переключая передачу. Машина ускорилась. — Уж этого я не допущу.       Мы какое-то время ехали, ничего не говоря, глядя на мелькающие в окне виды Лос-Анджелеса, пока я насмешливо не улыбнулась ему:       — Признайся, ревнуешь?       — Я? — Давид театрально охнул, но всё-таки протянул: — Не обольщайся, крошка. Ты просто прелесть, да и нравишься мне, но я умею слышать слово «нет».       — И что, ты так легко от меня отказался? — повернувшись к нему, продолжала глумиться я. — Не поверю. Я же, как там сказал Сомнус, весьма привлекательна, загадочна и умею держать за зубами язык…       — Ого, да он превзошёл себя! — Давид закатил глаза. — Столько комплиментов выдал за раз. Но большего от него не жди.       — Да ладно тебе, — я егозливо ткнула его под рёбра, — признайся, Малек тебе не нравится не только потому, что он потенциальное зло. Он не нравился многим и без этого, я-то помню.       — Да я в курсе, крошка, — он насмешливо скосился на меня. — Я скорее задаюсь иным вопросом: почему он нравится тебе?       Я замолчала, удивлённо уставившись на дорогу. И правда… почему? Но причин много, сразу и не собрать — Давид не поверит или просто посмеётся. Речь, в конце концов, о человеке, который причастен к секте... Я ощутила, что за эту небольшую сценку, во время которой мы с Давидом умудрялись шутить, начала относиться ко всему проще, но реальность возвращалась неминуемо. И говорила она о том, что я в полном дерьме.       Я вздохнула, потирая переносицу. Кажется, Давид тоже осознавал что-то — или понимал, как много нам ещё предстоит пережить. Но когда спустя пять минут начал заворачивать на стоянку у моего дома…       — Ого, — тормозя, присвистнул он. — Тут у кого-то свадьба? Или… похороны?       Моргнув, я выпрямилась, пытаясь понять, что Давид имеет в виду. И онемела — почти прилипнув лицом к стеклу.       Потому что у подъезда моего дома стоял небольшой фургон со стоящими около него грузчиками — и у каждого из них, собранные в большие шляпные коробки, лежали прекрасные охапки бархатисто-чёрных роз.

***

      — Это слишком, — недовольно сказала я, и Малек рассмеялся.       — Да ладно тебе, Одри. Позволь мне эту небольшую шалость, — и, сделав паузу, вкрадчиво добавил: — Я всё-таки обещал.       Итак, я стояла посреди своей захламлённой комнаты, которую, словно на каком-то мрачном празднике, заставляли огромные букеты той самой «Чёрной Баккары», которую однажды попортил Адам Вилено, и не знала, что с ними делать. Цветы были везде — на столах, на полу, даже на подоконнике, и были роскошными, без сомнения. Но не десять же коробок за раз!        Я позвонила ему сразу же, едва выпроводила курьеров, но Малек, кажется, не испытывал ни малейших угрызений совести. Мисси тоже чувствовала себя вполне вольготно — сорвав бордовую ленточку с одного из букетов, она играла ей, мирно катаясь по полу.       — Нет, это слишком, — нахмурилась я, наворачивая круги по квартире. — Куда мне их девать?       — Что же, мне попросить их увезти? — с невинным разочарованием протянул он. — Проблематично, конечно, но попробую… Правда, придётся вызвать сразу мусорщиков. Не отдам же я кучку чёрных букетов в какие-нибудь благотворительные организации, верно?       Малек посмеялся. Пытается надавить на совесть… и это он-то! Я закатила глаза.       — Не надо никаких мусорщиков, но и перебарщивать тоже не стоило. Если хотел сделать приятное, то зачем так много? Мне хватило бы и одного.       — Ну-у… признаюсь, перестарался, — протянул Малек. — Просто мне стало смертельно обидно, что те цветы так быстро завяли, и я решил прислать сразу несколько, чтобы, если вновь произойдёт неприятность, ты не слишком расстраивалась. И тебе всегда было чем их заменить.       Я нахмурилась. Абсурд — учитывая, что это мне говорит возможный член сатанинского культа. И всё равно… приятно.       — Что ж… — я помялась, не зная, как продолжить разговор. Как теперь вообще с ним общаться? Осторожничать? Или дождаться каких-то дополнительный указаний? Но Сомнус ясно дал понять: всё по-прежнему. Малек нужен им… и я была единственным ключом. — Тогда спасибо. Это приятно, хоть и слегка чрезмерно.       — Уже слегка? — иронично мурлыкнул он. — Ещё недавно было «слишком». Наблюдаю признаки улучшения, — Малек вновь посмеялся, потом сменил тон: — Не хочешь поужинать вечером?       В груди полыхнуло — и от страха, и от желания. С ума сойти: я всё ещё хочу встретиться с ним. Нет, жажду этого. Тянусь к нему.       — Я… не знаю, — давая себе время на подумать, я прикрыла глаза и потёрла веки. Думать, думать… А что тут думать? Какой у меня выбор? — Кхм. Я ещё не знаю, как у меня обстоят дела с… занятостью.       Я кашлянула. Вовремя вспомнила — прослушка. Малек, кажется, понял, что я имею в виду, и подхватил:       — Мне казалось, ты теперь освобождена от разного рода «досуга». Или есть новости?       — Нет-нет, — я замотала головой. Вспомнила: он ведь считает, что я до сих пор на его стороне. Полиция — зло, предатели. Вчера я приехала к нему от отчаяния… Стоит поддерживать это заблуждение. — Просто слегка волнуюсь. Мне, знаешь ли, непривычно… никогда так долго не бездельничала, находясь дома. Постоянно чего-то жду.       Я усмехнулась, но Малек странно молчал — и я уже успела испугаться, что сказала лишнего, когда мне ответили то, чего я никак не ждала:       — Так и будешь сидеть под дверьми в ожидании подачек, Одри? Ты уже не ребёнок, чтобы просить милостыню. Так что, если ты не против, я заеду за тобой около семи. Приготовься — мы поедем в ресторан.       И скинул трубку. Я нахмурилась, недоуменно глядя на телефон, не понимая, что это вообще такое было. Что значит «ожидать подачек»? И у кого я там прошу милостыню?! Я рухнула на диван и какое-то время смотрела в потолок, продолжая вариться в негодовании. Мисси забралась ко мне, и я, успокаиваясь, погладила её по рыжей гибкой спинке, но, вспомнив, что стоит предупредить Сомнуса, вновь взяла телефон и набрала:       «Иду на свидание с М.»       Отправила. Вскоре пришёл ответ:       «Если ты не забыла, Одри, то от расследования отстранили не меня, а тебя. Я в курсе. Продолжай в том же духе. И изучи то, что тебе прислал мой человек».       Ах, точно. Досье. С трудом поднявшись, я обошла огромные букеты, охапками усеявшие пол, и в очередной раз задалась вопросом, что мне с ними делать. Ну не выбрасывать же, в самом деле! Задумчиво подняв один из них, тяжеленный, на стол, я принялась рассматривать бархатистые бутоны — и, не сдержавшись, улыбнулась. Какие всё-таки красивые…       Остановив себя от бессмысленного воркования, я вернулась к папке, достала её из обувной и, усевшись на диван, принялась читать.       Итак, Малек. Как уже было известно ранее, данных о его родителях или каких-либо других родственниках у нас нет. Родился, как выяснилось, в Сейнт-Хэвене, в небольшом религиозном городке в Северной Калифорнии. Вырос в церкви — ни дома, ни приёмной семьи не имел. Скорее всего, воспитывался отцом Евгением, местным приходским священником. Дальше информации почти нет: пробел в биографии. Стоит узнать об этом побольше, ведь наверняка, начиная с детского возраста, заканчивая старшим подростковым, в его жизни произошло что-то любопытное. В конце концов — Сейнт-Хэвен. Что за город такой? Почему уже который человек, живущий там, был как-то связан с дьяволопоклонничеством? Рой Беррони, его сумасшедшая мать, Малек. Ох уж эти захолустные американские городки…        До самого совершеннолетия о Малеке не было ничего известно, кроме словесного уверения, что он хотел пойти по стопам своего «учителя» и стать священником. Я представила в голове лицо святого отца, что нашла в старом путеводителе, и попыталась понять, как он мог быть связан со всем происходящим. Может, тоже состоял в секте? Или являлся прежним Чёрным пастырем? Нет, вряд ли… Зачем такой большой секте пастырь, который живёт в глуши? Легче его держать под боком, в Лос-Анджелесе, как сейчас. Достав из тумбочки карандаш, я сделала пометку на полях и продолжила читать.       Итак, Малек появился в большом городе. Не имея ни связей, ни денег, ни семьи, которая могла бы ему помочь, он сразу же поступил в приличный медицинский колледж — по какой-то там программе, дающей квоту на обучение способным студентам из глубинки. Учился превосходно, его хвалили, экзамены сдавались на отлично. Юное дарование. Гений. Я даже нашла в папке небольшую статейку: на ней были напечатаны имена студентов-отличников, поступивших как раз по этой программе, и Малек был среди них.       Я приблизила чёрно-белую вырезку к лицу: фотография не чёткая — так, заметка, формальный отчёт. Но там… да, он был там. Куда худее, волосы короче, причёска тоже иная… но я узнала гордую посадку головы и самодовольную, едва-едва наметившуюся усмешку. Такой молодой… нет, юный. Лет девятнадцать — не больше. Но как же Малек попал в секту? По знакомству в университете, через друзей, профессиональные круги? И почему остался? Или они тоже исполняли его «мечты»?       Я вдруг осознала: а если правда? Столь тщеславный человек, как Малек, наверняка хотел добиться успеха, выбравшись из захолустья — выделиться, показать себя. Раскрыть все свои таланты, которые прежде прятались в маленьком городке. А если каким-то образом он наткнулся на тех, кто состоял в секте?.. Позволил им исполнить мечту? И выплачивает этот долг до сих пор?       Я ощутила острую горечь от этих мыслей, вспомнив Адама Вилено. «Или вы, или моя семья»… Да, он был садистом, воспитанным безумным отцом, но всё-таки я видела в его лице сожаление. Извращённое, неестественное, но… сожаление. Адам не хотел меня убивать, но был вынужден, раз ему отдали приказ. И тут же я захотела хлопнуть себя по лбу: оправдываю убийцу!.. До чего дошла.       Тяжело вздыхая, я вложила вырезку обратно. Многое из дальнейшего в досье я знала наизусть: череда достижений и заслуг, безупречная практика, рекомендации коллег. Диссертации, научные работы, быстро пришедшая популярность… Малек взбирался по лестнице успеха так, как взбегают по ступеням спортсмены — легко, почти не останавливаясь для передышки. Я вновь вернулась к той самой статье с его фото и задумалась: как же так?.. Откуда у мальчишки-сироты, воспитанного приходским священником, появилась возможность не только приехать в большой город, но и удачно тут обосноваться? Лос-Анджелес не так прост — многие подаются сюда, привозя с собой тысячу надежд, но так же быстро и уезжают, растеряв их все до конца. Голливуд, Аллея славы, Беверли-Хиллз — мечта человека, который видел мир лишь в кино. Иллюзия… А на деле — высокий уровень преступности, захламлённые улицы, дорогое жильё, проблемы с работой, множество бродяг. Все хотят жить, как на картинке — но остаются лишь единицы. Только те, у кого есть деньги. Или те, у кого есть…       — Связи, — прошептала я. Вспомнила, как сейчас — стоящий у окна Малек, глядящий на город, и его слова:       «Все мы тут, в Калифорнии, словно в тазу с рыбёшками. Кажется, что нас много, но на деле — одни и те же лица».       Я чуть не подпрыгнула, когда вновь зазвонил телефон.       — ДА! — едва не рявкнула я, и из трубки послышался знакомый смех.       — Прости, что мешаю, Одри, но хотел уточнить: ты согласна? Чтобы попусту не тратить бензин.       — Да согласна я, согласна! — раздражённо бросила я, а потом повесила трубку, чувствуя, как в ушах до сих пор гуляет эхо его бархатистого голоса.       Надо же, ещё и смеётся надо мной... В тот момент, когда я читаю его досье.

***

      Он заехал ровно в семь: ни минутой больше, ни минутой меньше. Я увидела его кабриолет из окна, нервно поправив собранные в хвост волосы, но в груди судорожно бесновалось сердце. Спокойно, Одри, спокойно… Ты сможешь. Всё хорошо.       — Рад тебя видеть, — улыбнулся Малек, встретив меня около машины. Чёрный костюм без галстука, расстёгнутые ворот и пиджак, формально-неформальный вид. Когда я приблизилась, то ощутила, что от него ещё и пахнет вчерашним парфюмом. Уверена, это специально! — Прекрасно выглядишь.       — Я не знала, как одеться, поэтому взяла что-то универсальное, — смущённо сказала я, оглядывая свой наряд: обтягивающее тёмное платье до колен с подолом «рыбий хвост» и длинными рукавами в сеточку, которые слегка просвечивали кожу. Превзошла себя — почти обнажена. — А куда мы едем?       — В одно симпатичное заведение, в котором я уже пару раз бывал, — Малек открыл дверь, а потом обошёл машину и ловко устроился рядом. Он был в отличном настроении — энергия расходилась от него волнами. — Да не беспокойся ты так, Одри. В слишком вычурное место я тебя не поведу — и сам такое не люблю. Мне приятней… уединение.        — О, я это помню, — пробормотала я, едва мы выехали со стоянки. А пока выворачивали к дороге, не могла выбросить из головы то, что узнала прошлой ночью. И что надумала сегодня, когда листала его досье… Повернулась. Золотой луч, отразившись от стекла, скользнул по его зачёсанным волосам, по изгибу улыбки. Как ему шёл костюм… Шло солнце Калифорнии, шёл этот автомобиль. Малек органично смотрелся везде, куда бы не пожаловал. Так что же не так?       Почему он такой?       — Ты голодна? — спросил Малек, и когда я отрешённо качнула головой, нахмурился. — Почему? Я думал, что перед приглашением в ресторан принято сохранять аппетит.        — Это если ты его вообще имеешь, — невесело усмехнулась я, глядя в окно. — Было плохо с утра, даже не позавтракала. Может, стресс сказался или недосып…        Он скосился на меня, но ничего не сказал. Какое-то время мы ехали молча, и я держала на коленях сумку, стискивая её, — хватаясь за что-то знакомое, привычное… Сердце не успокаивалось. Я приказала себе: хватит! Веди себя нормально! Опустила веки, позволила себе аккуратный выдох…       — Одри…        И распахнула глаза, когда ощутила, как Малек коснулся моей руки. Сквозь грохот в ушах, с накатывающими волнами, накрывающими меня с головой, я видела, как он берёт мою ладонь, как склоняется к ней, как губы ищут костяшки...       Такое сладкое, больное чувство.       — Не… надо, — вырвалось из меня. Я забрала руку, спрятала на коленях, и Малек выпрямился. — Я же сказала, что не очень хорошо себя чувствую. Давай просто поедем молча.       Отвернувшись, он кивнул, сменил передачу автомобиля.       — Всё-таки спрошу: это из-за твоего самочувствия? — через какое-то время спросил Малек. В воздухе ещё долго висело напряжение. — Если тебе было плохо, Одри, ты могла просто сказать. Мне нет нужды везти тебя туда, куда ты не хочешь.       — Нет, я… — я вздохнула, приложила пальцы к глазам. А на ладони ещё горел след его поцелуя... — Нет, всё в порядке. Не в тебе дело. Я просто не выспалась, вчера ведь уехала от тебя по работе, а вернулась поздно.        — Кстати, об этом. Что произошло? Надеюсь, ничего страшного?        Я мотнула головой. Подумала: нельзя ему говорить про Сомнуса. Странно, если агент ФБР, приставленный для раскрытия дела о Звере, зачем-то станет вызывать меня на ночь глядя, а особенно после официального отстранения. Я размышляла о том, кто ещё мог меня вызвать, и вот…        — Просто есть там кое-кто, кто всегда не прочь прочитать мне пару нотаций, — прибавляя голосу веселья, фыркнула я. — Один человек. Мы с ним довольно близки… и он заботится о мне. Можно сказать, наставляет.        Малек какое-то не отвечал, и мне начало казаться, что я сказала что-то не то. Пока он не уточнил:        — Значит… это тот самый «М»?        Я опешила. Потом испугалась. Дьявол! Зачем я ляпнула?! Могла бы намекнуть на кого угодно, даже на Давида! Сердце забилось сильнее. А с другой стороны… вопрос времени, когда Малек догадался бы, что тот самый «М» работает вместе со мной. Делать вид, что я оговорилась, нет смысла.       — Да, — призналась я, стараясь казаться равнодушной. — Ты понял правильно. Это он… тот, о котором я говорила тогда на балконе.        Малек молчал. Я не выдержала и прервала тишину смешком:        — Только не говори, что ревнуешь.        — О, нет, — улыбнулся он. Поразмыслил немного и добавил: — Впрочем… может быть. Только слегка. В конце концов, ты сказала мне тогда, что до сих пор любишь его, верно?        Я растерялась. Трудно было представить ревнующим такого, как Малек Синнер — казалось, у него всегда всё под контролем. Вечно спокоен, насмешлив и невозмутим. И тут же я прервала себя: ты ведь и сама не знаешь, какой он на самом деле, Одри…        — В любом случае, у нас только деловые отношения, — словно желая оправдаться, сказала я, — но иногда он перебарщивает с заботой и строит из себя старшего братца, что ухаживает за нерадивой сестричкой. Журит за немытую посуду, предупреждает об опасности. Только и всего.        — И тебе это нравится? — спросил Малек, и я нахмурилась.       — Скорее… нет, — заминка была долгой, но я тут же нацепила на лицо улыбку. — Это его натура, я не могу изменить его, а он не может изменить меня. Мне дорого наше общение, каким бы то ни было… и я принимаю Микаэля таким, какой он есть.        Чёрт.        — Микаэль, — Малек усмехнулся, пока я молчала, сгорая от стыда. — Что ж… мои догадки оказались верны.        — Я вообще… вообще не хотела тебе говорить! — тут же вспылила я. — И не твоё дело, как его зовут, ясно? Это не важно.       — И всё же забавно, что я уже говорил с ним несколько раз по телефону, — продолжал издеваться он. — А у тебя нюх на начальников, Одри!        — Заткнись, — буркнула я, но потом не выдержала: — Да и какая тебе разница? Это ничего не меняет — я ведь говорила, как Микаэль ко мне относится, и это не имеет ничего общего с… романтикой.        — Признаюсь честно, — Малек слегка ускорился, когда мы выехали на трассу, — я уже проявил любопытство и узнал кое-что про него. Так, из праздного интереса. Мне он показался занятной личностью… во всяком случае, когда мы встретились на допросе.        — И что же ты узнал? — я скептически выгнула бровь.        — Да ничего особенного, — он пожал плечами. — Всё, что и можно ожидать от заядлого перфекциониста. Регалии, награды, быстрое продвижение по службе… Стать начальником отдела к его годам — небывалая редкость. Говорят, его трижды приглашали в Национальную академию ФБР в Куантико читать лекции... Я уже подумал, что не найду ничего интересного, однако… — Малек довольно цокнул языком, — кое-что отыскал. Ты же наверняка знаешь эту историю, Одри? Про его семью.        Я враждебно молчала, не желая отвечать.        — Сын большого чиновника, богатого человека, — увлечённо продолжал он, — который, к его несчастью, промышлял денежными махинациями. И, ко всему прочему, вырастил непомерно совестливого сына… который, узнав о преступлениях своего отца, благополучно доложил на него ФБР, а впоследствии ещё и свидетельствовал на суде. Интересно, не правда ли? — Малек казался изумлённым. — Такая самоотверженность… Почти героическая. Посадить отца на десяток лет, лишить свою мать любящего супруга, а младшую сестру — отца. Подвергнуть семью позору, колесованию в СМИ…       — Это выбор, — отвернулась я. — И Микаэль сделал свой.        — О, безусловно! — Малек оживился. — Но ты сама подумай — то ведь потерял всё. Семья разорвала с ним контакты, не простив предательства, лишила наследства, запретила видеться с любимой сестричкой. Куда не глянь, одни минусы. Да и столько таких, как его отец? Богачей, что успешно приумножают свои миллионы? Огромное множество… И теперь, как ты думаешь, Одри, — он с любопытством посмотрел на меня, — спустя столько лет, жалеет Микаэль о своём поступке? И повторил бы его вновь, вернись назад?        — Это… неважно, — я нахмурилась, по привычке желая защитить его. — Прошлого не вернёшь.       — Тем не менее, это занятно.       — А ты? Как бы поступил ты?        — О, точно не так, — хмыкнул Малек, и в его глазах сверкнуло нечто угрожающее. — Я бы не смог пойти против того, что мне дорого. Мы ведь в большинстве своём существа социальные, Одри: склонные прощать тех, кто нам близок, спускать им ошибки, возвращать в «стаю». Но видеть человека, который пошел против закона сердца, чтобы соблюсти закон разума… Немного пугает, не правда ли?         Я молчала — потому что не знала, что сказать. Само собой, я была в курсе ситуации Микаэля, узнала ещё в молодости, когда училась в университете, но эту тему мы никогда не обсуждали — я чувствовала, что она болезненна для него, и потому благоразумно обходила её стороной. Да и какая мне разница, что случилось в прошлом? Микаэль был важен мне в настоящем, сейчас, пока стоял рядом со мной. А остальное…       Но вдруг я вспомнила, как он поступил со мной тогда, после задания, как поставил прослушку… Слова Малека теперь казались зловещими. Такими, что мороз по коже.        — Ладно, не будем обсуждать эту тему, — примирительно улыбнулся он, видя, что я расстроилась, и принялся поворачивать с дороги. — Тем более, мы уже приехали. Посмотри.       Я вскинула голову. И хотя понятия не имела, куда Малек нас везёт, ему удалось меня удивить: очень милое и приятное местечко на побережье — на горизонте закат, небо окрашено красно-жёлтым. Я вышла из машины, осматриваясь, с облегчением понимая, что вокруг гуляют люди, по тротуарам бегают дети…       Ничего общего с заведением Адама Вилено. Просто ресторан.       — Что это за место? — спросила я, когда мы ступили внутрь. Приятная полутьма, кресла из ротанга, под потолком золотятся гирлянды. Да и народу здесь было мало — только по углам сидели парочки, распивая вино в свете свечей. — Ты часто тут бывал?        — Пару раз, — он пригласил меня на веранду, положив ладонь мне на поясницу, и я вздрогнула. Непривычно, тепло… и так странно. — Когда было настроение, приезжал один. А сейчас привёл тебя.        — Тогда, полагаю, это особенное место? — рассмеялась я. Малек отодвинул плетёный стул у самой балюстрады, а сам уселся напротив. А там, чуть дальше — золотистый песок, прибой и шумящее море… — Тут красиво. Но тебе придётся помочь мне с заказом: я здесь впервые и ничего не знаю.        — Всё-таки будешь есть? — вскинул брови он, усаживаясь напротив, и я улыбнулась.       — Попробую. Говорят, что аппетит приходит во время еды?        Оказалось, что это ресторан морской кухни. Все блюда были написаны на португальском, но Малек дал мне парочку советов, и я заказала что попроще — обычные креветки на гриле. Он — что-то вроде пасты.       — Итак, Одри… — когда официантка ушла, Малек расположился в кресле и поднял на меня выжидающий взгляд. — Что думаешь насчёт вчерашнего?       В голове вспыхнуло сразу всё: и разоблачение Офелии, и наш разговор о Миртл, и моя поездка к Сомнусу… но речь шла о нашем «рандеву» на балконе. Всего лишь.       — О, — посмеялась я, всеми силами скрывая неловкость, — и чтобы тебе хотелось узнать?       — Ну… — Малек не казался смущённым. — Например, что ты решила для себя относительно моего… предложения. Или не решила вовсе?       Я отвела взгляд, пожимая плечами. Знал бы он, о чём были все мои мысли последние двадцать часов…       — Если честно, пока не думала, — призналась я. Даже смешно обсуждать это с человеком, который, как сказал Сомнус, является частью секты Зверя... Неужели сейчас вообще можно говорить о каком-то сексе? Заигрывать? Флиртовать? — Но не могу сказать, что не заинтересована. Ты же понимаешь, что нравишься мне, Малек… Просто я не хочу спешить. Мне нужно время, чтобы… — я сглотнула, нахмурившись, — привыкнуть. И к тебе, и к себе.        Он кивнул — явно посчитал мои слова причиной, не требующей иных пояснений. Только предложил:        — Я могу тебе как-то помочь?        Я усмехнулась, едко глянув на него. Помочь? Не быть Чёрным пастырем, например!        — Не знаю, — пробормотала я. Официантка принесла нам открытую бутылку белого вина и два бокала, но Малек, приподняв ладонь, сказал, что разольёт сам. Едва она ушла, я продолжила: — Мне сложно… говорить о таком. Всегда было. Ты правильно подметил в прошлый раз — сексуальный опыт у меня всегда был очень закрытым, специфическим. Я нуждаюсь в сексе, но не могу принять все его стороны — те, что являются нормальными для обычного человека, само собой.        — Это я уже понял, — кивнул Малек, наливая нам вино: словно солнце зажурчало в бокалах. — Мне нет нужды тебя торопить. Как я уже сказал, я отношусь к этому процессу по-особенному, поэтому ожидание меня не стеснит… скорее, подогреет интерес. Надеюсь, как и твой. Тогда выпьем? — он приподнял свой бокал. — За то, чтобы все трудные решения приходили к нам с неизбежной лёгкостью.       — И чтобы нам никогда не приходилось выбирать между умом и сердцем, — хмыкнула я, припоминая разговор о Микаэле. И о самой себе.       Малек уважительно кивнул, отдавая дань моему тосту, раздался короткий звон. Глоток. Приятно, вкусно… Главное, не налегать — я же почти ничего не ела сегодня.        — Кстати, как там мои розы? — улыбнулся он, возвращаясь к нейтральной теме. — Всё ещё стоят? Или ты уже раздала их нуждающимся?        Мы продолжили болтать: непринуждённо и легко, не меняя простоты тем. Малек оказался прекрасным собеседником — знал, где стоит оставить тему, а где перевести, куда лучше не заходить, а где подольше остаться… Он с большим интересом спрашивал о моей кошке: что она любит, какой у неё характер, как я провожу с ней время. Я отвечала в меру откровенно — призналась, что характеры у нас не очень, но приходится сживаться. Иногда судьба сталкивает тех, кто и не мог об этом помыслить. Потом поведала о своей вчерашней поездке в отдел, аккуратно обходя острые темы, и в очередной раз возмутилась поступком коллег. Рассказала об «этих противных агентах», живо передразнив и первого, и второго, и Малек очень смеялся — почему-то особенно характеристике Фурия. Потом пришла его очередь, и таким образом я узнала, что убийцу Тэнни Тарлтона, который задушил около дюжины женщин, посадили в тюрьму на четыреста двадцать лет. Хорошая новость. Мы болтали, как самые обычные люди… Парочка, что пришла на свидание. Мужчина и женщина. Но кто бы сказал, что он — возможный член сатанинского культа, а я — служу в полиции, работая на полставки на агента ФБР? Безумие.       Постепенно речь зашла о моём прошлом, и волей-неволей я затронула тему своего полугодичного «отпуска», в который ушла после происшествия на задании. Решив, что скрывать мне нечего, рассказала Малеку, как есть: и про тот дом, и про похищенного ребёнка, и про девочку, что нашла в подвале…       И про всё остальное. То, о чём не успела поведать Фелонии.       — Я думала, что всё закончится, — с вялой улыбкой сказала я, допивая уже третий свой бокал. Тарелка с креветками осталась почти нетронутой. — Когда её оттащили, все сразу сбежались в подвал, хотели помочь, но я ещё не пришла в себя — со мной давно такого не случалось. Панической атаки. Да ещё и такой сильной. Обычно на заданиях всё проходило безупречно, но здесь…       — Что-то пошло не так, — дополнил Малек, внимательно глядя на меня. Я чувствовала себя, как во время наших старых «сеансов». И, как ни странно, это меня успокаивало. Словно мы вернулись в прошлое…       — Да, — сглотнула я, отводя взгляд. — Я плохо что помню, но, видимо, начала хвататься за горло, драть ворот… не могла дышать. И тогда наша новенькая, — я хмыкнула, — подумала, что у меня повреждены дыхательные пути. Принялась помогать, расстегивать рубашку, снимать бронежилет… — я замолчала. Для храбрости глотнула вина. — Я ничего не могла сделать. И они увидели всё. Мою кожу.       Я вспомнила, как сейчас: я, лежащая на холодном сыром полу, шустрые пальцы, расстёгивающие ремни, шёпот, полный утешения...       «Смотри, у тебя царапины на шее. Она тебя душила, да? Сейчас, распущу… Потерпи немного, потерпи!»       И тут — оно. Холодное, как волна, накрывающая за собой в шторм, когда я поняла, что они смотрят. Их глаза. Лица, подчёркнутые мраком. Они видели меня. Мои шрамы, моё уродство… Старые друзья стали тенями, призраками, что преследовали меня во снах. А я попала в круговорот паники, не в силах из неё выбраться. Цепляясь вновь, вновь и вновь.       — Status anginosus, — понятливо кивнул Малек. — Панический статус. Крайняя степень, когда кора головного мозга практически отключена, и психика не справляется, находясь в непрерывном состоянии психомоторного ужаса.       — Да, — с трудом ответила я. Сделала ещё глоток, чтобы прогнать дрожь с кожи. — Только уже позже, с помощью препаратов, когда меня увезли в лечебницу, я выбралась. В больнице пролежала около месяца: то погружалась в безумие, то вновь из него выходила… Меня часто навещал Микаэль, приходили и ребята с работы, как мне говорили, но я запрещала пускать их. Не хотела видеть их лиц, — я кисло улыбнулась. — И особенно сочувствия, умело скрывающего отвращение. Да, понимаю, что это нормально, что естественно, и всё же… не могу.       — Потому что ненавидишь жалость?       — Именно.       Малек улыбнулся, покачивая бокал в руке.       — Знаешь, ты удивительный человек, Одри, — откидываясь в кресле, мягко сказал он. — Ты воспринимаешь свидетелей твоих недостатков как собственную слабость. Думаешь, что они стали свидетелями твоего порока, не прощаешь себе ошибок. Хотя, по сути… всё это — последствия деяний твоего отца. Это он заставлял тебя вырезать на себе каждый грех, наказывал за проступки, взращивал и кормил стыд. И ты продолжаешь его дело… даже после того, как он погиб.       — Да, — шепнула я. — Каждый раз, когда я стыжусь, чувствую, что хочу причинить себе боль.       — Но тогда возникает вопрос, — Малек подался ко мне, внимательно глядя в глаза. — Если ты понимаешь, что то, что ты делала в детстве, постыдным не было, и что твой отец совершал это из желания контроля и банального садизма… Так чей же этот стыд был на самом деле? Твой? Или его?       Я растерянно молчала, а потом отодвинула край рукава — там бледно красовалось «Покайся». Первый шрам… Моё первое осуждение. Моим стыдом в детстве становилось всё — не те слова, не те поступки, не те мысли, и хотя казалось, что я давно должна была это перерасти… отвергнуть это… всякий раз, когда я ошибалась, отец стоял за моей спиной. И требовал, чтобы я брала в руки иглу.       Мне стало дурно. К нам подошла официантка, спрашивая, стоит ли нам что-нибудь принести, но Малек косо посмотрел на моё почти нетронутое блюдо и качнул головой.       — Думаю, мы скоро поедем домой. Я оплачу счёт.       Он ушёл к кассе, оставив меня, и я посмотрела на море, возвращая себе дыхание: шумящий прибой, позолоченный светом гирлянд песок, полное звёзд небо… Не знаю, как Малек делал это — как находил слова? Такие, что могли и ранить, и исцелить? Всякий раз, рассказывая ему о своих травмах, мне казалось, что становится легче… И что я становлюсь другой рядом с ним. Но что же мне теперь делать? С заданием Сомнуса? С тем, что Малек, возможно, причастен к секте? Чёрный пастырь или нет — всё равно. Он был моим врагом… хотя я не хотела его таким видеть. Не хотела.       Только не его.       Я сделала последний глоток вина, надеясь, что станет немного легче… Голова закружилась. И тогда, как будто издалека, до меня донёсся голос:       «Одри?»       Я замерла. Дрожь холодом пробралась по коже, прямо как этим утром, зарылась в корни волос. Что? Кто это говорит?..       «Одри…»        Я зажмурилась, надеясь, что мне это кажется. Я ведь не схожу с ума, верно? Не свихнулась? Так почему так гудит в висках? Почему всё плывёт? И этот голос… потусторонний… далёкий.       Может, это отец? Может, он наконец пришёл за мной?       «Эй, принесите…»        Звуки. Шум. Темнота.       «Да, принесите ей воды, — раздавалось чётче, но откуда-то, где меня не было. И кровь от лица… — Всё будет в порядке. Она почти не ела сегодня. Одри? Посмотри на меня, Одри…»       Тошнота. Слабость.       «Дыши. Глубокий вдох… — Голос менялся. Становился знакомым. Малек?.. — Выдох… Вот так. Держи. Попей».       Губ коснулась прохлада, скользнула в горло, и я машинально сглотнула её. Потом медленно открыла веки, увидев перед собой расплывчатое, встревоженное лицо Малека. Что случилось? Где я? Проморгавшись, я поняла, что он сидит рядом, одной рукой держа меня под затылком, а другой обхватывая за запястье. Зачем?.. А потом осознала — отсчитывал ритм сердца.       — Всё в порядке, — обеспокоенно улыбнулся он, убирая волосы с моего лба. — Ты меня испугала, глупышка. Я вернулся и стал звать тебя по имени, а ты побледнела и начала сползать на пол. Как себя чувствуешь? Дать ещё воды?       — Да… — промямлила я, осознавая, что не сижу, а практически лежу в плетёном кресле. Сверху — принесённый кем-то плед, на столике — недопитый стакан воды. Ох… — Малек… Чёрт. Я потеряла сознание? Прости, что так вышло…       — Не извиняйся, — нахмурился он, приподнимая к себе моё лицо, по-врачебному ласково осматривая его. Несмотря на своё состояние, я ощутила, как внутри всё трепетно сжалось. — Это моя вина. Нужно было получше следить за твоим состоянием. Как ты? Такое уже было с тобой в последнее время?       Я кивнула, и Малек помрачнел.       — Ясно… Пульс уже выровнялся. Не буду тебя торопить, но когда сможешь, скажи. Я отвезу тебя домой.       Я допила стакан, ощутив себя намного лучше, и кивнула, позволив ему поднять себя с места. Малек держал крепко — пальцы впивались в рёбра, прижимали к боку, и я чувствовала тепло его тела... Голова кружилась. Пока мы уходили, официантка встревоженно смотрела нам вслед — видимо, перепугалась. Нечасто увидишь, как в заведении, где ты работаешь, теряет сознание человек.       Мы спустились на улицу. Малек осторожно усадил меня в машину, включил кондиционер. Спросил, нужна ли музыка — я сказала, что нет.       — И часто у тебя такое? — садясь рядом, на выдохе спросил он, и завёл мотор. — Ты не говорила, что уже теряла сознание.        — Ну… это не совсем так, — смущённо сказала я, обнимая себя за плечи. — Не сознание. У меня случилась паническая атака… сегодня утром.        Малек глянул на меня, и натяжение, повисшее в воздухе, можно было ощутить даже кожей.        — Я просто не хотела никого пугать, — поспешно оправдалась я. — Со мной уже случалось такое… раньше. И не один раз. Это реакция организма на происходящее, всё в порядке.       — Ох, Одри… — сморщился он, потирая лоб. — Я понимаю, что в тебе живёт потребность строить из себя героиню, но это не обязательно. Не всегда. Точно не со мной. Ты ведь понимаешь, что такое могло произойти не в кафе, полном людей, а в дороге? Пока ты за рулём?       Я молчала, рассматривая свои ладони. Малек тоже глянул на них — скользнул взглядом по скрытой одеждой коже. Выше, к локтям. Отвернулся.       — Я спрошу сейчас нечто… личное, — начал он, — но хочу, чтобы ты ответила честно. У тебя давно были эпизоды самоповреждения?        Я тут же спрятала руки между колен. Нахмурилась.       — Не знаю. Давно…       — Давно? Насколько?        — Да не знаю! — вспылила я. — Я себя контролирую, ясно? Иногда чешусь. Принимаю контрастный душ, могу надавить пальцами, впиться ногтями. Но резала себя очень давно. А что?        — Это… странно, — озадаченно пробормотал Малек. — Ничего не хочу сказать, но это знакомый и понятный твоей психике механизм. Ты справлялась так со стрессом с самого детства… а теперь, когда у тебя появилось много поводов, да ещё и серьёзных, учитывая похищение, отстранение от дела и остальное… ты почти не прибегаешь к нему. Почему?        — Может я просто излечилась? — фыркнула я, и Малек улыбнулся.        — Человеческий организм не так прост, Одри. Нельзя нажать на одну кнопку, ожидая, что сама по себе включится и другая. Напряжение должно выходить — иначе механизм просто лопнет, не выдержав перегрева корпуса. Так как же ты справляешься с этим? Сейчас, когда всё изменилось?        Я молчала, растерянно теребя край рукава. Теперь, если поразмыслить, становилось ясно, что потеря аппетита и паническая атака наверняка были связаны с этим — иного объяснения не найти. И хотя мне хотелось протестовать, спорить… я понимала, что Малек прав. И если я не задумаюсь, в следующий раз паника настигнет меня в публичном месте или во время езды на машине, как он и сказал.       — И что ты предлагаешь? — неохотно спросила я. — Я не знаю, как иначе выпускать стресс. Помню, что ты мне говорил, но… не вижу вариантов.       — Что ж, мы подумаем над этим, — Малек лукаво глянул на меня, но в изгибе его губ я увидела заботу. — Обязательно. А пока лучше отдохни.        Я откинулась на спинку сидения и прикрыла глаза, стараясь отвлечься. Так странно… сижу в машине с тем, кто, возможно, причастен к секте Зверя, но чувствую себя так спокойно. Почему? Это же абсурд! Не могла ведь я так сильно влюбиться, что потеряла разум? Или могла?..       Ох, к чёрту эти мысли. Лучше поспать…       Я и правда умудрилась задремать, прислонившись лбом к стеклу, но вздрогнула, когда мы притормозили. Огляделась: на лобовом стекле было сыро, туда-сюда мелькали дворники.       — Ого, когда успел пойти дождь? — удивилась я, и поняла, что наконец-то стало легче — голова очистилась, сознание стало ясным. Малек молчал, улыбаясь, и я повернулась к нему. — Слушай, прости ещё раз, что так вышло… С обмороком и всем остальным. Не хотела портить вечер.        — Не говори глупостей, Одри, — сказал он. — Ты просто голодная девушка, которая упала в обморок. Это не проблема. Точно не для меня.       И вновь взял мою руку, вновь поднёс к себе… Ох! Я даже перестала дышать, когда ощутила тёплое прикосновение его губ.       — Кстати… — вдруг начал он, разглядывая мою ладонь. — У меня есть предложение. По поводу этих выходных. Ты не занята?       От неожиданности я заморгала. Занята?.. Да чем же? Меня отстранили.       — Если в полиции не прозреют и вспомнят о моем существовании, то нет, — пошутила я. — А что? Ты хотел вместе провести время?        — Да, — Малек с интересом смотрел на мои пальцы, лежащие в его руке — перебирал их, оглаживал. — Мне нужно отъехать по делам в другой город, и я хотел бы взять тебя с собой. Всего на два дня — там переночуем, а к утру понедельника вернёмся. Ты не против?       Я растерялась. Уехать вместе с ним в другой город? С ночёвкой? Уф! С одной стороны, идея хорошая: будет возможность узнать Малека ещё лучше, понять, какие он ведёт дела, чем занимается в свободное время. А с другой? Что скажет Сомнус?..        — А куда поедем? — настороженно спросила я. — Мне в любом случае нужно будет сообщить Микаэлю. Это далеко?        — Не очень, если тебя не пугает расстояние в шесть часов пути, — Малек усмехнулся, но тут же заговорил серьёзно: — Судя по твоему состоянию, тебе стоит сменить обстановку, да и я не откажусь. Там будет всё, что нужно для комфорта. И всегда будет, кому за тобой присмотреть.       Его глаза егозливо блеснули. Ох, чёрт! Кажется, меня соблазняют. Смущённо посмеявшись, я отвернулась… и всё-таки напомнила:        — Ты ещё не сказал, куда держим путь.        — А, точно, — выпрямившись, улыбнулся Малек. — В Северную Калифорнию. Сэйнт-Хэвен — мой родной город. Слышала о таком?