Часть 3

Глава 16. Первая бытовая ссора (и её нелепый финал) Суббота, которую они планировали провести в лени и нежности, началась с того, что у Егора кончился хлеб. Казалось бы, мелочь. Но когда ты живёшь один и привык рассчитывать только на себя, отсутствие хлеба в субботу утром — это не просто отсутствие хлеба. Это нарушение планов, это необходимость одеваться, выходить на улицу, идти в магазин, стоять в очереди. А Рома, который проснулся в хорошем настроении и хотел просто лежать и обниматься, предложил: — Ну и не ешь хлеб. Яичницу можно и без хлеба. — Нельзя, — мрачно ответил Егор, копаясь в холодильнике. — Яичница без хлеба — это не завтрак, а издевательство. — Тогда сбегай в магазин. Я подожду. — Почему это я должен бежать? — Егор повернулся к Роме, который всё ещё лежал на кровати, укутанный в одеяло. — Ты тоже ешь этот хлеб. — Я тебя не заставляю, — Рома примирительно поднял руки. — Просто предложил. — Ты предложил так, будто я тут единственный, кто может выйти на улицу. — Что? — Рома сел, свесив ноги с кровати. — С чего ты взял? — С того, что ты лежишь и даже не шевелишься. — Я сплю! У меня выходной! — У меня тоже, между прочим! Они смотрели друг на друга с нарастающим раздражением. Егор чувствовал, что злится из-за ерунды, но остановиться уже не мог. Всё накопившееся за неделю — недосып, стресс, чужой взгляд Андрея на дне рождения, напряжение от того, что их отношения теперь на виду — всё это выплескивалось сейчас через пустую хлебницу. — Знаешь что, — сказал он, резко закрывая холодильник. — Я вообще не хочу есть. Делай что хочешь. Он прошёл в комнату, сел на край кровати и демонстративно уставился в стену. Рома молчал. Тишина тянулась минуту, другую, третью. — Я схожу, — сказал наконец Рома, вставая. — Я схожу за хлебом. И за чем-нибудь к чаю. Ты оставайся, обижайся дальше. — Я не обижаюсь, — буркнул Егор. — Конечно, нет. Ты просто сидишь и смотришь в стену. Рома оделся молча, взял куртку, кошелёк и вышел. Дверь хлопнула громче, чем нужно. Егор остался один в тихой квартире и сразу почувствовал себя идиотом. Полным, законченным идиотом. «Что я делаю? — спросил он себя. — Мы вместе всего ничего, а я уже устраиваю скандал из-за хлеба. Какой хлеб, ёлки-палки?» Он лёг на кровать, уткнулся лицом в подушку, которая ещё хранила запах Ромы — мятный, тёплый, успокаивающий. Глубоко вдохнул, выдохнул. Мысленно прокрутил разговор и понял, что Рома не виноват. Ни в чём. Он просто предложил сходить в магазин — не приказал, не заставил. Просто предложил. А Егор накинулся, как оголённый провод. «Потому что я боюсь, — понял он вдруг. — Боюсь, что всё это кончится. Что он устанет от меня. Что однажды проснётся и поймёт, что ошибся. И я провоцирую его, проверяю — уйдёт он или нет?» Егор закрыл глаза и почувствовал, как горло сжимается от отвращения к самому себе. Он не хотел быть таким. Не хотел играть в эти игры. Но страх был сильнее. Рома вернулся через пятнадцать минут. С пакетом, в котором был не только хлеб, но и свежие круассаны, джем, масло и большой стаканчик кофе с собой. — Кофе, — сказал он, протягивая стаканчик Егору. — Твой любимый, с корицей. Егор взял стаканчик, не поднимая глаз. — Спасибо. — Посмотри на меня, — попросил Рома. Егор поднял взгляд. Рома стоял перед ним — раскрасневшийся после улицы, с каплями дождя на куртке (опять пошёл дождь), с серьёзным, но не злым лицом. — Ты чего устроил? — спросил Рома тихо. — Не знаю, — честно ответил Егор. — Психанул. Из-за хлеба. — Не из-за хлеба. — Знаю. Рома сел рядом, взял его свободную руку. — Ты боишься, — сказал он. — Я вижу. Боишься, что я уйду. — Откуда ты... — начал Егор. — Потому что я тоже боюсь, — перебил Рома. — Каждый день боялся последние полгода. А теперь боюсь ещё сильнее — потому что теперь есть что терять. Егор посмотрел на их сцепленные пальцы. — И что нам делать? — спросил он. — Жить, — ответил Рома. — Просто жить. И каждый раз, когда страшно — говорить об этом. А не скандалить из-за хлеба. — А если я снова буду скандалить? — Будешь. И я буду. Мы оба будем идиотами. Но потом будем мириться. Ладно? Егор выдохнул — длинно, с облегчением. — Ладно. Они позавтракали на кухне, сидя на полу (потому что стул у Егора был один, а спорить, кому на нём сидеть, никому не хотелось). Рома мазал круассаны джемом и кормил Егора с рук. Егор пил кофе и чувствовал, как обида уходит, тает, как масло на горячем круассане. — Ром? — М? — Ты правда боишься? Рома откусил кусок круассана, прожевал, ответил: — Правда. До дрожи. Мне кажется, что я тебя не заслужил. Что ты слишком хороший, слишком красивый, слишком... мой. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что мог бы быть с кем-то лучше. — С кем, например? — спросил Егор. — С девушкой. С Ксюшей. С кем угодно. — Рома, — Егор взял его за подбородок, повернул к себе. — Посмотри на меня. Я не хочу быть с девушкой. Я не хочу быть с Ксюшей. Я хочу быть с тобой. С твоими дурацкими привычками, с твоей ревностью, с твоими страхами. Со всем, что ты есть. Понял? Рома моргнул. Его глаза блестели. — Понял. — А теперь доедай круассан и тащи меня обратно в кровать. У нас суббота. Рома усмехнулся, дожевал, допил кофе. — Есть, командир. Они вернулись в кровать, накрылись одеялом с головой и провалялись до обеда. Разговаривали, целовались, смеялись над собой — над тем, как поссорились из-за хлеба. И Егор подумал, что это, наверное, и есть настоящие отношения: не только розы и признания в любви, но и ссоры из-за ерунды, и примирения, и утренняя неловкость, и страх, который становится меньше, когда вы говорите о нём вслух. --- Глава 17. Неожиданный свидетель (или как Ксюша всё поняла) В понедельник на первой паре Егор забыл тетрадь. Абсолютно новенькую, чистую тетрадь по высшей математике, которую он купил специально, потому что старую исписал всю. Тетрадь лежала на столе дома, на самом видном месте — он помнил, как смотрел на неё перед выходом, как думал «надо взять», но взял почему-то только конспект по философии. — Твою мать, — прошептал он, шаря в рюкзаке. — Что? — спросил Рома, уже разложивший свои принадлежности. — Тетрадь забыл. — Бери у меня листы, — Рома протянул ему блокнот. — Не то. У меня все конспекты по высшей математике в той тетради. И формула, которую в пятницу давали, я только туда записал. Рома посмотрел на часы. До звонка оставалось семь минут. Глаза Егора были растерянными — он терпеть не мог, когда что-то шло не по плану. — Беги домой, — сказал Рома. — Успеешь. — А пара? — Я скажу, что ты в туалете. Или что зачётку забыл. Что-нибудь придумаю. Егор колебался секунду, потом кивнул, схватил куртку и выбежал из аудитории. Рома остался один. Он разложил тетради, приготовил ручку, сделал вид, что читает конспект. В аудиторию начала заходить группа. Кто-то садился на свои места, кто-то громко разговаривал, кто-то допивал кофе из стаканчиков. Рома поднял голову и увидел Ксюшу. Она вошла одна, без своей обычной свиты, с планшетом в руках и уставшим лицом. Заметила свободное место рядом с Ромой — то, которое обычно занимал Егор — и остановилась. — Свободно? — спросила она, кивнув на стул. Рома удивился. Ксюша никогда не садилась рядом с ним. Обычно она выбирала место в первом ряду или у окна, подальше от «шумных ребят». Но сейчас её обычные места были заняты, а больше свободных оставалось только в задних рядах. — Садись, — сказал Рома, подвинув тетради. Ксюша села, положила планшет на парту, достала ручку. Они молчали. Рома чувствовал неловкость — после того, как Ксюша сказала «поздравляю» и ушла, они ни разу не разговаривали. Она избегала их, держалась на расстоянии. И он понимал, почему. Не хотел, но понимал. — Егор где? — спросила Ксюша, не глядя на него. — Тетрадь забыл. Побежал домой. — До дома три остановки. Он не успеет. — Успеет, — сказал Рома с уверенностью, которой не чувствовал. Ксюша повернулась к нему. В её взгляде было что-то новое — не боль, не ревность, а что-то более спокойное, более взрослое. — Ты хороший парень, Рома, — сказала она. — Для него. — Спасибо? — он не понял, комплимент это или предупреждение. — Я серьёзно. Я наблюдала за вами. Ты не играешь. Ты реально его... — она запнулась, подбирая слово. — Любишь. Рома не знал, что ответить. Он смотрел на Ксюшу и видел не соперницу, а человека, который тоже мог бы любить Егора, если бы судьба повернулась иначе. Человека, который сейчас, вероятно, страдал, но не показывал этого. — Ты как? — спросил он. Ксюша удивилась. — В смысле? — Ну... ты же... — Рома не умел говорить о таких вещах. — Ты к нему... — Было, — отрезала Ксюша. — Прошло. Она сказала это так твёрдо, что Рома почти поверил. Почти. Но увидел, как дрогнули её пальцы, сжимающие ручку. — Не прошло, — тихо сказал он. — Но пройдёт. Со временем. Ксюша не ответила. Отвернулась к доске, поправила волосы. В аудиторию влетел Егор — красный, запыхавшийся, с тетрадью в руках. Он сел на своё место, не сразу заметив, что рядом с Ромой сидит Ксюша. — Успел, — выдохнул он, вытирая лоб. — Представляешь, ключи забыл, пришлось... Он осекся, увидев Ксюшу. Она смотрела на него спокойно, без улыбки. — Привет, Ксюш, — сказал он неуверенно. — Привет, Егор. Тетрадь принёс? — Да, — он показал новенькую тетрадь. — Хорошо. А то без неё ты бы ничего не записал. Егор кивнул, открыл тетрадь, начал писать дату. Рома и Ксюша сидели молча. Никто из них не знал, что говорить. В какой-то момент Ксюша взяла свой планшет и переставила его так, чтобы между ней и Егором была преграда. Маленький, почти незаметный жест, но Рома его заметил. «Она не прошла, — подумал он. — Она просто отодвинулась. Чтобы не мешать. Чтобы не смотреть». И ему стало её жаль. По-настоящему, по-человечески жаль. Потому что он знал, что такое любить без ответа. И знал, как это больно. Когда пара кончилась, Ксюша собралась быстро, не глядя на них, и вышла первой. Рома посмотрел ей вслед, потом на Егора. — Слушай, — сказал он. — А Ксюша... она тебе не говорила? — О чём? — О том, что... ну, ты понял. Егор покраснел. — Нет. Я догадывался. Но она никогда не говорила. — А что бы ты ответил, если бы сказала? Егор задумался. — Что я её уважаю. Что она классная. Но что я... — он посмотрел на Рому, — что я уже выбрал. И не жалею. Рома взял его за руку под партой. Хотя пара уже кончилась, хотя все выходили, хотя на них смотрели. Он взял за руку и не отпускал. — Пойдём в столовку, — сказал он. — Я угощаю. — Опять? — улыбнулся Егор. — Постоянно. Они вышли из аудитории, держась за руки. И Ксюша, которая ждала лифта в конце коридора, видела это. Она стояла, прижимая планшет к груди, и смотрела, как они идут — вместе, легко, будто всегда были парой. Ей было больно. Но в этой боли было что-то ещё. Что-то вроде облегчения. «Он счастлив, — подумала она. — По-настоящему. В первый раз за всё время, что я его знаю». И она улыбнулась. Не широко, не радостно — уголком губ, чуть-чуть. Но это была улыбка. Когда лифт приехал, Ксюша зашла в него одна. Двери закрылись, и она осталась в тишине — одна в кабинке, одна со своей болью, одна со своим решением идти дальше. --- Глава 18. Рома учится готовить (катастрофа на кухне) Это началось с безобидной фразы. — А чего мы всё время пиццу заказываем? — спросил Рома, листая меню доставки на телефоне. — Могли бы сами приготовить что-нибудь. Егор, который в этот момент разбирал старые конспекты, поднял голову. — Ты умеешь готовить? — Ну... — Рома замялся. — Яичницу могу. И макароны. — Макароны — это не готовка, это кипяток и соль. — А ты умеешь? — Умею, — сказал Егор с лёгкой гордостью. — Жить одному — научишься. — Тогда научи меня, — предложил Рома. — Хочу быть полезным. Егор посмотрел на него с подозрением. — Серьёзно? — Абсолютно. — И что ты хочешь научиться готовить? — Что-нибудь простое. Борщ, например. — Борщ? — Егор чуть не поперхнулся. — Ты с ума сошёл? Борщ — это не «что-нибудь простое». — Ну, тогда что посоветуешь? Егор задумался. Взгляд упал на картошку, которая лежала в сетке на кухонном столе. — Картошку научись чистить. Это база. — Картошку я умею, — обиделся Рома. — Я не полный ноль. — Покажи. Рома взял картофелину, нож и начал чистить. Через минуту от картофелины осталось меньше половины — вместе с кожурой он срезал добрую треть мякоти. — Ну... — протянул Егор, глядя на результат. — Сойдёт. — Не сойдёт, а отлично! — Рома поднял очищенную картофелину, как олимпийский факел. — Давай я покажу, как надо. Егор встал за спину Ромы, обхватил его руку своей — так, как когда-то его учила мама. Вместе они взяли новую картофелину, и Егор медленно, аккуратно провёл ножом по кожуре. — Видишь? Тонкий слой. Не торопись. Рома сосредоточенно кивнул. Его брови сошлись на переносице, язык высунулся от усердия — как у ребёнка. Егор смотрел на него и улыбался. Таким Рома ему нравился особенно — серьёзным, старательным, беззащитным в своей попытке быть полезным. Они начистили картошку вместе. Потом Егор показал, как резать лук, чтобы не плакать (намочить нож холодной водой). Рома всё равно плакал — у него были чувствительные глаза. — Ты чего ревёшь? — спросил Егор, вытирая ему щёки. — Лук, — всхлипнул Рома. — Ненавижу лук. — Терпи. Солдатом будешь. — Я уже солдат. Лук — моё поле боя. Они рассмеялись, и Рома чихнул прямо в лук. Летучие частицы разлетелись по кухне. Егор закашлялся, Рома зачихался, и оба, с красными глазами и слезящимися носами, выглядели так уморительно, что не могли остановить смех. — К чёрту борщ, — сказал Рома, отставляя кастрюлю. — Закажем пиццу. — Сдаёшься? — Стратегическое отступление, — поправил Рома. — Я вернусь. С отрядом поддержки. Они заказали пиццу. Пока ждали, Рома отмывал кухню от луковых остатков, а Егор вытирал пол, по которому разлилась вода из-под крана. Вместе они превратили маленькое кухонное безобразие в большое, но дружное. — В следующий раз, — сказал Рома, выжимая тряпку, — будем готовить что-нибудь безопасное. Бутерброды, например. — Бутерброды — это не готовка. — А ничего, что я умею, — парировал Рома. Пиццу привезли через сорок минут. Они ели её прямо из коробки, сидя на полу кухни, потому что стулья были заняты сушилкой с посудой. Рома откусил огромный кусок, запачкал щёку в томатном соусе, и Егор, не думая, слизнул соус с его щеки. — Это было... неожиданно, — сказал Рома, краснея. — Вкусно, — ответил Егор. — Что — соус или я? — Всё вместе. Они доели пиццу, вымыли посуду (на этот раз без эксцессов) и ушли в комнату смотреть фильм. Рома обнимал Егора и думал о том, что готовка — это не его. Но быть рядом с Егором, пока тот готовит — это его. И это было даже лучше, чем готовая пицца. --- Глава 19. Внезапный визит родителей (самая неловкая глава) Воскресенье началось как обычно. Рома проснулся первым, тихо выбрался из кровати, чтобы не разбудить Егора. Пошёл на кухню, поставил чайник, нарезал хлеб для тостов. Вчера они купили свежий хлеб — после той памятной ссоры Егор всегда проверял хлебницу перед сном. Чайник закипел. Рома заварил чай — Егор любил зелёный, с жасмином. Поставил две кружки на поднос, добавил печенье. Когда он вернулся в комнату, Егор ещё спал — разметавшись по кровати, обняв подушку. — Вставай, соня, — сказал Рома, ставя поднос на тумбочку. — Ммм... — простонал Егор, зарываясь лицом в подушку. — Ещё пять минут. — Чай остынет. — Тогда пей мой. — Я уже пью свой. Егор открыл один глаз, посмотрел на Рому, на поднос, на чай. Вздохнул и сел. — Ты слишком хорош для меня, — пробормотал он, беря кружку. — Это ты вчера говорил. — Повторюсь. Они пили чай, смотрели в окно на серое утро, и ничто не предвещало беды. А потом в дверь позвонили. Звонок был настойчивым, требовательным — не как у соседки снизу, а как у человека, который уверен, что его откроют. Егор удивился — он никого не ждал. Рома тоже. — Ты заказывал что-то? — спросил Рома. — Нет. — Может, курьер? — В воскресенье утром? Вряд ли. Звонок повторился. Егор встал, натянул футболку, пошёл открывать. Рома остался сидеть на кровати, попивая чай. Дверь открылась. На пороге стояла женщина — невысокая, полноватая, с короткой стрижкой и большими сумками в руках. За её спиной маячил мужчина — высокий, седой, с усами. — Сынок! — воскликнула женщина и бросилась обнимать Егора. Егор опешил. Это была его мама. И папа. Которые жили в другом городе, которые приезжали раз в полгода, которые всегда предупреждали о визите за неделю. — Мам? — выдавил он. — Пап? Вы чего? — Решили сделать сюрприз! — мама отстранилась, оглядела его с ног до головы. — Ты похудел, что ли? Не ешь ничего? — Я... вы не предупредили... — А зачем? — спросил папа, заходя в квартиру с большим пакетом. — Сюрприз же. И тут папа замер. Потому что из комнаты, на которой не было двери (Егор снял её полгода назад, чтобы повесить новую, и так и не повесил), вышел Рома. В одних трусах. С кружкой чая в руке. — Здрасьте, — сказал Рома, понимая, что прятаться уже поздно. Мама Егора перевела взгляд с сына на Рому, с Ромы на кровать (которая была разобрана на двоих), с кровати на две кружки на тумбочке. Папа поставил пакет на пол и медленно, очень медленно, скрестил руки на груди. Тишина. Гробовая, абсолютная, слышно было, как муха пролетит. — Егор, — сказала мама ледяным голосом. — Объяснись. Егор открыл рот, закрыл, снова открыл. Слова не шли. Рома стоял как вкопанный, сжимая кружку так, что костяшки побелели. — Мам, это Рома, — выдавил наконец Егор. — Мой... друг. — Друг? — переспросил папа. — В трусах? В воскресенье утром? — У нас был... сложный проект, — встрял Рома. — Мы работали всю ночь. Я забыл сменную одежду. — Работали? — мама прищурилась. — Над чем? — Над... — Рома лихорадочно соображал. — Над высшей математикой. Там... интегралы. Очень сложные. Егор зажмурился. Интегралы. Серьёзно? Он мысленно готовился провалиться сквозь землю. Папа сделал шаг вперёд, обошёл Рому вокруг, как инспектор ГАИ. Рома стоял, не шевелясь, и старался не смотреть в глаза. — Рома, говоришь? — спросил папа. — Да, Рома. — А по батюшке? — Рома... просто Рома. Папа хмыкнул. Мама опустила сумки на пол и посмотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом. — Егор, мне кажется, или ты что-то от нас скрываешь? — Я ничего не скрываю, — сказал Егор, чувствуя, как горло пересыхает. — Мы просто... мы... — Мы встречаемся, — сказал Рома. Егор резко повернулся к нему. Рома стоял, выпрямив спину, с серьёзным лицом. Он поставил кружку на пол и сделал шаг вперёд. — Я люблю вашего сына, — сказал Рома, глядя прямо на родителей Егора. — Мы встречаемся. Вместе. Уже почти две недели. Я планирую быть с ним и дальше. Если вы не против. Тишина стала ещё громче. Мама открыла рот, закрыла, села на пуфик в прихожей. Папа смотрел на Рому так, будто видел инопланетянина. — Ты... любовь? — переспросил папа. — Парень к парню? — Да, — твёрдо сказал Рома. — Любовь. Парень к парню. Это бывает. — Мы не из восемнадцатого века, — добавил Егор, собравшись с духом. — Мы знаем, что бывает. Мама закрыла лицо руками. Егор испугался — он никогда не видел маму плачущей. Но через несколько секунд она убрала руки и... засмеялась. Тихо, неуверенно, но засмеялась. — Господи, — сказала она. — Я думала, ты мне скажешь, что девушку беременную привёл. А тут... парень в трусах. И любовь. — Она вытерла глаза. — Честно говоря, я не знаю, что хуже. — Мам! — возмутился Егор. — Шучу, шучу. — Она встала, подошла к Роме, посмотрела на него снизу вверх (Рома был выше её на голову). — Ты хоть нормально его кормишь? — Я учусь готовить, — ответил Рома. — Пока не очень. — Это мы заметили. Кухня у вас как после бомбёжки. — Мы мыли, — вставил Егор. — Не до конца. Папа всё ещё стоял с каменным лицом. Он посмотрел на сына, потом на Рому, потом на разобранную кровать. Помолчал. — А это ничего, — сказал он наконец. — Что вы... вдвоём. — Ничего, — подтвердил Егор. — Ну, — папа вздохнул. — Тогда надо знакомиться нормально. Я Сергей Петрович. А это жена моя, Ирина Викторовна. — Очень приятно, — сказал Рома, протягивая руку. Папа пожал её — крепко, по-мужски. — Ты где учишься? — На IT-шника. — Хорошая специальность. Деньги будут. — Папа! — снова возмутился Егор. — Что — папа? Я про будущее. Вы же вдвоём, значит, нужно на что-то жить. Мама уже разулась и прошла на кухню. Увидела пустые коробки из-под пиццы, немытую кастрюлю, засохший лук на столе. — Так, — сказала она, засучивая рукава. — Сегодня будем наводить порядок. И готовить нормальную еду. А вы, мальчики, пока оденьтесь. В трусах ходить нехорошо. Егор и Рома переглянулись. Рома виновато пожал плечами. Егор закатил глаза. — Мам, мы взрослые люди... — Взрослые, которые не умеют мыть за собой посуду. Я сказала — одеваться! Они оделись. Быстро, молча, стараясь не смотреть на родителей. Потом весь день на кухне пахло борщом (настоящим, домашним), котлетами и свежей зеленью. Рома натирал морковку на тёрке и периодически получал советы от Ирины Викторовны. Папа чинил дверь, которую Егор так и не повесил. А Егор просто стоял в стороне и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, похожее на облегчение. «Они не прогнали его, — думал он. — Они не устроили скандал. Они... готовят обед. Для нас обоих». Вечером, когда родители ушли в гостиницу (они решили не оставаться в маленькой квартире, чтобы «не стеснять молодых»), Егор и Рома сидели на кухне, доедая оставшиеся котлеты. — Твоя мама крутая, — сказал Рома. — И папа. — Папа — да. Он долго думал, но принял. — А ты боялся? — Умирал от страха, — признался Егор. — Думал, они выгонят тебя. Или меня. — Но не выгнали. — Нет. Они помолчали. Егор взял Рому за руку. — Спасибо, что сказал. Сам. Не дал мне врать. — Не за что, — ответил Рома. — Устал врать. Хочу, чтобы все знали. Что ты мой. И ничей больше. Егор наклонился, поцеловал его — с благодарностью, с усталостью, с облегчением. — Твой, — сказал он. — Только твой. --- Глава 20. Первая ночь без сна (и утро, которое всё исправило) После визита родителей они долго не могли уснуть. Лежали в темноте, обнявшись, и смотрели в потолок. Каждый думал о своём. — Ром, — сказал Егор. — М? — Ты не боишься, что твои родители узнают? Рома молчал. Долго. Так долго, что Егор решил — он уснул. — Боюсь, — наконец ответил Рома. — Очень. — Мама? — Мама, наверное, поймёт. Она... она добрая. А отец... — Тот, который ушёл? — У меня есть отчим. Он живёт с нами. Он... он другой. Консервативный. Однажды я при нём сказал, что гей-браки — это нормально. Он назвал меня идиотом и не разговаривал три дня. Егор прижался к нему теснее. — Если хочешь, мы можем никому не говорить. Тайно встречаться. — Не хочу, — сказал Рома. — Устал прятаться. Полгода прятался от себя. Теперь хочу жить открыто. — Даже если отец... — Если отец не примет — его проблемы. Я не буду выбирать между ним и тобой. Я выбрал уже. Егор закрыл глаза. Слова Ромы грели — как одеяло, которое накинули на замёрзшего. Но где-то глубоко внутри всё равно сидел страх. Он боялся не за себя — за Рому. — Ты уверен? — спросил он. — Абсолютно. Они замолчали. Руки Ромы гладили спину Егора — успокаивающе, ритмично. Егор чувствовал, как напряжение уходит, как тело расслабляется, как веки тяжелеют. — Егор? — М? — Ты спишь? — Почти. — Я хочу, чтобы ты знал. Если когда-нибудь... Если тебе станет тяжело. Если ты решишь, что не хочешь всего этого — скажи. Я пойму. Обижусь, но пойму. Егор открыл глаза, повернулся к Роме лицом. Даже в темноте он видел его глаза — блестящие, серьёзные. — Не будет такого, — сказал он. — Никогда. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже выбрал. И не собираюсь перевыбирать. Рома выдохнул — дрожаще, неслышно. Потом наклонился и поцеловал Егора. Не страстно, как в прошлые разы. А нежно, почти целомудренно — как прощание и обещание одновременно. Они заснули под утро, сцепившись пальцами. Егору снилась весна — солнечная, тёплая, с цветущими яблонями. А Роме, наверное, снился он. Потому что утром Рома проснулся с улыбкой. А утро принесло новую неловкость. Когда Егор пошёл в душ, Рома остался в кровати и решил проверить телефон. Экран загорелся — три пропущенных от мамы. И сообщение: «Сынок, у тебя всё нормально? Ты вчера не позвонил. Мы волнуемся. Перезвони, когда проснёшься». Рома смотрел на экран и чувствовал, как внутри сжимается пружина. Он знал, что надо позвонить. Что мама ждёт. Что отчим, возможно, тоже. Но что сказать? «Привет, мам. Я сплю с парнем. Его зовут Егор, он мой одногруппник. У нас всё серьёзно»? Рома отложил телефон, лёг на спину, закрыл глаза. Решил, что позвонит потом. После завтрака. Или после пар. Или никогда. Из душа вышел Егор — с мокрыми волосами, в одной простыне, намотанной на бёдра. — Ты чего такой кислый? — спросил он. — Мама звонила, — ответил Рома. — Я не перезвонил. — Боишься? — Боюсь. Егор сел на кровать, взял телефон Ромы. — Набирай, — сказал он. — Я рядом. Рома посмотрел на него. Егор был серьёзен — ни тени шутки в глазах. Он не давил, не уговаривал. Просто предложил. Рома набрал номер. Трубку сняли после второго гудка. — Сынок! — голос мамы был взволнованным. — Ты почему не звонишь? Мы думали, с тобой что-то случилось! — Всё нормально, мам, — сказал Рома. — Просто... я не один. — В смысле? — У меня есть... — Рома запнулся. — У меня есть парень. Его зовут Егор. Мы вместе. Тишина. Рома зажмурился, готовый к крику, к слезам, к чему угодно. Но мама сказала: — Тот самый Егор, про которого ты рассказывал? С гитарой? — Тот, — удивился Рома. — Ты помнишь? — Конечно, помню. Ты о нём только и говорил полгода. — Мама помолчала. — Он хороший? — Лучший. — Он тебя обижает? — Никогда. — Он... любит тебя? Рома посмотрел на Егора. Тот ждал, затаив дыхание. — Да, мам, — сказал Рома. — Любит. — Тогда привози его знакомиться. В выходные. Я испеку пирог. Рома не мог говорить. Горло сжалось, глаза защипало. Он просто кивнул, хотя мама не могла видеть его кивок. — Хорошо, — выдавил он. — Привезём. — Я люблю тебя, сынок. — И я тебя. Он сбросил звонок. Положил телефон на тумбочку. Повернулся к Егору. — Она сказала испечь пирог, — сказал он. — Пирог. Для нас. Егор обнял его. Крепко, по-настоящему. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Вот увидишь. Рома верил. В первый раз за много лет — верил. --- Конец третьей части