Завет XVI: Не торопись духом твоим на гнев

      — Нет.              — Что значит «нет»? — Малек скептически глянул на меня из-под рамки чёрных очков. — Нас ждёт увлекательное путешествие в шесть с половиной часов, Одри. Нельзя сказать «нет» полке магазина. Мы или берём что-то, или не едим вовсе.              Утро началось с противостояния: не успев даже толком встретиться со мной, расположиться в машине и повернуть к выезду из города, Малек подготовил мне сюрприз — и, хотя я всеми силами надеялась избежать этого, он, кажется, понял, что я не завтракала. Не знаю, что навело его на эту мысль: мой измождённый вид или лёгкая худоба из-за плохого аппетита, — но теперь Малек затащил меня в круглосуточный магазин и уговаривал взять с собой поесть.              Я упрямо смотрела на него, сложив на груди руки. Он выглядел превосходно — и я ещё не видела его в одежде лучше, как минимум потому, что ничего подобного при мне Малек прежде не носил. Всё светлое: свободного кроя брюки и кремовая рубашка, небрежно заправленная в кожаный ремень, очки и повязанный на плечах терракотовый свитер. Он будто собрался в элитный гольф-клуб! А вот я нарядилась в то, что сочла удобным, — кроссовки, джинсы и простую кофту на пуговицах. И в очередной раз поняла, что без каблуков становлюсь рядом с ним ещё ниже, чем есть.              Малек, тяжело вздохнув, снял очки, засунул их дужкой в ворот — ни дать ни взять, сошёл с обложки журнала.              — Понимаешь, Одри, если ты не возьмёшь что-то себе, то ничего не возьму и я, — вкрадчиво напомнил он, гипнотизируя меня серо-голубыми глазами, — а если я ничего себе не возьму, то стану очень-очень голодным. Ослабну… Возможно, попаду в аварию… Тебе этого хочется?              — Я просто сказала, что не хочу есть, — буркнула я, отводя взгляд. — Не надо меня шантажировать. Я позавтракала с утра, теперь захочу есть только после обеда — у меня так всегда. Неужели там не будет по пути никакой нормальной забегаловки? Кафе?              — Будет. Но только через три часа пути.              — Вот и отлично! — сказала я, примирительным жестом беря с полки пачку печенья. — Возьму это, перекушу в дороге. Чего ты прицепился? Я-то думала, что ты уже собрал себе какой-нибудь комплексный обед в одном из шикарных ресторанов.              — О, так дело в этом? — усмехнулся Малек, неторопливо ступая за мной вдоль рядов. Я всё ещё не могла поверить: мы с ним в продуктовом магазине. И препираемся, как женатая парочка. — Если у тебя претензия к тому, кто это готовил, то я могу пожертвовать сорока минутами времени и отвезти нас в какой-нибудь ресторан. Но ты ведь и тогда ничего не захочешь, верно?              Я промолчала.              — Что ж… — он вздохнул, без особых усилий преграждая мне путь. Руки — в брюках, спокойный и небрежный вид. — Значит, ничего не изменилось. Ты почти ничего не ела. И сегодня, и вчера.              Я отвела взгляд. Вот почему я могу врать о том, что являюсь тайным агентом тайного агента, но не могу скрыть такой мелочи?! Сразу всё выдаю лицом!              — Ну… — всё ещё держа в руке пачку печенья, я потопталась на месте. — Я сношу это к волнению. И предвкушению от поездки.              — Ага.              — Почему нет? Люди часто теряют аппетит из-за такого.              — Ты очень очаровательно пытаешься выкрутиться, Одри, — он забрал у меня пачку и положил обратно. — Но не выйдет. Мы сейчас же пройдём к охлаждённым товарам, и ты возьмёшь себе хотя бы пару сэндвичей в дорогу. Ясно?              Что ж, спорить смысла не было — и я, словно пристыженная школьница, была отведена им к холодильнику, без особого энтузиазма выбрала еду, и только тогда Малек оставил меня в покое и повёл на кассу. А пока сонная кассирша пробивала нам товары, ехидно улыбался, глядя на моё недовольное лицо.              — Ну что же ты, Одри, — с воркующим тоном склонился он. — Решила начать день с голодного обморока? Не надейся: прошлого эпизода, как в ресторане, я не допущу.              — Ты, кстати, ещё не посоветовал, как справляться с этим, — мрачно ответила я, когда мы собрали покупки и пошли на выход. Стеклянные дверцы магазина растворились, открывая нам вид на утренний Лос-Анджелес: солнце не вошло в зенит, небо покрывала прохладная голубая дымка. Даже машин немного — во всяком случае там, где мы припарковались. На часах — половина седьмого утра.              — Я же говорил, есть несколько вариантов, — Малек закинул покупки на заднее сиденье, а потом галантным жестом открыл мне дверцу. Ну какой джентльмен! — Стоит лишь выбрать тот, что тебе приятней.              — Ну не могу же я бить подушку каждый раз, когда мне что-то не нравится, — хмыкнула я, усаживаясь на сиденье. Малек обошёл машину, опустился рядом, нацепив на нос солнцезащитные очки, и я вновь возмутилась тому, как хорошо он в них выглядит. Может, это специально? Чтобы уязвить меня?! — Или что ты там ещё предлагал?.. Кричать в пустоту? Бить посуду?              Улыбнувшись, Малек завёл мотор.              — Примерно так. И ещё парочка занятных вариантов.              Итак, преодолев небольшой акт насилия, связанного с покупкой сэндвичей, мы наконец-то направились на выезд из города — и, хотя я знала, что мы не сразу покинем его пределы, чувствовала, как в животе всё сжимается от тревоги. С ума сойти. Мы с Малеком едем на уик-энд. Очень непредсказуемый и, возможно, опасный, но… уже согласовав это с самой собой, я решила, что просто расслаблюсь и попытаюсь получить удовольствие. Временно. А там — посмотрим. Хорошо, что у меня с собой пистолет.              Вспомнив о своём шпионском наборе, я невольно тронула вдетые в уши серёжки. Спать в них было неудобно — наверное, это и повлияло на то, что я не выспалась.              — Интересный выбор, — сказал Малек, заметив мой жест, но в выражении его глаз я уловила сомнение. Так, словно я вновь сделала что-то, чего он не ждал. То, что не вписывалось в привычную картину вещей. — Решила сменить стиль? Обычно ты такое не носишь.              — Откуда ты вообще знаешь, что я ношу? — спросила я, убирая от лица волосы — ветер Калифорнии нещадно трепал их, отбрасывая назад. — Ты меня даже не видишь в обычной жизни. Готова поспорить, что впервые встречаешь не в офисном костюме.              Малек с игривой улыбкой оглядел меня — и мои обтянутые джинсой ноги, и кроссовки, и кофту с застёгнутыми пуговицами…              — Да, впервые, — сказал он, сдвинув очки к переносице, — потому и замечаю отличия. Но если тебе нравится, не буду спорить, Одри. Главное, чтобы тебе было хорошо.              Так мы и ехали — и пока на часах стояло раннее утро, а город только просыпался, в машине царила сонная тишина. Я, подперев щеку, глядела в окно — как мелькают мимо вывески магазинов, как проезжают автомобили, как сменяется вид шумного Лос-Анджелеса загородными особняками, пальмами и горой Маунт-Ли с её гордой надписью «HOLLYWOOD». Дальше хребет Санта-Моники спадал, обнажая серое небо… А там город сменяли пустыри, захолустья и бесконечные трейлерные городки…              — Тебе нравится Лос-Анджелес? — прерывая молчание, спросила я. Как ни странно, сохранять тишину с Малеком было приятно. — Иногда я смотрю на это и не понимаю, что мне здесь нравится. А потом вроде как вспоминаю фильмы из детства, море, закаты… и становится хорошо.              Он какое-то время думал, а потом ответил:              — Тут… иначе. Ты поймёшь, когда мы приедем. — Я посмотрела на него, и Малек пожал плечами. — В Сейнт-Хэвен. Там совершенно по-другому, чем здесь, — и это касается всего. Обстановки, атмосферы, людей…              — Ты всегда хотел оттуда уехать? — повернувшись к нему, поинтересовалась я. — Мне кажется, тебе нравится, что вокруг люди. Несмотря на то, что, по твоим словам, любишь уединение. Интровертом тебя точно не назовёшь.              Малек размеренно покачал головой — и соглашаясь со мной, и нет.              — Если бы я ненавидел людей, то не стал бы психиатром — без желания познать человека, увидеть его душу, понять её. Люди мне нравятся. Просто не все.              — О, в этом ты не одинок, — хмыкнула я, подпирая ладонью голову. — У каждого найдётся тот, кого он не переносит.              — Или парочка десятков таких, — не без иронии добавил Малек, а потом кивнул. — Пристегнись. Я ускорюсь, сменю передачу. Мы выезжаем на шоссе.              Я послушалась. И таким образом проходила вся дальнейшая дорога.              Мне трудно было представить, каково это — остаться с Малеком так надолго. Все прежние наши контакты были обрывистыми или чисто рабочими: дни, которые я проводила, сортируя его бумаги и документы, принося ему кофе, открывая дверь его пациентам… Многие, многие часы. Тогда я воспринимала его как задание — и просто помешанного на своей работе чудака, странного, но совсем не плохого. Потом мы начали сближаться… Медленно, потихоньку. Сейчас даже представить сложно, что, скорее всего, уже тогда Малек знал, кто я такая, — и совсем не менял отношения. Я чувствовала от него ту же нейтральность, то же ненавязчивое уважение, как обычно. Он выполнял свою работу, а я — свою. Казалось, ему вообще не важно, кем я являюсь на самом деле. Секретарша? Полицейский под прикрытием? Плевать. Главное, чтобы умела заваривать чай. Это даже забавно — с каким равнодушием он относился к тому, что полиция приставила за ним слежку. Не пытался обличить меня, унизить или сорвать на мне злость. Интересно, почему? Потому что ему и правда было всё равно? Или выгодно? И он настолько же хороший актёр… как и я?              Я косо глянула на него, но Малек молчал, небрежно держа руку на руле, а второй подпирая окно, рассеянно касаясь ей губ и подбородка. О чём он думает? Что в его глазах, когда он смотрит перед собой?              Небо просыпалось неохотно, но наше настроение пошло на лад, когда через час мы доехали до первой точки — заправки. Я с удовольствием взяла себе кофе, так как совершенно забыла о нём с утра: всё Малек и его чёртовы сэндвичи! И вот тогда, выпив капучино, пусть слабенький и растворимый, но я почувствовала себя намного лучше. Расплачиваясь за бензин, Малек сразу заметил это.              — Вазодилатация капилляров лица, повышение тонуса век, характерный блеск в глазах… — задумчивым тоном сказал он. — Налицо компенсация абстинентного синдрома. Поздравляю, мадам, у вас кофеиновая зависимость.              — Ну хватит, — сморщилась я, выбросив пустой стаканчик в урну. — Я помню, что ты любишь умничать.              — Зря ты так, Одри. Я же волнуюсь, — усмехнулся он, возвращаясь со мной к «Порше». Жара постепенно накрывала Калифорнию — и ту трассу, которую мы собирались пересекать. Следующая остановка, по словам Малека, предстояла нам только через два часа, и потому он включил радио. Какое-то время по салону расходилась классическая гнетущая мелодия, когда Малек вдруг сказал: — «Dies irae».              — Чего? — недоуменно спросила я.              — «День гнева», — фыркнул он. — Или, говоря проще, Страшный суд. Средневековая секвенция, чьи первые четыре ноты используют для обозначения чего-то неотвратимого, неизбежного… Фа-ми-фа-ре.              — Потрясающе.              — Да ладно, тебе должно быть такое знакомо, — насмешливо добавил Малек, заметив, как я закатила глаза. — Ты же росла в секте. Или неужели ты не веришь в конец света?              — А ты веришь? — сморщилась я, но качнула головой. — Не знаю. Папа пугал меня этим в детстве, но я считаю, что всё это сказки для малышей. Муки грешников, вознесение праведников… — вздохнув, я переключила радиоволну на что-то повеселее. — Жизнь научила меня, что само по себе ничего не случается. Преступники уходят от ответственности, святые прозябают в нищете. Может, поэтому я и пошла в полицию. Зачем ждать правосудия от Бога, если можно вершить его самому?              Малек странно глянул на меня, улыбнулся… но ничего не сказал.              Прошло ещё два часа, проведённых за обычной болтовней. Оказалось, что мой собеседник был настоящим киноманом, а уровень его кругозора расходился от «Блондинки в законе» до какого-нибудь старого индийского фильма, о котором я ничего не слышала, или совершенно глупого блокбастера с Томом Крузом. Я думала, что такие мужчины, как Малек, смотрят или очень нишевое кино, или что-то, что заслужило не один «Оскар», но он оказался на редкость заурядным потребителем. Малек объяснил, что начал смотреть так много по двум причинам: потому что, во-первых, получил свободный доступ к телевидению, когда переехал в Лос-Анджелес. Во-вторых — стремился так познать жизнь, которую упустил.              — Мой первый фильм был «Достучаться до небес», — улыбаясь, рассказывал Малек. — Странный выбор, но какой есть. Я посмотрел его лет в четырнадцать, когда отец приятеля привёз нам кассету из поездки — в Сейнт-Хэвене это было запрещено, само собой, поэтому мы смотрели его тайком, включив в подвале старенький пузатый телевизор. «А на небе только и разговоров, что о море»… Может, Лос-Анджелес нравится мне ещё и поэтому? Потому что там есть море?              — И что, потом, когда ты переехал, у тебя сорвало крышу? — хмыкнула я, с удовольствием слушая его. Так интересно! Малек теперь открывался мне с совершенно иной стороны. И сторона эта мне нравилась. — Никогда не подумала бы, что ты любитель попкорнового кино.              — О, ещё какой! — с оживлением сказал он. — Нет ничего лучше того, что позволяет выдохнуть и расслабить мозги. А вот, кстати… мы и приехали.              Малек свернул с дороги и остановился у скромного на вид придорожного кафетерия. А пока мы парковались, я потягивалась и рассматривала на простирающуюся перед нами долину Сан-Хоакин. Бесконечные поля, чуть дальше — гряда невысоких, выгоревших на солнце холмов… Хорошо. Только жарко — уже десятый час утра, и я надеялась, что с приближением к Сейнт-Хэвену начнёт становиться холоднее.              — Скажу сразу: нам нужно поесть, — заявил Малек, и я скривилась, глядя на недоеденный мной сэндвич, который меня заставили открыть полтора часа назад. — И не делай такое лицо, Одри. Я уже сказал: прошлого раза не повторится. А если вынудишь, мне придётся кормить тебя через зонд.              — Ага, конечно, — пробормотала я, выходя из машины. — Знаешь, никогда не думала, что скажу это, но ты начинаешь напоминать мне Микаэля.              — Что ж, придётся нам с ним посоревноваться в стремлении заставить тебя поесть, — протяжно выдохнул Малек, и мы зашли в кафетерий. Я осмотрелась. Средних размеров зал с одинокими столиками, по углам сидела парочка работяг в комбинезонах. Дальше — стойка, где мужчина с длинной чёрной бородой протирал вилку с таким усердием, словно хотел добыть из неё золото. Я скосилась на Малека: мы тут не отравимся? Он только пожал плечами. — Я бывал тут много раз. Вполне прилично.              — Ты не перестаёшь меня удивлять, — кисло ответила я, когда мы сели у небольшого окошка, откуда был хорошо виден «Порше». — Выглядишь как человек, который питается только в дорогих ресторанах.              — Ты слишком плохого мнения обо мне, Одри, — с глухой иронией ответил Малек, беря меню. Потом поднял руку и подозвал хозяина. — Мой аппетит измеряют обстоятельства: трудно быть придирой там, где от тебя этого не ждут, верно?              — Просто ты всегда казался мне более… избирательным, — насмешливо сказала я. Он выглядел так неуместно здесь, в этой безвкусной забегаловке, со своей светлой рубашкой и песочного цвета брюками, что мне казалось, будто я нахожусь в какой-то другой вселенной. И ощущение это нарастало с каждым часом — чем ближе мы подъезжали к Сейнт-Хэвену. — Хотя теперь я думаю, что ты как хамелеон. Изменяешь окраску в зависимости от места дислокации.              — Ого, Одри. Кажется, ты узнала меня немного лучше, — сыронизировал Малек, а когда к нам подошёл хозяин, сделал заказ, ткнув в меню. — Вот это, пожалуйста. Две порции.              Я напряглась. И хотя знала, что рано или поздно мне придётся поесть по-настоящему, не думала, что это произойдёт на глазах у Малека — да ещё и очень пристально следящих за мной глаз, которые явно не собирались давать спуска. Пока мы ждали, я смотрела в окно, постукивала ногтем по столу — нервничала. Боялась, что меня стошнит или ещё что. Иногда открывала телефон и глядела на время: Давид уже должен был к этому часу отогнать мою машину, сообщение Микаэлю я написала, Сомнусу тоже… Скоро пропадёт связь, и на два дня я буду отрезана от мира. Успокаивало то, что со мной меры предосторожности — например, тот самый допотопный телефон, спрятанный в сумке, и я намеревалась набрать Давиду сразу же, как приеду в Сейнт-Хэвен. И надеялась, что сотовый будет ловить.              — Одри.              Малек отвлёк меня от мыслей, и я тут же поразилась: как он может так легко меняться? Минуту назад казался непринуждённым, а теперь… Глаза! Господи, его глаза отражали всё: как в этих бледно-голубых дисках может таиться столько чувств? Как из ледяных и безразличных, насмешливых и дружелюбных они могли становиться такими, как сейчас? Внимательными. Вкрадчивыми. Такими, что жар по коже… Он улыбался, и улыбка эта сжимала что-то внутри меня, возвращая в плотский, реальный мир — тот, где и дыхание становится чаще, и стучит бешено сердце, и хочется сглотнуть…              Малек неторопливо оглядел моё лицо. Потом спустился к шее, к первой расстёгнутой пуговице у ключиц, к ладоням… Ох, чёрт! И вдруг сказал:              — Дай руку.              Я опешила.              — Ч-что? Зачем?              — Хочу попробовать… кое-что, — Малек поманил пальцами, словно говоря: «Не бери в голову», и я, пусть и настороженно, но протянула ему ладонь. Он спокойно взял её, прощупал пульс. — Ты боишься? Неужели так страшно то, что я попросил твоей руки?              — Не… знаю, — сдавленным голосом ответила я, а сама хотела сказать: «Глаза! Твои глаза! Они отражают всё». — От тебя никогда не знаешь, чего ждать, Малек.              — Это правда, — он загадочно усмехнулся, рассматривая мои пальцы, и я ощутила, как что-то в желудке скручивается в жгут. А потом Малек склонил голову… и я подумала — снова поцелует, снова коснётся кожи. И уже хотела закрыть глаза…              Когда почувствовала боль. Он захватил мой указательный палец — и взяв в рот, укусил выше первой фаланги. И это было так неожиданно, так дико, что несколько секунд я смотрела на Малека, не веря, что стала свидетелем этому. А потом испугалась: что-то вспыхнуло в животе, растворяясь в теле. Поднимаясь выше, выше… прикипая к щекам…              Я рванула к себе руку и выдохнула:              — Ты… ты что делаешь?! — голос дрожал, язык не слушался. Я смотрела на ладонь, с изумлением видя отпечаток зубов на пальце — ровных, аккуратно вдавленных в кожу. А пульсация, распространяясь от укуса, жаром растекалась по всей руке. — Ты свихнулся?!              — О, прости, Одри, — он умилительно подпёр щеку ладонью. — Не сдержался. Как ты себя чувствуешь?              — Да как… как я должна себя чувствовать?! — задыхалась я. Кровь приливала к лицу, голова кружилась… Что со мной? — Нельзя кусать людей, Малек. Не так!              — А как можно? — иронично спросил Малек, но тут из-за угла вышел хозяин забегаловки, неся нам обед. — Ладно, Одри, не нервничай. Просто небольшой эксперимент. Вот и посмотрим, сработает ли он.              Всё ещё прижимая руку к груди, я с удивлением смотрела, как хозяин ставит перед нами два комплекта еды — какой-то суп, пасту с мясом, хорошо пахнущий картофельный салат, десерт… Целая гора! Малек словно специально заказал много, зная, что я почти не ем, что не смогла даже запихнуть в себя и половину сэндвича по дороге… Хочет поиздеваться? Ублюдок!              Хозяин ушёл, оставив нас. А я, восстанавливая дыхание, не зная, как ещё возмутиться, вдруг осознала, что меня… почти не тошнит. Что случилось? Еда смотрелась нормально, хотя недавно меня воротило от неё. Я хмуро глянула на Малека — он, как ни в чём не бывало, пододвинул к себе тарелку.              — Что… что ты сделал?              — Ну, мы же говорили с тобой об этом, Одри, — спокойно ответил Малек, принимаясь за еду. — Знакомый механизм защиты. По какой-то причине твой разум отказался от него, и тебя накрыли типичные для стресса последствия: плохой сон, пропажа аппетита, панические атаки. А я просто напомнил твоей психике о прежнем способе.              — Укусив меня?! — вспылила я, а потом осознала всё. — Причинив… мне боль? Для этого ты так сделал?              — Угу, — Малек кивнул, жуя, — надеюсь, тебе полегчает. Да, это не совсем правильный терапевтический подход… но в нашем случае — вынужденный. Представь, что я вызвал тебе службу экстренной помощи.              — Вырвав зуб вместо того, чтобы лечить? — фыркнула я, к своему удивлению ощутив лёгкий голод. А от крохотного укуса чуть выше первой фаланги продолжала растекаться боль — приятная, такая волнующая... Я тряхнула головой. — Или, скорее, ударил по затылку, чтобы отвлечь от спазмов в желудке.              — Называй это как хочешь, — улыбнулся он, указывая на мою порцию, — но поешь, пока есть возможность. В следующий раз мы пообедаем уже в Сейнт-Хэвене.              Я послушалась и действительно, пусть и не сразу, но принялась за еду: и хотя суп в итоге остался нетронутым, а мясо я съела лишь наполовину, салат мне всё-таки понравился. Малек был доволен и этим — к тому же умял мой десерт, от которого я отказалась, и мы, попрощавшись с хозяином и вернувшись к машине, продолжили путь. А пока ехали, минуя долину Сан-Хоакин, я не смогла выбросить из головы то, как он укусил меня. Это глупо — даже дико. Укусить! Такая простая, смущающая деталь, но Малек сделал это без промедления… хотя, по сути, мог причинить мне боль другим способом. Вдавить зубочистку в ладонь, сжать руку, что-то ещё — но выбрал именно такой. Очень личный… почти эротический.              Вновь и вновь, потирая кожу, с которой уже пропал след, я видела эту картину: Малек, держащий перед собой мою беззащитную ладонь, его обманчиво приоткрытые губы, внимательный взгляд… и укус, когда зубы смыкаются на коже. Словно обезумевшая, я раз за разом прокручивала эту плёнку в бобине своей памяти — и чем больше всматривалась, тем больше хотела знать, что ещё он сможет сделать со мной… Как причинить мне боль? И будет ли ему такое интересно?              Я смущалась от собственных мыслей, ведь никогда не размышляла об этом ТАК. Но догадывалась, что Малек сделал это специально. Зная, что я буду вспоминать. Зная, что сразу не выкину из головы. И я, конечно же, поддалась…

***      

             Следующие три с половиной часа прошли быстро — я попросту уснула. Это произошло так неожиданно, что, когда я очнулась, крыша «Порше» была уже опущена, скрывая нас от холодного ветра, в салоне не играла музыка, а Малек смотрел на дорогу — ничем не потревожив моего сна.              — Где… сколько мы уже едем? — хмурясь, спросила я. Голова плыла — и всё же я ощущала себя несравненно лучше, чем утром. Учитывая, как плохо провела ночь… — Сколько времени?              — Почти двенадцать, — Малек мимолётно глянул на часы. — А ты та ещё соня, Одри. Даже не шевельнулась, когда я останавливался на заправку.              — Правда?! — удивилась я, выпрямляясь. — Ничего себе… Я часто засыпаю в автомобилях, если вожу не сама. Микаэль говорил, что меня с детства укачивает. Но так надолго…              — Что ж, организм рано или поздно берёт своё, — усмехнулся Малек, а потом, чуть наклонившись к лобовому стеклу, указал мне куда-то наверх. — Кстати… Добро пожаловать в Северную Калифорнию.              Только теперь поняв, что мы, должно быть, почти приехали, я с предвкушением опустила окно — и тут же меня обдала струя холодного воздуха. Ох, как хорошо! Шоссе, по которому мы ехали, с двух сторон оплетала исключительно дикая местность — и чем буйнее она выглядела, тем сильнее я восхищалась ей. И сколько деревьев! Небо было голубым, очень ясным, а там, вдали… Горы! Настоящие северные горы!              — Ого! А как они называются? — спросила я, оглядывая их туманный изгиб.              — Хребет Кламат, — Малек улыбнулся моему восторгу. — Говорят, что когда-то, когда эту местность населяли древние племена, два великих духа, неба и подземного мира, сражались за эту землю, и их битва была такой долгой, что проложила русло реки у подножия, смешав кровь с золотом. Во время Золотой лихорадки считалось, что тот, кто найдёт и коснётся его, станет проклятым. Конечно же, это никого не останавливало.              — Класс! — я радостно обернулась к нему. — Никогда не видела таких вершин, почти как в Альпах. Наверняка там невероятный воздух!              — Да, но не советую подниматься, — вполне серьёзно ответил Малек. — От разряженного воздуха может закружиться голова, а с меня хватит и одного твоего обморока. Кстати, — он вновь подался к стеклу, прищурившись, и указал куда-то вперёд. — То, что ты хотела видеть. «Покайся, и будешь прощён».              Я не сразу поняла, что он имел в виду: так сильно меня заворожили виды хвойного леса, бесконечного неба и изломанных хребтов, увенчанных белоснежными верхушками… Я не могла дождаться, когда выйду из машины и втяну в себя этот колючий воздух, почувствую его всей кожей, как вторую одежду. Но когда обернулась, чтобы понять, о чём Малек говорит… замерла. Потому что вдалеке, у поворота дороги, увидела огромный белеющий крест.              Мы приехали в Сейнт-Хэвен.              Я не знала, почему сердце так подпрыгнуло, а потом вновь спряталось в грудной клетке, будто испугавшись… Вспомнило, видимо, после всех этих часов пути, куда мы едем на самом деле. Что должны там делать — или хотя бы попробовать. Малек тоже довольным не выглядел, особенно когда смотрел на этот крест. Да, тот был ещё далеко — и всё же неумолимо приближался к нам.              — А… давно его поставили? — чтобы хоть чем-то перебить могильную тишину, спросила я. Малек выпрямился и вновь начал вести машину спокойно — словно не было этой паузы. — Странный выбор для такого места.              — Не такой уж и странный, — он переключил передачу, и «Порше» поехал медленней. — Это же религиозный городок, был им с самого начала, когда его заселили протестантские фанатики. Потом, конечно, поколения сменялись, но суть осталась одна — оплот святости, отдаление от греховного мира.              — Рай на земле, — пробормотала я, в очередной раз поражаясь, как порой одержимы бывают люди своей верой. — А они были очень амбициозны, эти фанатики.              — Почему бы и нет? — улыбнулся Малек, но мне послышалось что-то иное в его голосе. — Все мы жадны до того, что нас наполняет. В любом случае, мы приедем в сам город только через тридцать минут. Можешь пока любоваться лесом.              И хотя я вновь припала к стеклу, настроение не было прежним: напряжение повисло в воздухе, утяжелило его, сделав вязким. И всё же… природа была невероятной. Просто восхитительной! После жары Лос-Анджелеса, после влажного воздуха и пустырей здесь, среди хвойных лесов, уже начинающих рыжеть к осени, я чувствовала себя как дома. Кто-то приезжает в Лос-Анджелес, чтобы насладиться солнцем и морем, а я чувствовала себя спокойно в таких местах. Там, где не надо прятаться от взглядов прохожих, не нужно искать любую тень, спасаться кондиционером и вечными напитками со льдом, — тут комфортно. Глянув на дисплей на панели Малека, я округлила глаза.              — Ого! Шестьдесят один градус. А тут и правда прохладно.              — Да, прямо как в Лос-Анджелесе зимой, — хмыкнул он, а потом странно глянул на меня. — Тебе нравится, Одри?       Я услышала что-то уязвимое в его голосе.              — Да, — пряча робкую улыбку, ответила я. — Природа восхитительна. Правда, я не уверена, что мне понравится сам город.              — Это нормально, — кивнул Малек. — Тут не каждому может понравиться. Тем не менее, с тобой всё будет хорошо.              И вдруг… он коснулся моей руки, лежащей на колене. Так спокойно, естественно: будто делал это каждый день. И вновь моё сердце подпрыгнуло — в очередной раз — но уже иначе, тепло угнездившись в грудной клетке. Улыбаясь, я осторожно сжала его ладонь в ответ.              — Я доверяю тебе, Малек, — тихо сказала я, не веря, что говорю это искренне. — Если ты так считаешь, значит, так и будет.              Малек кивнул, убрал руку. И дальше мы ехали в тишине.              Итак, Сейнт-Хэвен. Видимо, крест стоял не на самом въезде в жилую зону — ещё долго я наблюдала лишь дорогу и леса, и только потом, постепенно, начали появляться редкие домики. Они были похожи скорее на халупы егерей или охотников — одиноко стоящие у дороги, некоторые — чуть дальше, в глубине. Удивительно, но местами на обочине я замечала снег и изморозь, а Малек сказал, что ночью температура опускается ещё ниже, так что не врал про тёплые вещи. Я ещё раз поблагодарила себя, что взяла с собой и куртку, и пальто.              Вскоре начали появляться жилые участки. Домики — всего по несколько штук, кучками. Людей я не видела… Потом заметила женщину, что шла с сумкой вдоль дороги. Седая, измождённая. Я с интересом наблюдала за ней, когда мы проезжали, и она тоже обернулась, следя за нами.              — Как люди живут тут? — озадаченно спросила я, и Малек пожал плечами.              — Скромно. На окраинах тяжелее, но в центре, если это можно так назвать, неплохо. Привыкли питаться тем, что вырастили или убили в лесу, мужчины ходят на охоту, женщины ухаживают за посадками, хранят семейный очаг и воспитывают детей. Всё, как в старые времена.              — Всё по заветам Господа, — хмыкнула я, провожая взглядом ещё один дом. Около него, на крыльце, стояла маленькая девочка, укутанная в большой грязный халат. — Сюда часто приезжают люди? Кажется, нам никто не удивлён.              — Привыкли, — поджал губы Малек. — Сюда периодически наведываются. Ты, наверное, уже знаешь, что тут есть отель?              — Да.              — Так вот, живут обычно в нём. Но пока ещё не сезон… — Руки его напряглись, сжались на руле. — Сейчас там никого нет. Но всё равно гости приезжают, и местные почти не обращают внимания. Гляди, мы почти приехали. Добро пожаловать в центр Сейнт-Хэвена.              Я вновь прилипла к стеклу — в который раз за последние полчаса. И правда! Домов стало гораздо больше. Покосившиеся, старенькие… но есть и те, что выглядят куда лучше. Но главное — вокруг царила чистота: ни одной мусорки или валяющегося на пути пакета. Асфальта или дорог тоже нет, но всё равно мы ехали ровно, не подпрыгивая на кочках. Центр так называемой площади заливал холодный солнечный свет — и, ещё не выйдя из машины, я знала, что греть он меня не будет.              Наконец мы подъехали к отелю. Чёрт, как бы это странно ни звучало, но как же он напомнил мне «Оверлук»! Да, не настолько большой и величественный, как в книге, и даже не такой, как показали в фильме, но… Очень похож. Может, дело в горах? Или в удалённой местности, почти лишённой людей? И всё же он был роскошным. Три этажа, красновато-пастельный цвет отделки, широкая лестница, ведущая к дверям. И здесь мне жить почти два дня…              — А сколько… — начала я, но прочистила горло и начала заново: — Сколько тут номеров?              — Около сотни, — сказал Малек. «Порше» медленно прокатился по площади и припарковался с края лестницы — хотя рядом не было ни одной машины, которая могла бы нас потеснить. Заглушив мотор, мы ещё какое-то время смотрели на отель через лобовое стекло. — Нам тут будет удобно. Да и в другом месте я не стал бы жить — учитывая уровень местных… построек.              — Да ладно, я могла бы переночевать и в каком-нибудь скромном домике, — усмехнулась я, стараясь придать голосу веселья. — Ну что за вид, Малек? Мы же приехали на уик-энд! Ты сам хотел взять меня с собой.              Он глянул на меня так, словно и правда забыл об этом. А потом расслабился и, растянув на губах улыбку, коснулся моего лица.              — Да, ты права. Я взял тебя с собой.              И тут — о боже, боже! — наклонился ко мне… Я замерла, ощутив его дыхание на губах, и ни единая сила не смогла бы сдвинуть меня с места — ни одна! Плевать. Пусть только поцелует меня, поцелует…              Но, конечно же, нет. Я заметила, как Малек застыл, посмотрев за моё плечо, и взгляд его стал ледяным, цепким. С сожалением мазнув пальцами по моей щеке, он отстранился…              — Не в этот раз, — улыбнулся Малек, кивнув в окно. — Нас ждут. Пойдём.              Он вышел из автомобиля, хлопнув дверью, а я ещё сидела, отходя от нашей близости. Ноги слабели, голова кружилась…       Разряженный воздух, видимо.              — О, господин Синнер! — едва мои кроссовки коснулись земли, я увидела, как к нам спешит по лестнице мужчина. Невысокий, полноватый и обёрнутый в… рясу священника?! Малек надел очки, отправил незнакомцу холодную улыбку. — Ох, я ждал вас с самого утра… Как доехали? Всё в порядке?              Мужчина засиял, останавливаясь перед нами: с красными щеками, горящими глазками. С восторгом осмотрел сначала Малека, а потом — меня, но уже осторожно, с примесью недоумения, словно не понимая, что я здесь делаю. Кто я вообще такая?              — Вы… — начал было он, но вдруг рука Малека легла на мою талию, притягивая, и не знаю, что было написано на его лице… но священник сразу всё понял. Побледнев — и сразу же покраснев, торопливо закивал: — О, о, понимаю! Юная госпожа! Как вас зовут?              — Одр… — начала я, но меня перебили:              — Госпожа Вэйлхарт. — Сухо, беспрекословно. — И только так.              Я недоверчиво скосилась на Малека. Моя ненастоящая фамилия? Зачем? Но он смотрел на меня, расслабленно улыбаясь, словно говоря: «Всё в порядке», и я поверила ему. Пришлось поверить.              — Да-да… — мужчина закивал осторожней, медленней. И, отступив в сторону, освободил нам путь: — Прошу, проходите, господа. Мы вас ждём.              Я не поняла, какой Малек сделал жест, — но мужчина, словно ему и не нужно было напоминать, взял из «Порше» обе наши сумки с вещами и, как мальчик-коридорный, семеняще поспешил по ступеням. Я, всё ещё чувствуя на талии собственническую руку Малека, шепнула:              — Не думала, что ты здесь такая звезда.              — Не то чтобы… звезда, — со смешком ответил он, снимая очки и засовывая их в вырез рубашки. В холодном солнечном свете его глаза казались совсем голубыми, словно арктический лёд. — Но здесь меня знают, да и фигура я знаковая, учитывая, чего смог достичь.              — Тот самый тихий одноклассник, что уехал из захолустья и стал миллионером? — фыркнула я, и Малек, с умилением посмотрев на меня, вдруг чмокнул в лоб.              — Именно так, моя драгоценная. Пойдём.              Что ж, это было волнующе. Мы, как настоящая парочка, в обнимку зашли в широкие двери — и, хотя я пыталась найти где-то название отеля, не нашла. Внутри нас встретил большой холл: деревянные панели стен, кроваво-красный ковёр с рисунком и золотой бахромой, изумрудного цвета кресла и гостевой диван, длинная полированная стойка регистрации… Пахло чистотой. Так, как если бы до нас тут провели генеральную уборку. А за стойкой находилась девушка — и, в отличие от всего, что нас окружало, выглядела не так опрятно. В форме то ли уборщицы, то ли горничной, полноватая, с простым деревенским лицом, она резко выпрямилась, будто не ожидала нашего появления… что странно. Тот мужчина в рясе сказал, что ждал нас с утра.              — Здравствуйте, — всё с той же улыбкой сказал Малек, и её любопытные глаза заметались от его лица к моему. — Нам два номера.              Я нахмурилась. Два? Малек, скосившись, загадочно приподнял уголки губ. Ах, приличия… Точно-точно. Нельзя же так просто, верно? Нужно поиграть.              — Д-да, конечно, — удивлённо ответила девушка, начав что-то там листать в гостевой книге. Я услышала, как позади хлопнула большая дверь. — Ой… А вам какие? Все свободны…              — Отойди, Марта, — выдохнул священник, вытирая вспотевший лоб, и торопливо прошёл за стойку. Залистал книгу сам — но тут же захлопнул её, и его улыбка стала совсем заискивающей. — Выбирайте любой, господин Синнер. И вам, и госпоже Вэйлхарт мы обеспечим наилучшие условия.              Глаза Марты блеснули при упоминании моей фамилии — ах, какая сплетница! Малек повторил просьбу:              — Нам два номера. По соседству. На ваш вкус. — Я ощутила, как ладонь его, ещё лежащая на моей талии, скользнула чуть выше… ниже… Ох-х… — И сразу принесите туда полотенца и остальное.              — А могу я узнать, как вас зовут? — спросила я у священника, и тот уставился на меня так, словно не думал, что я вообще умею говорить. Потом аккуратно посмотрел на Малека, сглотнул…              — Пропп, госпожа.              — Приятно познакомиться, Пропп, — вежливо улыбнулась я, пытаясь разрядить эту странную атмосферу. — А ваше имя, Марта, я уже запомнила. Мне стоит обращаться к вам, если что-то понадобится?              Какие были у них лица! С каждым моим словом, казалось, они всё больше не знали, что делать, — и только Малек выглядел довольным, словно кот.              — Отвечайте, — сказал он, и Марта быстро-быстро закивала.              — Да-да, госпожа… Если что, я к вашим услугам.              Я скосилась на него: вот это тут порядки! Впрочем, на этом разговор был исчерпан. Марта упорхнула в кладовку, видимо, за полотенцами, а Пропп, нагрузив себя нашими сумками, кивнул в сторону лестниц.              — Пойдёмте, господа.              Мы миновали холл. Я заметила на другом конце целых два лифта, но догадалась, что они не работают, когда мы прошли мимо. Лестница была широкой, красивой… Деревянные перила, выкрашенные тёмным лаком, бордовый ковёр. Такое чувство, что раньше тут ночевали кинозвёзды. И всё же вопросов я не задавала: просто наблюдала, чтобы было что рассказать Давиду. И теперь даже радовалась, что Малек взял мне отдельный номер — хоть какое-то уединение. На втором этаже было пустынно, но очень чисто и так же пахло уборкой. Видимо, Малек тут и правда крупная шишка, раз они так тщательно убирались перед его приездом. Интересно, почему?              Нас довели до комнат, открыв сначала мою, и я с некоторым разочарованием поняла, что номера тут не настолько шикарные. Ничего кошмарного, но не то, чего ожидаешь, глядя на этот местный «Оверлук» со стороны.              — Располагайся, Одри, — сказал Малек, стоя в проёме, сунув руки в карманы брюк. — У нас есть время. Отдыхай.              — Когда мы увидимся? — спросила я. Он задумался.              — Я тебя оповещу. А пока ни в чём себе не отказывай. Марта скоро принесёт полотенца — можешь сходить в душ.              И закрыл за собой дверь. Я застыла, растерянно глядя на неё, вдруг почувствовав себя в этом большом номере… неуютно. Да, он не был пугающим, даже мрачным не был, но ощущалось что-то такое в его пустоте… словно зайти в дом, где давно никто не живёт. Я прошлась по нему: обычные бежевые стены, широкая, но ничем не примечательная кровать — никаких безделушек, декора, симпатичных покрывал. А ещё на стене у изголовья висел крест. Прекрасно. Будет напоминать, где именно я нахожусь.              Я села на край матраса. Поёрзала на нём, невольно тронув серьги, вдетые в уши… Давид был прав — я волновалась уже несколько раз за день, но они никак не реагировали. Видимо, для сигнала тревоги нужно нечто большее, чем едва не поцеловавший тебя мужчина. Или укусивший за палец… Что угодно.              Я разбирала вещи, когда в дверь постучали. Сначала напугалась — потом поняла, что это, скорее всего, Марта.              — Заходи, — я отступила, открыв ей, и она, неся в руках стопку полотенец, осмотрелась. Я прямо-таки видела сочившееся из неё любопытство. — Скажи, а если мне что-то понадобится, как я могу связаться с вами? Позвонить? Тут есть телефон?              — А? — глуповато отозвалась та, но потом оживилась. — Да-да, госпожа, телефон там, в тумбе. Если вам нужно что-то: еда, вода, новые полотенца — я сразу принесу!              — Я поняла, — я хмыкнула её горячности, а потом сама забрала из её рук полотенца, чему Марта несказанно удивилась. — Скажи… а тут всегда так пусто? В отеле? — я улыбнулась, пытаясь ненавязчиво узнать об этом месте. — Я думала, в это время года тут будет людно… Малек говорил мне, что гости здесь бывают часто. Это так?              Не знаю, что я такого сказала, но Марта будто смутилась. Покраснела, кокетливо отвернула лицо. Это из-за вопроса? Или из-за упоминания «господина Синнера»?              — Ну… да… бывают, — пробормотала она. — Сейчас не сезон.              — Спасибо, — вздохнула я, поняв, что ничего нового мне не сообщат. Малек сказал то же самое. — Я поняла про телефон. Если что, свяжусь.              Я закрыла за ней, но на всякий случай проверила ещё раз — заперто. Потом положила взятые полотенца на кровать и решила тщательно исследовать номер: залезла во все шкафчики и углы, заглянула под кровать… Ничего. Никаких микрофонов, камер. Чисто.              — Ладно, — шепнула я себе под нос. — Это просто гостиничный номер. Надо пойти принять душ.              Ванная комната производила то же впечатление, что и спальня — не так уж и шикарно, как хотят показать. Плитка старовата, местами потрескалась, а сама ванна пожелтела — тут или редко убирались, или давно не делали ремонт. Тщательно изучив каждый дюйм, но поняв, что комната абсолютно чиста, я с удовольствием приняла душ, а потом обернулась в принесённый Мартой халат: длинный, почти до пят. Супер. Обмотав голову полотенцем покороче, я вышла в комнату и, найдя в сумке свой допотопный шпионский телефон, нажала на кнопку. Время проверить связь.              Гудки длились долго. Так, что я уже успела забеспокоиться. А потом послышался прерывающийся, сбивчивый голос:              — Кр… шка! Сл… б… гу… Ты?.. Ало!              — Алло! — повысила голос я и ушла в душевую комнату, заперев за собой дверь. Присев на край ванной, зажала второе ухо. — Алло! Давид? Всё хорошо, я приехала!              — Д… а! Мы… бр… слуш…              Кривясь, напряжённо вслушиваясь в отрывистые слова, я наконец поняла, что он имел в виду: всё в порядке, они с Сомнусом ждали моего звонка, но теперь спокойны, раз я благополучно добралась.              — Твой телефон, конечно, работает просто ужасно! — сказала я, смеясь. Может, на балконе ловит лучше… но я не стану рисковать. — Тоже мне шпионское приспособление! Слышу тебя, как по бабушкиной рации!              Из трубки послышался трескучий смех.              — Я же говорил, кр… шка! Что имеем, то им… м! Ладно, я… — Ш-ш-ш. Неразборчиво. — Дела… Пока!              — Пока! — улыбнулась я, понимая, как же рада слышать его голос. Славно, что мы помирились. Всегда будет с кем поболтать.              Вернувшись в комнату, я спрятала сотовый в потайной карман сумки, что распорола ещё в квартире, и убрала её под кровать. Вздыхая, подошла к окну. Тюлевые шторы приоткрывали замечательный вид — бесконечно серо-голубое небо, такое похожее на глаза Малека, и горы. Горы, горы! Я не без труда отперла балкон, ступила на плитку… Бр-р-р!              — Лучше не выходи так, — послышался рядом голос. — Замёрзнешь.              Чуть не вскрикнув, я обернулась и обнаружила, что неподалёку стоит Малек — и не на моём балконе, конечно же, а на своём: те оказались так близко, что мы могли спокойно дотянуться друг до друга.              — Ох! — хохотнула я, прижимая руку к груди. — А ты не пугай так, и всё будет хорошо. Как ты?              Малек пожал плечами, глядя перед собой — уже переодевшись в чёрные брюки и такую же водолазку, чей ворот плотно облегал шею, он курил, зажав в пальцах сигарету.              — Ты выглядишь… задумчивым с тех пор, как мы приехали, — аккуратно сказала я, ступая ближе. — Всё хорошо?              — А как бы ты возвращалась туда, где выросла? — с улыбкой глянув на исчезающий в воздухе дым, спросил Малек. Вновь затянулся. — В секту своего отца, например?              Я растерялась. Да, и правда… Это было бы сложно. Вот и он казался отрешённым, ушедшим глубоко в мысли. Я редко видела Малека таким, и мне вдруг захотелось коснуться его — утешить, провести пальцами по волосам.              — Ну, мы же здесь ненадолго, — стараясь выглядеть бодрой, сказала я. — Всего на полтора дня. А завтра уже поедем домой.              — Да, ты права… — Мои слова как будто его обрадовали. Он уткнулся ладонью в висок, неторопливо оглядывая меня, и хмыкнул. — Никогда не видел тебя в халате. И… босиком. Смотришься забавно.              Я тут же вспыхнула: и когда это я начала чувствовать себя так спокойно с ним?! Поспешно запахнувшись, я отступила, но Малек окидывал меня таким взглядом… Игривым, вкрадчивым. Чёрт, и наверняка думал о том, что под этим халатом ничего нет!              — Ладно, я вернусь и посушу голову, — буркнула я, отвернувшись. — Буду готова через тридцать минут.              Он, наверное, кивнул, но я уже не увидела этого — вернувшись в спасительное тепло, крепко закрыла дверь и перевела дух. Может, оно и к лучшему, что мы живём в разных номерах. Трудно представить, как можно оказаться с Малеком в одном и не сойти с ума.       

***

             Через тридцать минут я и правда была готова: надев на себя довольно тёплое платье, которое доставала в Лос-Анджелесе только зимой, а на ноги — осенние полусапожки на каблуке, я высушила волосы и наконец почувствовала себя человеком. Но, если честно, даже предположить не могла, чем мы будем заниматься и куда пойдём — и для чего вообще Малек приехал в Сейнт-Хэвен. Это мне только предстояло узнать.              Ровно ко времени в комнату постучались — и, хотя я пыталась настроить себя на бодрый лад, всё равно беспокоилась. Поправив волосы, надев на себя короткую куртку, ступила к двери, отворила её… но не узнала пришедшего. Ни в каком смысле. Это оказался молодой мужчина весьма скромного вида — простое лицо, короткие светлые волосы, сцепленные у живота руки. Я чуть высунулась, оглядывая коридор: где Малек?              — А вы…              — Коннор, мэм, — представился он. — Господин Синнер попросил проводить вас к церкви.              — К церкви? — я выгнула бровь, потом хмыкнула. — И почему же господин Синнер сам меня туда не проводит?              — Он уже ушёл, мэм.              Вот как! Я с трудом проглотила недовольство. Не спеша доверять этому парню, сложила на груди руки.              — И кто же вы?              — Помощник отца Проппа, мэм, — отрапортовал тот. — Идти до церкви недолго — я вас провожу. Вы готовы?              И улыбнулся. Короткая, дежурная улыбочка. Что ж… Я окинула его скептическим взглядом, а потом, вновь высунувшись в коридор, ответила:              — Да. Скоро вернусь.              Зашла в комнату, закрыла за собой. Найдя в вещах пистолет, сразу сунула в сумочку, хотя это стоило бы сделать изначально, и только тогда стала готова к прогулке. Что ж, посмотрим, что представляет из себя Сейнт-Хэвен.              Парнишка ждал меня в коридоре так же спокойно, как и до этого, едва ли пошевелившись. Сколько ему, интересно?.. Лет двадцать? Двадцать пять? Он шёл по этажу, как робот, — прямой взгляд, сцепленные перед собой руки. Решив завести диалог, я начала первой:              — Давно вы живете в Сейнт-Хэвене?              — Всю жизнь, — тут же ответил Коннор, словно только и ждал вопроса. — Никогда не уезжал.              — И вам не хочется… посмотреть мир? — с сомнением спросила я. — Выучиться на кого-нибудь в университете? Чем вы тут занимаетесь?              — Нет, — мотнул головой он. — Мне всего достаточно. Я прислуживаю в церкви.              Хм-м… Дьякон? Или семинарист-практикант? Коннор сказал, что живёт в Сейнт-Хэвене всю жизнь, значит, вряд ли… Я вздохнула, всё ещё недоумевая, куда подевался Малек. Почему не предупредил меня, что уйдёт? Или не хотел, чтобы я протестовала, зная, что на какое-то время останусь одна?.. Что ж, придётся предъявить ему за это, когда снова встречу.              Мы спустились вниз — Марты у стойки не было, а вот на улице оказалось славно. Я не сдержала улыбки, вновь глядя на этот холодный солнечный день — свежий, такой пронизывающий, что волоски дыбом. Как здесь всё отличается от Лос-Анджелеса! Полупрозрачное, пастельное… Никаких ярких красок или контрастов. Другой мир.              — Где церковь? — я почувствовала себя намного бодрее, когда мы сошли по лестнице. Людей всё ещё не было. — И где жители? Я видела на улице пару человек, но только там, на въезде.              На лице Коннора появилось странное презрительное выражение.              — О, мы и сами редко их видим. А жители из центра, мэм, сейчас или работают, или охотятся, или молятся. Мы редко выходим на улицу днём.              — Почему? — удивлённо спросила я. Мы шагали вдоль покрытой щебёнкой дорожки — никакого асфальта, никаких тротуаров. Видимо, идти и правда недалеко — иначе вряд ли Малек, при всех своих джентльменских замашках, заставил бы меня шагать далеко на каблуках. — Я думала, днём, наоборот, должно быть оживлённо.              — День обнажает грехи, мэм. А мы предпочитаем их скрывать.              Я выгнула бровь: какой странный город. И хотя я подумывала спросить у Коннора что-то ещё, поняла, что его лицо, чем-то напоминающее мордочку хорька, не вызывает у меня доверия. Я видела в нём и жёсткость, и непримиримость, спрятанные за обманчиво-кротким видом… Я знала подобных людей. Религиозные фанатики, солдаты своей веры — дай им право, они начнут рубить и пальцы, и языки. С такими лучше не распаляться в словах. И я решила благоразумно промолчать.              Идти и правда оказалось недолго, и вскоре я заметила шпиль церкви за поворотом. Она оказалась такой же, как в том самом путеводителе из библиотеки, — беленькая, симпатичная, с простой отделкой в протестантском стиле. И хотя к сооружениям религиозного характера я относилась скептически, эта была для меня особенной. Тут вырос Малек… Значит, она имеет для него большое значение.              А вот и он. Я заметила его, стоящего у дверей церкви, — уже переодетый в своё длинное чёрное пальто, которое невыносимо шло ему, в брюках и прежней водолазке, Малек спокойно беседовал с отцом Проппом. Но, увидев нас, ступающих по тропинке, улыбнулся, махнув мне рукой в свете холодного солнца. А я поняла, что всё моё недовольство начинает пропадать. И как он только это делает?..              — Одри, — когда я приблизилась, Малек привычным жестом коснулся моей спины, — ты всё-таки пришла. Я боялся, что ты забаррикадируешься в номере, увидев физиономию Коннора, и не захочешь выходить.              Не знаю, чего приятного нашёл в этом высказывании сам Коннор, но его скупое лицо искривила маленькая польщённая улыбочка.              — Я постарался не пугать госпожу Вэйлхарт, господин Синнер.              — Меня не испугаешь, — нагловато ответила я. Мне надоело, что со мной носятся, как со странным заморским зверьком. Вздохнув, огляделась. — Итак, это она. Покажешь мне, что там внутри, Малек?              — Конечно, проходи.              Он пропустил меня, и я медленно вошла в церковь. Долгий скрип двери, эхо от каблуков… Я остановилась, по привычке задержав дыхание — не пропуская в себя этот аромат, не позволяя ему обжиться в лёгких… Ладан. И хотя поначалу пылала интересом, теперь, глядя на знакомое убранство, на ряд сияющих от лака скамеек, на скорбный образ Христа, что висел позади амвона… Мне стало дурно. Все захолустные церкви похожи — и эта очень напоминала ту, где молились люди моего отца.              Я сжала ручку сумки, невольно вспоминая день, что хотела изгнать из памяти. Запах рвоты, судорожный кашель прихожан, предсмертный хрип матери…              — Всё в порядке, Одри?              Бархатистый голос. Натянуто улыбнувшись, я повернулась.              — Да, всё хорошо. Просто… — мне пришлось вздохнуть, закрыв глаза. Пришлось. — Просто навевает… воспоминания.              Малек осмысленно кивнул, обходя меня, и теперь в проходе мы стояли вдвоём — глядя и на этот образ вдалеке, и на игру света на стенах…              — Понимаю, — сказал он. — Мне тоже. Но иногда нам приходится возвращаться к прошлому. Хочешь, я возьму тебя за руку?              Это было так неожиданно, что я не сразу ответила, — а Малек и правда протянул мне ладонь. Таким естественным, простым жестом… И хотя в этом не было ничего особенного, ещё ни разу я не держалась за руку именно с ним. Ох, сколько удивительных и банальных мелочей мне предстоит заново для себя открыть…              — Ладно, — уже отвлёкшись и от созерцания Христа, и от запаха ладана, я улыбнулась и вложила свои пальцы в его. — Пойдём. Думаю, так и правда легче.              И мы пошли. Чёрт, как это было странно! Быть здесь, ступать с Малеком вдоль длинного ряда скамей. А он — в чёрной своей одежде, такой неуместной в этой бесконечной белизне… Вот и блик падает на его гордый нос, играется с чернильными волосами, теряется в льдисто-серых глазах, обращённых к алтарю. Я не знала, свят сейчас Малек или грешен, когда стоял со мной вот так, в солнечном свете, отражённом от витражей. Но вдруг он тоже посмотрел на меня — и, словно увидев что-то, улыбнулся.              — Он идёт тебе, Одри, — приподняв мою ладонь, как и всегда, Малек поцеловал её. — Этот свет. Ты смотришься в нём удивительно.              Внутри что-то трепетно сжалось. Я уже открыла рот, но услышала назойливый голос: в церковь зашёл отец Пропп.              — Вот, господин Синнер! — довольно заявил тот, семеня за нами вдоль рядов. — Теперь нам есть что показать гостям. Это, — Пропп обвёл окружение гордым жестом, — деяния господина Синнера, госпожа Вэйлхарт. Нашего покровителя и благодетеля!              — Покровителя? — недоумевала я, и Малек невинно улыбнулся. Отец Пропп, задыхаясь, продолжил:              — Да-да! Господин Синнер не забыл о нас! Он и его партнёры очень помогают нам — сами понимаете, как тяжело таким маленьким городкам, как Сейнт-Хэвен, без поддержки. Они чахнут, умирают… а людям здесь нужна надежда. Нужна вера.              — А-а, так вот в чём дело, — недоверчиво протянула я. — Так ты… спонсор?              — Я и несколько моих друзей, — с притворной скромностью сказал Малек, ступая дальше. — Я предложил спонсировать вот такие городки, которые славятся исторической или культурной ценностью, но, к несчастью своему, загнивают из-за большой удалённости от крупных городов. Тем более это моя родина, я не мог оставить её без присмотра.              — И мы не знаем, что делали бы без вас, господин Синнер! — поддакнул Пропп.              — И много таких городков, которые вы… спонсируете? — недоумённо спросила я, и Малек качнул головой.              — В общем… около десяти. Я и мои друзья отвечаем только за Сейнт-Хэвен и ещё парочку, другие — за свои. Такая практика в виде благотворительности велась и до меня, но я попытался настроить её, создать регулярность, а ещё ежегодные проверки в виде личных посещений. Было бы обидно узнать, что финансы, отправленные на починку крыши или окон, останутся лежать в кармане у какого-нибудь недобросовестного святоши, верно?              — Ну что вы, что вы, господин Синнер! — Пропп ответил даже слишком поспешно. — Все до последнего цента мы отдаём на нужды церкви!              — Так вот зачем ты приехал сюда? Устроить проверку? — усмехнулась я, пока мы прогуливались около алтаря. — Да ты у нас стал инспектором, Малек?              — Ещё каким, — игриво прищурился он, но потом вздохнул, оглядывая свод потолка. — Прости, что не сразу взял с собой, Одри, но я подумал, что тебе будет неинтересно слушать всю эту сухую отчётность и подробные рассказы отца Проппа о том, как и где они заделали витражи, пробитые поваленным в прошлом году деревом. Тут был настоящий ураган, пострадала восточная сторона церкви. Я сделал всё, чтобы она приобрела прежний вид.              — И вышло просто великолепно! — заверил нас тот. — Мы сделали всё по высшему разряду! Господин Синнер очень щедр!              — Да ты и правда… благодетель, — иронично сказала я, поняв, что уже устала от голоса священника, и, вывернувшись из руки Малека, прошла дальше. Услышанное заставляло задуматься. Что это за «друзья» такие, что спонсируют захолустные церкви? Неужели те, что состоят в секте? Но зачем они это делают? И для чего? Нужно ничего не забыть, чтобы потом рассказать Сомнусу. — Здесь было так же, когда ты был ребёнком? И где ты жил? Я не видела рядом никаких пристроек, а тут мало места.              — Тут прежде и правда было… сооружение, — я заметила, как Малек дал едва заметный жест, и Пропп удалился так же быстро, как и шёл за нами. — Но сейчас здесь всё иначе, Одри.              — Из-за твоих вложений?              — Не только, — натянуто улыбнулся он, но замолк, когда мы остановились у алтаря Девы Марии. Я всегда любила этот угол в церквях, хотя отцу вообще не нравилось почитание матери Христа. Он верил, что Мария — не больше чем избранная Богом женщина, что исполнила свой долг, просто родив Спасителя. И правда — какая мелочь! — В детстве я считал её матерью.              — Кого? — удивлённо спросила я, увлёкшись мыслями, когда поняла, что Малек смотрит на статую. Она и правда была прекрасна: нежное лицо и замершие над головой звёзды, синее одеяние и застывшие на щеках восковые слёзы — символ скорби, символ безусловной любви. А вокруг: розы, розы, розы… — Да, она очень красива. Будь я ребёнком, тоже считала бы её чем-то удивительным.              — Дело не в этом, — сухо ответил Малек, тронув одну из роз, совсем свежую. — Я не знал своей матери, но понимал, что у многих детей, с кем я учился, она была, а священник рассказывал, что Дева Мария — мать для каждого. Вот и…              — Это нормально, — мягко улыбнулась я, вдруг представив Малека совсем маленьким — и верящим, что эта прекрасная плачущая женщина, окружённая розами, его мать. И вдруг у меня защемило сердце — стало так жаль его… — Особенно если ты был впечатлительным ребёнком. А ты ничего не знаешь о своей родной матери? Даже примерно?              — Город маленький. — Малек ступил дальше, и я не видела его лица. — Разговоров много. Бывает, ты слышишь что-то. Пытаешься понять, так ли это… Вглядываешься в лица прохожих и думаешь о том, что каждый из них знает, кто ты, но не говорят. Отводят глаза. Избегают. Эта тайна была со мной с самого рождения — и, хотя местный священник пытался избавить меня от неё, донести, что есть на свете что-то важнее утерянного… Нет существа любопытней, чем тот, кто потерял то, что должен иметь по праву рождения.              — И… ты нашёл? — тихонько спросила я, боясь, что голос нарушит эту трепетность между нами — и его негромкую, мягкую речь.              — Узнаешь, — Малек обернулся, улыбаясь, а потом кивнул за собой. — Пойдём, Одри. Покажу тебе, что к чему.              В церкви было не так много места для прогулки, что нормально для небольших городков, но видно, что ремонт тут делали регулярно. К нам вновь присоединился неизменный отец Пропп и принялся нахваливать обстановку: тут недавно перестилали пол, там заделали трещину, в другом месте поменяли стёкла… Я почти не слушала его, а когда они с Малеком остановились у винтовой лесенки, ведущей к органу, я добрела до дверки в углу зала, почти незаметной за бархатной портьерой. Не сдержав любопытства, заглянула в неё… и увидела комнату, похожую на ученический класс. Набитая партами, впереди — доска для письма.       Хм, тут учат детей? Я толкнула дверь сильнее… и увидела ребёнка. В углу, у узкой полки, стоял мальчик: маленький, в чёрной одежде, он находился ко мне спиной и рылся в ящиках — так неслышно, что, не загляни я внутрь, не поняла бы, что тут кто-то есть.              — Привет?              Мальчик оглянулся — испуганно, быстро. Он явно не ожидал увидеть меня… но ещё больше не понимал, что делать с этим знакомством. На вид ему было лет семь.              — Привет, — мягче повторила я, улыбаясь. — Ты, наверное, местный служка? Не бойся меня, я Одри. Приехала вместе с другом к вам в гости.              Мальчик напряжённо смотрел на меня, а потом начал поглядывать за моё плечо — и я поняла, что нас обнаружили. За спиной, само собой, уже стоял Малек, сунув руку в карман брюк. А вот Пропп… выглядел так, будто вот-вот рухнет в обморок. Ей-богу, словно я заглянула в его шкаф с порнографией!              — Г-господин Синнер… — лепетал он, — это…              — Всё в порядке, — улыбнулся Малек, проходя в комнату. Мальчик невольно попятился — уткнулся спиной в ящик, сжался. — Эй, всё хорошо, приятель. Ты ничего такого не сделал. Ищешь уроки?              — Д-да, — тонким голоском ответил тот. Их разница в росте была колоссальной — и я на его месте бы тоже испугалась этого большого человека в чёрном. — Л-латынь… з-забыл…              — Всё нормально, — Малек радушно потрепал его по голове, а потом кивнул, указывая на дверь. — Пойдём, Одри, не будем пугать мальца. Местные дети редко видят незнакомых людей.              — Так тут всё ещё живут дети? — удивлённо спросила я, когда мы уже уходили из комнаты… и вдруг заметила, как мальчик, быстро взяв что-то в ящике, юркнул в соседнюю дверь. С другой стороны есть пристройка, которую я проглядела? Впрочем, спросить об этом я не успела: Пропп тут же начал извиняться во всяческих выражениях, говоря, что дети, которых тут учат, часто заглядывают без спроса, и, хотя их предупреждали, что сегодня уроков не будет, но… но… но…              Меня утомила его болтовня. Оставив Малека самого разбираться с ним, я направилась к выходу и вдруг заметила недалеко от дверей красивую мраморную кропильницу. Чистая, прозрачная вода… Прихожане должны окунуть в неё два пальца и перекреститься, прежде чем ступать дальше. Скинуть с себя мирской грех, отречься от зла. Так всегда рассказывал мне отец.              — Не верится, что когда-то ты хотел стать таким же, как он, — хмыкнула я, когда Малек наконец-то выпроводил Проппа на улицу. Мы остались наедине, пока наши голоса эхом разносились под сводами церкви. — Представить тебя тут в рясе и коловратке… трудно. Или слишком легко? Я ещё не разобралась.              Он усмехнулся, подходя ко мне.              — Знаешь, а я ведь до сих пор помню все эти ритуалы… — Малек окунул руку в кропильницу, растирая святую воду на пальцах. — Помню, как это делается. Помню, как любить Господа, как славить Его, как поклоняться Ему.              — И что же случилось, что в итоге ты передумал? — спросила я, прислоняясь к одной из колонн, и Малек обратил взгляд к амвону. Его глаза стали прозрачными, полными такой далёкой, таинственной глубины, что у меня стало больно в груди.              — Да, хотел… — протянул он, — очень хотел, Одри. Но жизнь внесла свою роковую лепту. И если Бог есть, то он жесток. А я, видно, мстителен, раз до сих пор ему этого не простил.              — Что-то случилось… здесь? — негромко спросила я. — В этом городе? В этой церкви?              Малек посмотрел на меня — и улыбнулся. Подошёл ближе, заставив вжаться в колонну, задержать дыхание… Его влажные пальцы коснулись моей щеки.              — Маленькая хитрая лиса, — ироничным шёпотом сказал он. — Всё-то ты подмечаешь. Я вижу, как блестит уголёк на дне твоих хризолитовых глаз. Уголёк, который хочет забраться ко мне в душу… Зачем она тебе? Что ещё ты хочешь там найти?              Я напряглась, но в его лице не было угрозы. Только… усталость. Может, печаль? Малек снова посмотрел на алтарь — и я ощутила что-то такое, что мне стало страшно. Что же произошло здесь, в этом городе? Как из верующего он стал частью секты? Кто отнял у него Бога? И хотя я сама давно не верила, вдруг поняла, что готова вернуться обратно. Ради него, ради нас. Только бы вытащить, вытащить его оттуда, куда он угодил…              — Малек… — прошептала я, голос дрогнул. Он посмотрел на меня, и в его глазах, таких отстранённых, струилась тоска. — Малек… поцелуй меня.              Малек слегка удивился, приподняв брови.              — Ты хочешь этого?              — Да, хочу, — я вцепилась в ворот его пальто, потянула к себе. Мне нужно было почувствовать его всем телом — что он здесь, что он существует, что он со мной, а не в отдалённой глубине своего прошлого. — Пожалуйста, пожалуйста…              Его глаза помрачнели, стали жадными. Рука неожиданно мягко легла мне на затылок — сжала волосы, словно пытаясь удержать, и Малек прикрыл глаза, прикасаясь своим лбом к моему. Я едва держалась от накрывшей меня истомы. И хорошо. Как же хорошо…              — Только не здесь, — хрипло сказал Малек, качнув головой. — Я хотел бы целовать тебя везде, где захочется, но только не здесь, Одри. Не здесь…              — Почему?.. — уже не в силах сопротивляться, я обтиралась носом об его щеку, ласкала пальцами шею, скрытую за чёрным воротом. — Тебя так волнуют правила?..              — Нет… — Малек тяжело открыл глаза, отводя их в сторону. И тут его взгляд стал враждебным и злобным — как никогда прежде. — Просто это место не заслуживает, чтобы здесь тебя целовать.              Он отстранился, резким жестом оправил пальто. Я осталась на месте: растерянная, с пылающими щеками. Малек сдержанно подал руку, и какое-то время я смотрела на неё, не зная, что делать, — в порыве упрямства хотелось просто уйти. Что за бред? С каких пор он стал таким правильным? Но, проглотив обиду, я поняла, что ссоры нам ни к чему. Не в этом городе. И протянула в ответ ладонь.              — Надеюсь, это последняя твоя отговорка, — натянуто улыбнулась я, ступая вместе с ним к выходу. — Или это часть игры? Той самой, где ты изводишь меня ожиданием, пока я не скину с себя всю одежду?              Малек рассмеялся, притягивая меня ближе.              — Ох, Одри-Одри… — он открыл дверь церкви, и на нас вылилось холодное солнце Сейнт-Хэвена. — Не строй иллюзий о моей выдержке. Я страдаю не меньше тебя.              — Господин Синнер!              Мы остановились — на улице нас уже встречали Пропп и Коннор, приветливо махая ладонями. Я вздохнула, скосившись на Малека. Улыбнувшись, он поднёс мою ладонь к своему лицу и нежно поцеловал.              — Не волнуйся, моя драгоценная. Выходные в Сейнт-Хэвене только начались.              И мы спустились со ступеней церкви.