Фиолетовый

Сеню хоронили в закрытом гробу. Стоя рядом с ним, она впиралась взглядом в чёрную глянцевую крышку, где отражалось её заплаканное, безжизненное лицо. Время замерло между реальностью и самым страшным ночным кошмаром. Казалось, если посильнее себя ущипнуть, то картинка посыпется и провалится в тартарары. Этого просто не могло быть. Сеня не мог умереть. Он бы ни за что не оставил её одну. Она смотрела в глянцевую черноту и проваливалась на дно своего отчаяния. Она не могла его отпустить. Не могла осознать и смириться с потерей. Не могла по-настоящему проститься с мужем, так и не узнав, что с ним сделали эти люди. Вцепившись дрожащими пальцами в глянцевую крышку гроба, она попыталась её приподнять, но убитый горем свёкр накрыл её ладонь своей. — Варя, не надо, — вкрадчиво попросил он. — Я должна его увидеть! Вы не понимаете — я должна… — срываясь в истерику, выла девушка, лишь крепче цепляясь за крышку гроба, и её хрупкие ногти ломались о глянцевый тлен с тихим, застревающим в ушах треском. — Варя, там просто месиво. Легче тебе не станет… — Какое тут облегчение?! Я должна знать наверняка. Я хочу видеть, что с ним сделали! — кричала она в разъеденные солью глаза пожилого мужчины. Встретив её обезумевший взгляд, свекр понял, что все уговоры бессильны. Вместо пустых слов он помог невестке распахнуть гроб, чтобы она в последний раз увидела человека, с которым собиралась разделить вечность. Она увидела труп, источавший сладковато-металлический запах. Он лежал в свадебном тёмно-синем костюме с тонкими диагональными полосками. Грудная клетка была вдавлена внутрь — смята одним сильным ударом. Левое плечо раздроблено и неестественно выгнуто в сторону. Голова, точнее то, что от неё осталось, замотана в плотную белую ткань, больше похожую на мешковину. Она смотрела и не узнавала в этом изувеченном теле мужчину, знакомого до каждого сантиметра кожи. Присев на колени рядом с распахнутым гробом, она взяла его за руку. Пальцы парня отвердели, словно покрылись коркой нетающего льда. На тыльной стороне ладони, на пару сантиметров ниже запястья, была маленькая рыжая родинка. Слёзы побежали по её лицу. Это не сон и не ошибка. Это действительно Сеня. Она коснулась его ледяных пальцев трепетным поцелуем, словно ещё была надежда отогреть остывшее тело. Это не помогло. Она ничего не изменила и никогда не могла изменить. Она, как безвольная кукла, лишь молчаливо сносила удары судьбы. Этот удар оказался решающим. Они всегда были вместе, но когда небо над ним разверзлось и снаряды стали падать на голову, он остался совсем один. Рядом не было никого. Только смерть и нестерпимая боль, сильным ударом смявшая его горячее сердце. Они были вместе, когда грохотали взрывы и стёкла резали ему спину. Она была рядом, когда они бежали через всю страну. Когда вокруг горели дома. Когда они объезжали подбитые танки и в воздухе пахло палёной человечиной. Всё это время ему тоже, наверное, было страшно. Страшно ничуть не меньше, чем ей, но он всегда оставался невозмутим. Он всегда знал, что нужно делать дальше. Или ей казалось, что он знает. Может, он тоже был растерян и напуган, но не подавал вида, чтобы в потерявшем равновесие мире жена и дети не сомневались хотя бы в нём. Она уже никогда не узнает, что было на самом деле. Просто, когда он умирал, её не было рядом. В самый страшный момент она оставила его одного. — Лучше бы мы погибли вместе, — прошептала она, сжимая его навсегда окаменевшую руку. — Варя, что ты несёшь?! — возмутилась её сестра. — Как мы будем жить без него?!.. Да как… — Варя, успокойся. Вставай, — её потрепали по плечу. — Нужно закрыть гроб. Дети смотрят и слышат… Дети. Это слово отчаяньем вгрызалось ей в мозг. Что с ними будет? Она должна позаботиться о детях. Теперь, когда Сени нет, ей придётся справиться в одиночку. Она не знает, как, но она должна это сделать. У неё нет выбора. Потому что больше некому. Те, кого называли врагами, могли отнять у неё все — землю, свободу, родной язык, но всё равно не смогли бы лишить её надежды и жажды жизни. Только враги не стали размениваться по мелочам и отобрали у неё главное. Единственное, за что она так долго держалась. Сеня говорил, что все раскаявшиеся заслуживают прощения, но она так и не смогла простить, сколько бы они не каялись. Когда начались суды, она решила посмотреть на тех, кто стирал её город с лица земли, кто, отступая, пытался забрать с собой побольше человеческих жизней. В глубине души она отказывалась верить, что они тоже люди. Она ждала, что у них будут рога, хвосты и копыта, но нет — они все были очень человечны. Встретив таких на улице, вы бы не за что не разглядели массовых убийц. Больше всего ей запомнился один младший офицер. Он был среднего роста, кареглазый, смуглявый, чернобровый. Наверное, ровесник Сени. На нём была мятая форма с сорванными погонами. Он смотрел на толпу, готовую его растерзать, потерянно, но без всякого страха. Он как заведённый повторял: «Мне очень жаль, но я не могу вернуть ваших близких». Она хотела, но не смогла ему поверить. Он получил десять лет заключения. За хорошее поведение он вышел из тюрьмы, отбыв половину срока, а Сеня навсегда остался гнить в земле. Она не видела в этом никакой справедливости. Нет, она вовсе не хотела закатать смуглявого офицера в бетон. Она просто хотела, чтобы ей вернули мужа. Как они могли так играюче отнимать жизни, если не умели их возвращать? Она так и не смогла простить. Она знала, что нужно, что Сеня бы обязательно всех простил, но только она не Сеня. В ней никогда не было этой доброты и благородства. Её душу заполняли боль и чернота. С годами эта тьма только разрасталась и, захватив её полностью, превратилась в болезнь. Она так долго жила воспоминаниями о былом счастье, что болезнь стала забирать у неё самое ценное — память о человеке, с которым она хотела разделить вечность. Она хотела умереть. Она мечтала о смерти, как об избавлении, как о возможности снова обрести покой и заполнить душевную пустоту. Только болезнь оказалась коварной. Она забрала у неё память, лишь в самую последнюю очередь добравшись до тела. Она потеряла всё, чем отчаянно дорожила, но до сих пор осталась жива. Кажется, на небесах знали толк в чёрном юморе. Она сидела на лавочке во внутреннем дворе богадельни, вдыхая свежий осенний воздух. Ласковый ветер беззлобно гонял по мощёным дорожкам опавшие листья, словно вдыхая в них новую жизнь. Небольшой фонтан извергал из себя слабые струи воды, и в свете осеннего солнца в фонтане мерцала едва различимая радуга. Собирая с газона опавшие яблоки, пожилая незнакомка тихо напевала: «Наверно, я до срока стала старой, а только в этом нет твоей вины. Какой бы мы красивой были парой, мой милый, если б не было войны…» Было хорошо и спокойно. Сдаваясь в руки осени, мир постепенно отмирал, чтобы уступить дорогу новой жизни и новой весне. Всё же её отправили умирать в хорошее место. Свежий воздух вдали от городской суеты, отдельная палата, заботливый персонал и терпимая, иногда даже вкусная еда. На самом деле, ей здесь нравилось. Она ни в чём не винила своих отпрысков. Дети просто не справлялись. Она могла выйти в магазин и заблудиться. Могла забыть кастрюлю на плите. Могла съесть испорченную еду. Порой она даже забывала помыться или принять лекарства. Юра много работал и часто гастролировал. Леся поступила в университет и порой ей приходилось учиться допоздна. К тому же они молодые, им хочется погулять и отдохнуть. Они не могли денно и нощно сидеть возле теряющей разум матери. Она сама не желала им такой судьбы. Она никого не винила. Так распорядилась жизнь. По мощёной дорожке, петляющей между увядающих клуб, ритмично застучали каблучки. Взмахнув длинными светлыми волосами, молодая миниатюрная девушка, присела на скамейку рядом с ней. — Привет, мам, — сказала она и постаралась выдавить из себя улыбку. — Юра мне всё рассказал. Надеюсь, теперь тебе лучше. Я же говорила — когда ты ничего не помнишь, тебе спокойнее. Женщина обернулась к дочке. Она и правда была больше похожа на неё, нежели на отца. Только глаза выдавали их родство: глубокие, тёплые, зелёные. — У тебя по-прежнему его взгляд, — улыбнулась она. Леся нахмурилась, напряжённо разглядывая плескавшуюся в фонтане воду. В тонких струях, едва различимо продолжала мерцать радуга. Кажется, это её добило. — В детстве ты всегда говорила, что папа живёт на радуге, — не сдержавшись, выпалила Леся. — Я не знаю, как ты это придумала и почему нести эту чушь было проще, чем сказать правду. Почему ты никогда со мной не говорила? Ни про бомбежки, ни про отца, ни про что! — с болью выдохнула дочка, словно каждое слово приходилось насильно вырывать из глотки. — Когда я была маленькой, я не понимала, почему папа живёт не с нами, а на грёбаной радуге! Знаешь, как я на него злилась? Потом я подросла и всё поняла. Поняла всё, о чём со мной упорно молчали, но, знаешь, эта злость никуда не ушла. Все повторяли, что он был замечательным человеком, что он безумно меня любил, что спас мне жизнь, а я слушала и всё равно злилась, уже не понимая, отчего. Леся опустила голову. Её руки и губы дрожали. Ей было тяжело говорить, но она понимала: если не сейчас — то уже никогда. Она хотела отпустить в последний путь не только родную мать, но и все невысказанные чувства. — Все хотели видеть во мне его продолжение, а у меня никогда не получалось на него равняться. Он был самым умным, самым добрым, самым красивым, а я всегда не дотягивала. Нет, ты мне ничего не говорила, но смотрела на меня так, словно я твоё главное разочарование, а вот бабушка, дедушка, тётя, ваши друзья… — она опустила голову ещё ниже, словно прогибаясь под неизбежное. — Может, он и правда был самым замечательным человеком, а может, после смерти всё ненужное забылось и отец превратился в ангела во плоти. Я его не помню. Совсем. Я даже представить не могу, какой он на самом деле. Мне бы, наверное, хотелось, чтобы вы просто придумали его идеальным, а он был обычным земным человеком, но… Глупо обижаться на то, что кто-то лучше тебя. Возможно, когда-нибудь потом я сама стану лучше и смогу немного с ним сравняться, а пока я просто злюсь, — она замотала головой, словно хотела отогнать от себя неприятные, но такие прилипчивые мысли. — А знаешь, на что я злюсь больше всего? — спросила девушка. — Отец забрал у нас тебя. Только забрал не до конца, и ты осталась где-то на грани между жизнью и смертью. Ты всегда о нас заботилась, ты нас любила, ты нас защищала. Ты тряслась над нами даже больше, чем нужно, но всегда была рядом только наполовину. Я хотела, чтобы ты улыбалась, а ты даже улыбалась так, словно винила себя, что можешь радоваться без него. Мне было обидно. За тебя, за себя, за Юру, — Леся со злостью вцепилась в свой кардиган. — Ты была не рада, что осталась в живых. Ты тоже хотела умереть, но мы держали тебя здесь. Как будто мы были твоей обузой. Знаешь, как ужасно расти с этим чувством? Я понимаю, что ты не виновата — тебе тоже было тяжело, и, наверное, никто не виноват, но было ужасно думать, что мы делаем тебя несчастной. Всё получилось так сложно и так запутанно, но теперь… — она задумчиво выдохнула, словно не хотела заканчивать фразу, — …теперь ты можешь быть свободной. Я буду скучать, буду помнить и плакать, но я справлюсь. Тебе больше незачем здесь оставаться. Ты можешь идти к нему. Он всё ещё ждёт тебя на радуге. Замолчав, она опустила глаза, спрятав руки в глубоких карманах своего кардигана. Выражение её лица стало непроницаемым. Понять, что она думает, казалось невозможным. Впрочем, она всё уже сказала. Больше не осталось ни слов, ни чувств. — Становится прохладно, — сказала Леся, встав на ноги. — Нужно отвести тебя в палату. Вставай, я помогу, — она взяла мать за руку чуть выше локтя и помогла ей подняться со скамейки. Она терпеливо придерживала женщину, пока та, едва переставляя ноги, плелась по узкой мощёной дорожке. На полпути женщина обернулась, посмотрев на радугу, ещё мерцавшую в солнечном свете, среди струй воды. Он ещё ждал её там. Он никогда их не бросал. Он всегда появлялся после дождя. Она знает. И дети знают. Это всё делало проще. «И снова ты протягиваешь руки, зовёшь из невозвратной стороны. Да разве мы прожили б друг без друга, мой милый, если б не было войны…» — продолжала заунывно напевать пожилая женщина, складывая яблоки в пластмассовое ведёрко. Дочка посадила её на постель в чистой, пахнущей свежестью и кварцем палате. Леся помогла матери снять обувь и подошла к приоткрытому окну, пытаясь его захлопнуть. В комнату заглянул молодой врач и окликнул её по имени. — Я скоро вернусь, — отмахнулась она и, оставив незакрытое окно, вышла в коридор. В спешке девушка прикрыла дверь недостаточно плотно. Женщина слышала весь их бесхитростный диалог. — Юра говорил, что у мамы было небольшое просветление. Она вспомнила войну и опять отказалась спать… — К сожалению, было, — отвечал низкий мужской голос. — Мы полагали, что её мозг для подобной реакции слишком повреждён, но сильный стресс спровоцировал кратковременную ремиссию. Только вы должны понимать, — молодой врач на мгновение стушевался. — Это трудно принять, но все улучшения имеют непродолжительный характер. Лечения нет и выздоровление невозможно. Всё, что мы можем — бороться за качество её жизни, сделав кончину менее мучительной… — Сколько ей осталось? — При должном уходе — полтора, два, в лучшем случае три года. Она полностью утратит речь, её парализует, она не сможет глотать и закрывать глаза, и в конечном итоге у неё откажут органы дыхательной системы. Она умрёт от гипоксии. Я понимаю, это звучит жестоко, но вы должны знать, что вас ожидает. Я объяснял это Юрию Арсеньевичу и должен объяснить вам… Леся что-то отвечала. Голос её звучал спокойно и сдержанно. Она привыкла и смирилась. Она уже простилась с матерью и отпустила её. Она сделала это вовремя. Когда мать ещё могла её услышать и даже понять. Женщине нечего было сказать напоследок. Она сделала для своих детей всё, что было в её силах. Вся её жизнь была одним бесконечным высказыванием любви. Она берегла их, защищала, воспитывала и заботилась, потому что больше было некому. Она давно закрыла свой долг, а теперь лишь накапливала долги перед ними. Бесконечно мотаясь из города в пригород, подтирая ей сопли и слюни, её дети не жили собственной жизнью, донашивая жизнь своей безнадежно увядающей матери. Погрязнув в тумане, она потеряла своё время и отбирала время, отпущенное им. Дальше так продолжаться не могло. Она должна уйти. Уйти сейчас, пока она ещё помнит. Пока она чувствует. Пока может управлять своим медленно, слишком медленно умирающим телом. Облокотившись на тумбочку, она привстала с постели, опустив босые ноги на холодный, пропахший хлоркой пол. Собрав воедино все оставшиеся силы, она сделала пару вымученных шагов. Дёрнув за белую ручку, она широко распахнула окно, и стоящие на подоконнике рамки с фотографиями с грохотом повалились вниз. По полу разлетелись осколки стекла, почти как восемнадцать лет назад. В палату свежим дыханием впорхнул осенний ветер. На улице начал накрапывать слабый дождь. Через облака на город падали яркие солнечные лучи, и в небе разверзся радужный мост. Он её ждал. Она улыбнулась. Из последних сил она сумела забраться на высокий подоконник и, высунув голову в окно, камнем полетела вниз — к долгожданной свободе и избавлению. Она снова стояла на зелёном лугу у кромки бесконечного водоёма. У её ног распростёрлась радуга. Больше не думая ни о чем, ни капли не сомневаясь и ничуть не сожалея, она сделала шаг вперёд, в зовущую неизвестность. Окутанный солнечным светом, он ждал на середине пути. Его белые одежды развевались от слабого ветерка. Тёмные кудри едва касались широких плеч. За его спиной были сложены огромные крылья. Над головой сиял нимб. Глядя на неё самыми добрыми, самыми зелёными глазами, он улыбнулся и распахнул руки. Бросившись к нему в объятия, она прижалась щекой к золочёной кирасе и прошептала в крепкую грудь: — Я всегда знала, что ты — ангел…