Синий

Проснувшись, она лежала на боку и вглядывалась в широкую спину мужа. Лучи рассветного солнца пробирались сквозь плотные шторы, скользя по обезображенной войной коже. Вся она была испещрена неглубокими шрамами. В тёмных кудрях парня уже начали серебриться первые седые волосы. Война, словно оспа, оставила на нём отпечаток, но всё равно не смогла его испортить. Даже напротив, седина и шрамы придавали ему новой, незнакомой прежде красоты. Спустя столько лет она не переставала в него влюбляться. Иногда она думала: что могло случиться, войди он в детскую комнату всего на пару секунд позже? Не успей прижать дочку к обнаженной груди? По коже пробегала дрожь. Они могли навсегда потерять Лесю, но он оказался куда прозорливее, сильнее и умнее, чем она могла представить. До войны она даже не думала, что он может быть таким бесстрашным и рассудительным. От него исходила настолько глубинная мудрость, что она никак не могла выразить своего восхищения. Ей не хватало слов. От восторга спирало дыхание. Его красота всегда была особенной, но лишь теперь она раскрылась в своей полной мере. Сейчас он был прекрасен, как никогда прежде. Война, как великий проявитель, показывала суть вещей и явлений. Война раскрывала людей с неожиданных сторон. Во многих она проявляла звериные черты и волчью натуру, а в нём лишь подсветила добро и человечность. Охваченная восторгом, девушка протянула руку к его плечу и подушечками пальцев провела по шрамированной коже. Они выжили и остались невредимы только из-за него. Когда весь мир рассыпался на части, он сумел отыскать в себе невероятное мужество и здравомыслие. Когда было непонятно, чем закончится каждый новый день, он водрузил себе на плечи все заботы и всю ответственность. Было нелегко, но он не прогнулся под тяжестью этого груза. Она не сумела ему помочь. Когда началась война, она сама стала беспомощной, как ребёнок. Она превратилась в обузу, но он никогда упрекал за слабость. Он никогда не срывал на супруге свои усталость и злость. Никогда не пользовался её беззащитностью. Он всегда был гораздо лучше, чем она того заслуживала. Она решила, что теперь всё будет иначе. Она станет гораздо сильнее, сдержаннее и твёрже. Она будет для него надёжной опорой и крепким тылом, потому что он не сможет вечно нести эту ношу. Она станет для него женой, которой он был по-настоящему достоин. — Спасибо, — прошептала она, покрывая его плечи и спину тёплыми поцелуями. — Спасибо, что ты нас спас. Проснувшись, он ничего не сказал, вместо ответа сжав её руку в своей ладони. Война не закончилась, но сводки с фронта уже не вселяли ужас, став для горожан утешением и надеждой. Враг медленно отступал, нехотя освобождая захваченные города. Отчаяние схлынуло. Жизнь понемногу начала возвращаться на рельсы мирного времени. Казалось, что самое страшное осталось позади. — Давай, когда война кончится, заведём ещё одного ребенка? — сбросив с себя пелену сна, предложил Сеня. — Чего это вдруг? — удивилась девушка. — Ну… — протянул он. — Мы ещё молодые, здоровые. Силы у нас есть, а деньги будут. Просто… В мире слишком много плохих людей. Хочется, чтобы хороших стало больше. Хочется, чтобы любви было много. Хочется эту любовь дарить. Стольких людей не стало, и теперь кто-то должен прийти им на смену, чтобы спасти всё, что у нас осталось. Чтобы мир, который мы построим, был гораздо лучше, чем раньше. Иначе зачем это было? Столько жертв, столько разрушений. Это не должно стать не напрасным. Это должно сделать нас другими: добрыми, понимающими и милосердными, что ли… Сеня, как всегда, оказался прав. Мир после войны действительно станет лучше, гуманнее и безопаснее, чем был до неё. Только он этого уже не увидит. — Мама, — жалобно попросил Юра, присев рядом с женщиной на край постели. Неуклюже потупив взгляд, он сложил руки в замок. Он не знал, как начать непростой разговор, но знал, что разговора не избежать. Не поднимая глаз, она водила карандашом по полотну белой бумаги. Ослабевшей, утратившей твёрдость рукой, она из последних сил пыталась рисовать. Было всё равно, что — главное, чем-нибудь себя занять, не позволив склизкому туману вновь захватить разум. Она всё вспомнила и теперь не должна забыть. — Мама, — настаивал Юра и, пытаясь привлечь внимание женщины, положил руку ей на плечо. — Пошли уже третьи сутки. Так дальше нельзя. Тебе нужно поспать. — Я не могу, — возразила она, коротко посмотрев на сына. — Я… Я всё вспомнила. Если я засну, всё в моей голове… Всё погаснет. Снова придёт этот туман. Я не могу спать. Он близко. Он заползает в мозг, и мысли становятся, как желе, но я могу… Я могу это задержать. Юра, я помню. Я знаю, что с нами случилось… — Мама, — он виновато опустил растревоженный взгляд, словно не хотел продолжать мысль. — Ты не знаешь, точнее, не помнишь, но раньше так уже было, — усилием воли Юра заставлял себя говорить. — Тебе и раньше становилось лучше. Мы сначала радовались, но потом ты не спала, начинала говорить про туман и тебя накрывал психоз. Ты становилась опасна. Для всех. Даже для себя. Тебе нужно выспаться... — Юра… Ты не понимаешь — я помню, — пыталась убедить его женщина. — Ошибаешься, мама, я всё понимаю, — улыбнулся парень, но в его глазах заблестели слёзы. — Мне самому нравится, когда ты такая. Это приятно, когда ты смотришь на меня и узнаёшь, — Юра осёкся, — но это временно. С каждым разом твои просветления всё короче. Тебе нужно выспаться, иначе станет только хуже. Хуже для всех. — Ты не понимаешь! — Нет, мама, — Юра деловито покачал головой. — Это ты не можешь понять. Мы обречены, и наш крест придётся волочить до конца. Ничего не остановить. Это чертовски выбивает из колеи, правда? Я помню это чувство. Я ничего не могу сделать, — он отвёл взгляд, — но теперь хотя бы попытался. От этого спокойней. Прости меня, пожалуйста. Встав с места, он направился к выходу и, замерев рядом с девушкой в белом халате, перекинулся с ней парой обрывистых фраз. Голос парня казался тихим и сломленным. Он обернулся, заглянув в осознанные глаза матери. Он хотел запомнить её - такой, и не разгибая спины, вышел из палаты. В руках девушки словно из ниоткуда появился шприц. Двери снова распахнулись, и в комнату завалилось двое крепких мужчин. Их шаги отдавались в ушах гнетущим гулом. Синий карандаш и листы разрисованной бумаги повалились на пол. Она пыталась вырваться, но крепкие руки прижали её к постели, и холодная тонкая игла вошла в прозрачно-синюю вену на сгибе локтя. Мир перед глазами поблек. Всё снова начал затягивать туман, но даже в нём она слышала голоса собственных детей, голос телевизионного диктора и взрывы, раздающиеся где-то вдалеке. Раньше она мечтала навсегда забыть этот день, но теперь память о нём обрела особую цену. Теперь она знала, как важно помнить всё до мельчайших подробностей — до стеклянной крошки в его волосах, до цвета пионов, до звука, с которым золотое кольцо покатилось по полу, и до маленькой рыжей родинки на тыльной стороне ладони. Теперь она вспомнила. Это был канун нового года. На работе не выписали премию, Леся сильно разболелась, а Юра плохо закончил учебную четверть, но после начала войны всё это казалось мелкими, незначительными трудностями. Главное, что больше не слышно взрывов и стены домов уже не пробивало осколками снарядов. Сеня уехал забрать новогодние подарки для детей и супруги. Она осталась дома резать праздничные салаты. По телевизору передавали последние сводки с фронта. На полях сражений наступало затишье. Силы обороны и неприятель готовились к праздникам. Всем требовалась небольшая передышка. Боевые действия в зимний период ненадолго затихали. Вести войну в холода было тяжелее обычного. Это она уяснила, как отче наш. За последние два года она научилась разбираться в том, как людям легче убивать друг друга. Леся плакала. У неё поднялась температура, и лекарства уже не справлялись с жаром. Настенные часы напряжённо тикали. Мужа не было слишком долго, и от живота к груди невольно поднималась тревога. Взяв в руки телефон, она набрала номер мужа. Он не поднимал трубку, и гудки звучали особенно зловеще, лишь распаляя необъяснимый страх в её душе. Леся рыдала всё истошней. Самообладание начинало подводить девушку. — Юра, успокой сестру! — воскликнула она, вновь набирая знакомый до каждой цифры номер. — Где носит вашего отца?! — со злостью выпалила девушка, поднося телефон к уху. Земля под ногами задрожала. За окном раздалась череда громких взрывов, и смартфон невольно выскользнул из рук, с гулким стуком ударившись о пол. Они давно не слышали этих звуков. Редкие обстрелы ещё накрывали деревенские окраины, но тогда звук был гораздо тише — едва различим в городской суете и какофонии размеренной жизни, а сейчас взрывы были и ближе, и сильнее. Испугавшись, Юра схватил младшую сестру и, покрепче прижав её к себе, быстро заполз под стол. Он точно знал, что нужно делать, оказавшись под обстрелом. Дети привыкали к войне гораздо быстрее взрослых. Она не стала успокаивать сына — под столом сейчас было куда безопаснее. Поднявшись с места, девушка на ватных ногах подошла к окну. На улице царил покой и сумрак, только стёкла дрожали от раздающихся вдалеке взрывов. Сверкая проблесковыми маячками и сигналя сиреной, мимо промчалась машина скорой помощи. Наконец эти пугающие хлопки заглохли. Она смотрела вдаль, поверх бесконечных крыш многоэтажек, запорошенных снегом. Сердце гулко и безысходно билось о грудную клетку. Она уже знала — случилось нечто непоправимое, но ей никак не удавалось выразить или просто осознать своего безнадёжного чувства. Спустя пару часов, когда ей позвонили с незнакомого номера, и скупой мужской голос в телефонной трубке равнодушно обратился: «Варвара Вишневецкая?», она уже всё поняла. Она знала, что ей хотят сказать, но до последнего не хотела признавать неизбежного. Казалось, что такого просто не может быть. Ей не стали показывать тело — сказали, что там не на что больше смотреть. На опознании ей сунули в руки полиэтиленовый пакет с вещами: мобильный телефон с разбитым экраном, ключи от машины и квартиры, погнутый нательный крестик, золотое обручальное кольцо с гравировкой на внутренней стороне. Этот скромный набор — всё, что осталось от её супруга. Всё, что осталось от человека, который всего день назад дышал, говорил, улыбался и собирался жить дальше. Они его убили. Бесконечно отступая, охваченные злобой и жаждой мщения, они сбросили на праздничный город целую лавину нерастраченных боеприпасов. Просто для того, чтобы напомнить — мы ещё на вашей земле. Чтобы люди не расслаблялись ни на минуту, чувствуя их стальное присутствие, вцепившееся в горло города. В этом не было никакой стратегической необходимости — десятки снарядов упали в историческом центре, далеко от любых военных объектов. Это была жестокость ради жестокости. Убийство ради самого факта убийства. За одну секунду не стало тринадцати человек. За одну секунду не стало Арсения. Они убили, возможно, последнего человека, который продолжал видеть в них людей. Того, кто до последнего искал в них человечность. Они знали, что не правы. Они проигрывали развязанную ими войну и потому мстили за собственное несовершенство, уничтожив самого совершенного человека на этой бренной земле.