Нарушенная гармония

— Что?! Вопль отчаяния Брея прозвучал так неожиданно, что Хельга невольно дернулась, словно ток прошёл по её телу, заставив её отшатнуться на шаг назад. Она зажмурилась, закрывая глаза руками, будто это могло как-то остановить происходящее, хотя понимала, что ничто в этом мире не способно изменить случившееся. Словно невидимая сила толкнула её вперёд, она пулей вылетела из помещения, скользя по холодному полу станции, ощущая каждый вибрирующий звук под ногами. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, а мысли вращались в вихре паники: «Это всё моя вина… Всё полностью моя вина… Теперь мне предстоит расплата… Я заслуживаю наказания…» Но, с другой стороны, в глубине её сознания тихо, почти неслышно, начал шептать маленький, робкий голос, едва различимый среди шума мыслей и гулкого эха её собственного страха. Этот голос был как крошечная лампочка в огромной темной комнате её разума — мерцающий, колеблющийся, но настойчивый. «Разве кто-то мог уследить за всем?» — сначала промелькнула мысль, едва оформленная, словно прозрачная паутинка, которая могла распасться от малейшего дуновения ветра. И тут же голос усилился, перебивая её панику, мягко и настойчиво, словно пытаясь достучаться через слой отчаяния: «Разве кто-то вообще способен контролировать всё? Может быть, это просто невозможно? Может, никто в истории этого никогда не делал? Разве реально держать в руках каждую деталь, каждое движение, каждую мельчайшую деталь, чтобы ничего не ускользнуло?» Мысли закрутились в спираль, повторяя себя, переплетаясь между «я виновата» и «а может, это просто невозможно», и голос продолжал, тихо и чуть слышно, пробиваясь сквозь шум, сквозь тревогу, сквозь дрожь сердца: «Я не одна… Я просто человек… Я не могу быть всем сразу… Даже если бы я хотела, я бы не смогла… Разве кто-то может? Я… я не могу… Но это не значит, что я должна сдаваться… Это не значит, что я хуже всех… Я просто человек…» И чем дольше она слушала этот шёпот, тем громче он становился в её голове, как будто маленькая искра постепенно разгоралась в пламя, освещая мрачный лабиринт её внутреннего мира, позволяя ей увидеть хоть маленькую дорогу среди завалов ошибок и сомнений. «Я просто человек… Я просто человек… Я просто человек…» — повторяла она, словно заклинание, словно мантру, пытаясь втянуть в себя хоть каплю спокойствия, хоть крошечный проблеск надежды, что даже в этом хаосе она всё ещё может что-то изменить. Она цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг, понимая, что хоть какая-то моральная поддержка у неё есть, хоть маленькое пятно света в этом океане отчаяния. Положение Кловиса давало ей определённое преимущество, конечно, но это преимущество было исключительно моральным. Он всё ещё мог бросаться колкостями, оскорблениями, словами, которые резали плоть, оставляли синяки на душе и ожоги в сердце. Он мог обвинять её во всех грехах, о которых она даже не подозревала, и делал это без колебаний, без чувства меры, словно это было естественно для него, словно это был его способ дышать. Контроль над эмоциями? Нет, его у него никогда не было. И он даже не хотел что-то менять. Потому что по его «важному, личному мнению» никто не обязан был контролировать себя ради других. Чаша доверия Кловиса к Хельге медленно, капля за каплей, почти до последней капли, истекала. И с практической точки зрения новые сотрудники нанимать было просто опасно: кто знает, кто способен справиться с таким количеством задач и такого рода давлением? Положение усугублялось тем, что руки постоянно не хватало, идей не хватало, решений не хватало. Это было словно ходить по тонкому льду в бурю — любая ошибка могла стоить слишком дорого. Брей понимал, что вариантов почти нет. Он невольно взглянул на свою руку, дрожащую и почти не слушающуюся его, и почувствовал волну мурашек, прокатившуюся по телу. Он выдохнул, глубокий и долгий выдох, как будто с каждым выдохом старался вытянуть из себя хоть каплю спокойствия. Его шаги были тяжёлыми, когда он направился в «камеру отдыха», это странное место, где, казалось, время замедлялось, где он мог хоть на мгновение закрыть глаза и позволить себе слабость, размышляя о том, что делать дальше. Он знал: Хельга — обычная девушка с необычным IQ, и никто не может уследить за всем идеально. Но любой человек мог хотя бы попытаться. И это уже что-то. В голове мелькнула мысль, едва осмелившаяся появиться: «А может, я зря на неё так? Может, она действительно не при делах?» Но он мгновенно отогнал её прочь. Это было слишком опасно — сомневаться, когда ставка была так высока. Хельга была единственным человеком на этой замёрзшей станции, единственным представителем человеческой расы, который, по его мнению, был способен хоть как-то думать и рассуждать по-человечески. И, если подумать, она была его единственной возможностью не сойти с ума — возможно, единственной, кто мог выслушать, кто мог хоть частично разделить бремя, хотя сама едва справлялась с собственным. — Интересно, как там моя Ана? — произнёс он, словно пытаясь отвлечься, словно маленькая ниточка воспоминаний о Земле, Марсе и другой жизни могла поддерживать его рассудок. — Как она ведёт дела на Марсе? Он расположился на кровати, уже пытаясь немного расслабиться, несмотря на боль в сломанной руке. Он собирался закрыть глаза хотя бы на мгновение, когда вдруг… раздался стук в дверь. Резкий, неожиданный, словно удар молота по металлу. Он тихо выругался, бросил несколько проклятий в пустоту комнаты, но это не помогло. — Ну чего ещё? — спросил он, нервно сжимая подлокотник. Ответом была тишина. И снова — стук. Его пальцы нервно сжали кнопки на панели у кровати. Когда дверь открылась, Хельга стояла там, заплаканная, переминаясь с ноги на ногу, будто сама земля под ней была неровной. Она открыла рот, но слова застряли в горле. Лишь с усилием, словно преодолевая невидимый барьер, она выдавила: — Кловис, нам нужно поговорить… — Что ты наделала? — голос Кловиса был сдавленным, как будто каждое слово давило на грудь и вызывало боль. — Ты осознаёшь, что произошло? Как ты могла это допустить? Всё, над чем мы работали, рушится! Всё, что я строил, исчезает! Хельга застыла, слова отказывались идти. Она опустила глаза, её руки сжались друг с другом, пальцы белели. Внутри всё кричало: «Ты виновата! Ты виновата! Ты не смогла уследить!» И боль эта была не физической — она была глубже, она точила душу, словно медленно, но уверенно. — Я… понимаю… — её голос едва слышно сорвался. Она боялась взглянуть на него. — Это моя ошибка… Я не могу себе этого простить… Кловис привстал, дыхание сбивалось, голос стал прерывистым. Его взгляд был настолько холодным, что казалось, можно было замерзнуть от одного взгляда. — Не можешь простить? — холодно повторил он. — А кто, по-твоему, должен был это контролировать, Хельга? Ты… Ты единственная, кому я доверяю, а ты… Ты упустила такую важную деталь. Это не ошибка, это катастрофа! Как мы теперь восстановим хоть что-то? Хельга сжала губы, сдерживая слёзы. Её лицо было тусклым и уставшим, словно она уже пережила тысячу бурь, как будто каждая клетка её тела знала боль, но не умела её выразить. — Я знаю, Кловис… и я не оправдываю себя. Я думала, что всё под контролем… что мы успеем… что всё будет хорошо… Но теперь… Я готова сделать всё, чтобы вернуть всё обратно, если это возможно… — слова давались с трудом, но решимость просвечивала сквозь страх. Он молчал. Дышал тяжело, словно каждое слово давило на него, а каждая клетка сопротивлялась довериться ей снова. Но в конце концов, он выдохнул, взгляд стал чуть мягче, хоть ледяной тон ещё держался. — Ты думаешь, всё можно исправить? — голос был тише, но не менее напряжён. — Это не просто ошибка. Ты потеряла часть нашего будущего. И хотя ты мне нужна, я не собираюсь прощать такие провалы. Сколько раз я тебе говорил — будь внимательнее! Хельга молчала. Она знала, что он прав. Она знала, что больше не может позволить себе слабость. Она должна справиться, независимо от того, как тяжело это будет. — Я исправлю… — наконец произнесла она. — Я сделаю всё, чтобы это больше не повторилось. Кловис выдохнул, ледяное выражение лица не менялось, но что-то внутри него немного сдвинулось. — Надеюсь, что ты права… Хельга осталась стоять, глаза блестели напряжением и решимостью. Она понимала, что путь будет долгим и трудным. Но она готова была идти до конца. Потому что теперь ошибаться — значит предавать себя. — Простите… Я действительно не доглядела… больше такого не повторится… — её голос дрожал. Хельга избегала взгляда, пальцы трещали от нервного сжатия. — А проект… Как же проект? Всё под моим контролем… или всё потеряно? — Проектом займёмся в любом случае. Если я начал, я не отступлюсь. Тут камеры повсюду, фреймов полно, а за пределами лаборатории — только бескрайние снежные просторы. Физически убежать некуда. Начнём с начала! — его раздражение было заметно. — Хорошо… — Хельга сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Нам нужно продумать существо… как наделить его силой Света… где взять разум… — каждое слово будто весило тонну. — Помолчи! — резко прервал Брей. — Об этом позоре никто не должен узнать. Чертежи должны быть у меня. Любой ценой. Начнём заново. Конец разговора. Хельга кивнула, понимая это без слов. Она вышла, заперев дверь, и направилась к своей каморке. — По земным меркам… — тихо начала она записывать на диктофон, чуть дрожа, — четыре целые и двадцать девять сотых астрономических единиц… Время 13:56, 9 января… Европа, Склеп Глубокого Камня… Разработка дизайна экзо с нуля… Причина: провал прошлого проекта… Участники: Кловис Брей I, Хельга Ватсон… Примерный рост — метр семьдесят пять… Пол — мужской… Класс… Она задумалась. И тут же вспомнила слова Кловиса: «Не парься с дизайном. Я не собираюсь афишировать экзо». — …Охотник… Да, охотник… Белый… Жёлтые глаза… Отличительных меток нет… Состоит из чистой энергии Света и металла… Без человеческих черт, кроме разума… — Хельга писала и мысленно повторяла, будто заклинание, надеясь, что этим искупит свою вину. «Надеюсь, Кловис оценит мои старания…» — мысленно повторяла она, и слово за словом, словно капли дождя, стучало по стеклу её сознания, образуя рябь мыслей, которая расходилась кругами, пересекалась, сталкивалась и снова расходилась. Каждое повторение звучало чуть иначе, менялось оттенком, то тревожно, то отчаянно, то почти с упрёком к самой себе: «Надеюсь… надеюсь… надеюсь… пусть он увидит, пусть хоть кто-то увидит, как я стараюсь, как я пытаюсь… пусть он почувствует хоть маленькую искру того, что я вложила, что я сделала…» И тут же добавлялась вторая строка внутреннего монолога: «Я должна искупить свою вину любой ценой… любой ценой… любой ценой…» — слова катились одно за другим, словно камни с обрыва, громоздились друг на друга, обрушиваясь на разум и сердце одновременно. Каждое повторение было и как наказание, и как обещание самой себе. Она ощущала, как каждая клетка её тела, каждая мышца, каждое нервное окончание будто пропитываются этой решимостью, словно тело само стремится сделать шаг к исправлению ошибки, даже если ум ещё дрожит и колеблется. С каждым «я должна» дыхание становилось чуть быстрее, чуть более прерывистым, но в то же время внутри возникало странное ощущение тепла, почти как если бы маленький огонёк решимости загорелся внутри груди, разгораясь медленно, растекаясь по рукам, по спине, по ногам, наполняя её неистовой энергией действия. Сердце билось ритмом, который одновременно пугал и успокаивал — как будто оно пыталось выстроить собственную мелодию силы и страха, и каждая его трепетная волна, каждый удар по венам говорили: «Ты можешь… ты должна… ты справишься…» Мысли и ощущения переплетались, смешивались с воспоминаниями о прошлых ошибках, с сожалениями и надеждой, с паникой и решимостью. Она мысленно повторяла снова и снова: «Надеюсь, Кловис оценит мои старания… я должна искупить свою вину любой ценой…» — словно заклинание, словно мантру, которую нельзя забыть, нельзя промахнуть, нельзя нарушить. И с каждой новой повторной мыслью она ощущала, как тело само наполняется готовностью действовать, как будто сама ткань её существа подстраивается под это внутреннее обещание, растягивается, тянется к цели, к искуплению, к возможности исправить всё, что было потеряно. Всё вокруг становилось второстепенным: холод станции, гул приборов, свет ламп — всё растворялось в этом потоке мысли, в этом бесконечном повторении, в этом бесконечном внутреннем обещании, которое теперь стало её частью, её дыханием, её сердцем, её плотью. И пока она мысленно шептала эти слова, «Надеюсь, Кловис оценит мои старания… Я должна искупить свою вину любой ценой…», каждая клетка её тела, каждая капля крови и каждый нервный импульс становились живым доказательством того, что она готова идти до конца, что она не позволит себе ошибиться вновь, что она — целое, которое готово бороться с хаосом, с ошибкой, с самой судьбой.